Глава 5
В доме Тома меня прорывает, и я блюю в туалете около часа. Он все заходит, проверяет, приносит воды. После этого, с глазами натянутыми на затылок, я отрубаюсь прямо в зале на диване. И просыпаюсь только вечером, часов в пять.
Просыпаюсь от режущего, отвратительного, невыносимого чувства тревоги. В область желудка словно запихнули нож и прокрутили его там. Дыхание сбивается, я резко сажусь, голову сразу ведет.
Я пытаюсь дышать, ищу за что бы зацепиться глазами. Нахожу Тома, спящего рядом с диваном на полу, на белоснежном пушистом ковре. Он лежит лицом вниз, на своей вытянутой руке. Волосы разметались так, что его не видно. Я делаю вдох и выдох. Спускаюсь глазами дальше: белая футболка задралась, я вижу его живот. Клепаный ремень на штанах расстегнут.
Я отворачиваюсь, потому что становится еще хуже. В памяти всплывает конец дня рождения, и я не выдерживаю, вскакиваю с дивана, огибаю его и убегаю в ванную, потому что это единственное знакомое здесь место.
Там взгляд сразу останавливается на зеркале — ну потому что с таким отражением я не готова была столкнуться. У меня на щеке огромный синяк. Я приближаюсь к стеклу, рассматриваю лицо. Прямо под глазом несколько налившихся фиолетовых пятен. Я прикасаюсь к ним пальцами, и это очень больно. Сосуды на скуле лопнули, вся щека усеяна синими пятнышками. Рядом проступает странная красная сеточка. Мне становится больно от такого вида, я не хочу так выглядеть. Глаза красные, опухшие. Мое лицо буквально рассказывает о том, что со мной было вчера.
Я быстро начинаю смывать остатки размазанного макияжа. Прямо мылом — ничего другого здесь нет. Становится лучше, но не намного. Тогда я залезаю в душ, мою на три раза волосы, отмываю тело от вчерашних грязи и пота. От дерьма в душе все равно не отмыться. Я заканчиваю и начинаю драить облёванный мною туалет, словно хочу стереть все следы произошедшего.
Тревога и отвращение выворачивают меня на изнанку. Я словно в абсолютной пустоте, оставленная всеми, наделавшая кучу ошибок, понятия не имею куда двигаться. Вокруг ничего, и я не знаю что делать.
Я не знаю, как выбраться отсюда, где искать дорогу. А самое главное, я не знаю у кого её спросить.
Когда приходит время выходить, я понимаю, что у меня нет одежды. Вся вчерашняя скинута в корзину для белья, надеюсь, Том её просто выбросит. Я заворачиваюсь в полотенце и выхожу в гостиную.
Подхожу к Тому, до сих пор валяющемуся не полу.
— Эй, — трясу его, — Проснись, давай.
— Что? — сквозь сон говорит он, а потом удивляется: — Белинда?
— Где у тебя одежда?
Он пытается продрать глаза, что-то понять. Я повторяю:
— Одежда. Мне надо одеться.
— На втором этаже справа гардеробная.
Гардеробная. Ладно. Я поднимаюсь в нужное место, и обнаруживаю там целую комнату аккуратно развешанных стильных вещей. Все они — это Том. На стене слева от меня висят пиджаки — в два ряда, одна перекладина под потолком, другая на уровне глаз. Миллион пиджаков разных цветов и расцветок, наверняка, от Вивьен Вествуд. Я подхожу и проверяю этикетки у нескольких — так и есть. Тут же рядом тонна рубашек, внизу ещё полтонны всякой обуви: конверсы, вэнсы, криперсы. У Тома до черта ремней, всех одинаковых. Я вижу его всего прямо здесь. Он у меня на ладони.
Мне становится легче, потому что это всё — очень понятные и знакомые вещи. Я натягиваю на себя первую попавшуюся футболку, из ящика с нижним бельём достаю самые большие трусы. Зачем они вообще такие носят? Но мне подойдут, как шорты.
Когда я спускаюсь в гостиную, сразу заглядываю в окно, чтобы понять, где нахожусь. Мы в высотке прямо в центре Оклэнда. Отсюда до нашего жилого района ехать минут двадцать. Раньше мы жили рядом, но после развода Том съехал и теперь в доме по соседству были только Марта и Джоуи. Интересно, куда съеду я, когда разведутся мои родители. Думать об этом тошно, так что я быстро перехожу на кухню, посмотреть, что можно съесть.
В холодильнике не обнаруживается ничего, кроме газировки и пива. А чего я ожидала, оказавшись в доме рок-звезды? Взяв банку колы и сев за барную стойку, я опускаю голову на ладони и сижу так, пока на кухню не заходит Том.
Он берет из холодильника бутылку пива и садиться напротив меня. Когда заглядывает мне в лицо, то опускает взгляд. Я тоже опускаю, мне становится стыдно. Какое-то время мы сидим так, а потом он говорит:
— Не знал, что у вас все так плохо.
Я хрипло отвечаю:
— Никто не знает.
— Мне очень жаль.
— Все нормально.
У меня болит в груди. Я добавляю:
— Том, прости...
— За что?
— Ну, за то, что было вчера. Ты не должен был стать частью всего этого дерьма.
Мы сталкиваемся взглядами, он вздыхает, качает головой. Говорит:
— Не неси бред, если бы меня не было, всё было бы ещё хуже.
— Да. Да. Ты прав. Спасибо тебе.
— Не за что, Бельчонок.
Том выглядит растерянным.
— Ещё, знаешь... — он делает паузу, будто подбирает слова, — Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Я позвоню Биллу и скажу, что ты со мной.
Он вдруг смотрит на меня таким сочувствующим взглядом, что мне кажется, я сейчас расплачусь.
— Спасибо... — я опускаю глаза, смущённая и растроганная.
— Малышка, только не плачь, — он накрывает мою ладонь своей.
Я киваю, потому что если что-то скажу, точно взреву. Том убирает руку, что-то ещё говорит, но я вся сконцентрирована на том, чтобы не расплакаться.
***
Чуть позже мы заказываем китайскую еду. Том вегетарианскую, ведь он не ест мясо, а я обычную. Мне становится немного лучше, потому что мы болтаем, потом смотрим телевизор. Около часа я думаю, но все же решаюсь спросить:
— Слушай, Том, а у тебя есть трава?
Не отрываясь от экрана, он говорит:
— Что, хочешь накуриться?
— Да. Пожалуйста, — прошу.
— Тебе плохо? — он оглядывает меня.
— Нет, просто тревожно.
— Ладно. Погоди секунду, — он встает и отходит.
Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, благодарю вселенную, что Том не послал меня. На телеке включён какой-то очень стремный фильм. Том возвращается с косяком, который мы тут же раскуриваем. Комната в мгновение заполняется плотным, резким, специфическим запахом. Я кашляю. С каждой затяжкой голова становится все тяжелее. В неё как будто бы постепенно набивают все больше и больше ваты.
Мышцы расслабляются одна за другой. Я физически чувствую, как это происходит. Сверху вниз. Руки уже расслабились, но ноги только-только начинают. Тревога отступает на самый край сознания, воздух вокруг меня сгущается, тело превращается в желе. Я концентрируюсь на телевизоре, хоть и совсем не понимаю, что на нем показывают.
Спустя время из меня начинают вылетать смешки. Том рядом тоже смеётся, ведь тотальное расслабление — это щекотно. Он вдруг меняет положение и ложится головой мне на колени. Мы смеёмся, курим, смотрим в телек. Я заглядываю Тому в лицо, его глаза такие красные и припухшие. Он улыбается.
Фильм оказывается просто очень тупым. На экране полная содомия. Там уже случилась одна сцена секса, а теперь это повторяется. Главный герой постоянно с кем-то трахается. Все это перемежается тупыми шутками и тем, как он ходит на терапию. Я бы сказала, что это фильм о сексоголике, но разве такие бывают?
— Он как ты, — вдруг ловлю я смешную мысль и начинаю хохотать. Если честно, мне всегда очень сложно держать свой глупый язык за зубами.
— С чего вдруг?! — возмущается Том и смотрит на меня.
— Тоже рок-звезда!
— Он больной.
— Смотри сколько у него секса.
— Ты думаешь, у меня столько же?!
— Наверняка у тебя было много девушек, — я стараюсь вытянуть шутку, спасти положение, но похоже это бесполезно. Том затягивается в последний раз, приподнимается, тушит окурок в пепельнице. Я вдруг остро ощущаю необходимость вернуть его голову на свои колени.
— Совсем нет, правда, ты такого мнения обо мне?
— Разве это плохо?
— Я ещё год назад был женат, Белинда.
— И ты не изменял?
— Нет.
— А почему тогда вы развелись?
Том вздыхает, потирает переносицу.
— Много всего может быть кроме этого, ты ведь понимаешь.
— И как давно ты трахался? — без стыда спрашиваю я.
— Недавно, но это было ужасно.
— Да ну? Почему?
— Просто секс с проститутками меня не вставляет.
— Почему сразу с проститутками?
— Да неважно с кем. Мне нужна эмоциональная связь. Когда хочется просто слить сперму, то это подойдет, но я могу и подрочить.
Я смеюсь. Мне забавно, что он ещё не потерял терпение и отвечает мне. Я продолжаю:
— Ты точно мужчина?
— Можешь проверить.
Я молчу. Том добавляет:
— А тебе нравится секс без чувств?
— Не знаю. У меня ещё не было секса.
— Ясно.
— Что тебе ясно?
Он снова ложится на меня, и я выдыхаю.
— Каждому своё, на самом деле, — переводит он тему, — Ну а ты?..
— Что я?
— Сильно хочется, наверное?
— Очень, — стыдливо опускаю я глаза, поддерживая этот вечер откровений.
— Видишь, ты же не трахаешься с кем придётся, даже несмотря на то, что тебе очень хочется.
Я задумываюсь.
— И правда. Почему в жизни все так сложно?
Том заливается смехом, и неожиданно для себя самой, я задаю вопрос:
— Слушай, а какая у тебя сейчас стадия?
— В смысле?
— Ну, знаешь... я про то самое. Маниакальная или депрессивная?
— А, ты об этом... ну, я пью таблетки. Так что сейчас все ровно, — он проводит руками в воздухе, — Иногда забываю, тогда начинаю ужасно злиться.
— Жестко.
Том смотрит на меня полуприкрытыми глазами. Под травой он кажется мне таким... красивым? Я вспоминаю:
— Знаешь, говорят, все гениальные люди страдают биполярным расстройством.
— Им много кто страдает, — Том пожимает плечами.
— Нет, просто, знаешь. Ну правда. А про скольких мы не знаем? Да никто даже не знает про тебя.
— Не хочу, чтобы весь мир знал, что я психбольной.
Я закусываю губу.
— А еще говорят, в маниакальную фазу человек чувствует себя настоящим.
— Я бы описал по-другому, — задумывается Том.
— И становиться чрезвычайно креативным, гениальным. Все, что он делает, получается исключительным.
— Это неправда.
— И это называют по-настоящему здоровым состоянием человека. Знаешь, когда нормальное состояние оказывается патологией, а патология — самой здоровой формой.
Том щурится, улыбается и говорит:
— Я ни черта не понял, что ты сказала.
Мы смеёмся.
— Это похоже на эффект от кокаина или амфетамина, — добавляю я.
— Вот с этим соглашусь.
Мы молчим, потом я спрашиваю:
— И как ты пишешь песни, если у тебя «все ровно»?
— Никак, — тихо отвечает он.
Том как бы ставит точку в разговоре этим словом. Я даже немного расстраиваюсь, но ненадолго. Все потому что он наконец-то переключает этот глупый фильм на концерт Van Halen. До того, как мы отправляемая спать, мы смотрим его.
***
Том показывает мне свободные спальни на втором этаже, в одной из которых я и провожу ночь. Я почти не сплю, вместо этого думаю, что мне делать. Никто из родителей пока что не поинтересовался мной, но завтра мать обязательно начнет обрывать телефон. Отец, скорее всего, даже не спохватится. Я не хочу возвращаться домой, я не собираюсь этого делать. Когда мать это поймет, то дозвонится до любого, в том числе и до Тома. И если отцу будет все равно, то она не оставит это просто так. Мне в любом случае придётся вернуться.
Ставить Тома в положение «выдать меня матери или быть убитым» я тоже не хочу. Так что логичным было бы уйти отсюда. Но куда?
На следующий день я окончательно решаю уходить. Я краду у Тома пару футболок и одну толстовку, думаю вернуть, как мне удастся проникнуть домой и забрать свою одежду. Его нет весь день, и я не могу уйти, оставив квартиру открытой. Когда под вечер он приходит, я целый час сижу на диване одетая и с портфелем, полным подарков с дня рождения. Том смотрит на меня из коридора и говорит:
— Ты куда?
— Ухожу.
— Домой?
— Нет.
— У тебя есть куда идти?
— Ну как сказать, — я отвожу глаза, а он подходит и садится рядом.
Том вздыхает. Говорит:
— Не вижу смысла тебя отговаривать. Если что, звони. Мой дом тебе всегда открыт.
— Спасибо, — искренне благодарю я.
Правда, я хотела именно этого. Не умоляющих попыток меня остановить. Не насильственные ультиматумы или физическое удерживание. Просто принятие моего выбора.
— Слушай, я знаю, как буду звучать, — говорит Том, — Но лучше сообщи родителям, где ты находишься. Чтобы они не начали искать тебя вместе с полицией.
Я вздыхаю. Киваю. Напоследок говорю:
— Я скучала по тебе.
— Я тоже.
— Спасибо, — повторяю, — До встречи.
— Пока, — прощается Том.