Слепая икона
Утром Морана проснулась от запаха масла.
Не от того, что использовали для жарки — нет, это было нечто другое: густой, насыщенный аромат льняного масла, смешанный с благовониями. В ноздри ударил странный привкус кадильного дыма, будто она проснулась не в разрушенной церкви, а в погребальном зале. Ронана рядом не было.
Она медленно встала, чувствуя, как ноет тело. Линия позвоночника будто горела — словно что-то внутри выгибало её изнутри, как пальцы, играющие на ломаной арфе. Она нашла его у алтаря. Перед ним стоял новый холст. Гигантский. Почти во всю стену. Белый, как саван.
— Что ты делаешь? — прошептала она.
Он не сразу ответил.
Только продолжал медленно водить кистью по поверхности, будто разговаривал с ней молча. В его глазах было то же выражение, с которым в церкви молятся к святым, надеясь, что они всё ещё слышат.
— Это будет икона, — сказал он наконец. — Только не для молитвы.
— Для чего тогда?
Он обернулся.
— Для поклонения тебе.
В следующие дни он почти не разговаривал.
Ел мало. Почти не спал. Всё время — только у холста. Кисти в его руках дрожали, но мазки были точными. Образ вырастал на полотне, как будто не он писал — а кто-то водил его рукой.
— Кто это? — спросила Морана, когда начала различать очертания лица.
— Ты, — ответил он просто.
— Я?
Он кивнул.
— Но... у неё на лбу — рана.
— Да.
— И глаза... слепые.
— Потому что ты не видишь, кто ты на самом деле.
Её образ на иконе был тревожно точным.
Пепельные волосы. Лицо — будто вырезанное из тоски. Но главное — глаза. Они были молочно-белыми. И слепыми. И в них — что-то нечеловеческое. Тишина. Вечность. Проклятие.
Однажды, ночью, она не выдержала.
— Почему ты рисуешь меня мёртвой? — спросила. — Я жива, Ронан. Я ещё дышу.
Он медленно обернулся.
— Потому что ты никогда не была живой.
Она хотела уйти.
Убежать от холста, от этой гнилой церкви, от него. Но что-то удерживало. Может, страх.
Может, чувство вины. Может, та самая тьма, что теперь шевелилась под кожей.
— Ты не понимаешь, Морана, — сказал он однажды. — Ты — не просто человек. Ты — узел. Завязка чего-то древнего. Я это чувствую, когда прикасаюсь к тебе. Как будто во мне начинает гореть что-то, что спало веками.
Икону он завершил через девять дней.
На ней была она. С руками, вытянутыми вперёд. Из пальцев капала кровь.
На груди — трещина, как по старой статуе.
А за её спиной — стая чёрных ворон, устремлённых в небо.
— Это не икона, — сказала она, глядя на законченное полотно. — Это надгробие.
Ронан не ответил.
Он взял золотую краску и обвел нимб вокруг её головы.
— Ты моя святая.
— Не святая я, Ронан.
— И моё проклятие, — прошептал он. — Моё последнее солнце перед смертью.
В ту ночь она снова увидела сон. На этот раз — Ронан. Он сидел в пустой церкви, весь в крови. А перед ним — икона. Она горела.
И в пламени — её глаза, слепые и чёрные, вдруг посмотрели прямо на неё. Она проснулась в слезах. А икона...
Она лежала на полу, разрезанная пополам.
Ронан стоял в тени, босиком, с лезвием в руке.
— Я не должен был, — шептал он. — Я не имел права рисовать твою смерть. Она придёт сама.
Морана прикоснулась к своей груди.
Где-то глубоко под кожей...что-то билось. Но это было не сердце.