Глава 4
В баре грохочет музыка. Народу столько, что продохнуть сложно. Я стою сбоку от сцены, уже изрядно пьяная, хотя вечеринка только-только началась. Первая песня заканчивается, и Том говорит в микрофон:
— У нашей дорогой Белинды сегодня день рождения, — он тоже нормально набрался, — Бельчонок, иди сюда.
Я поднимаюсь на сцену, пытаюсь сфокусировать взгляд. Сюда бьет столько света, что моментально начинают болеть глаза. Том появляется откуда-то из этого свечения и затягивает в объятия. Потом он говорит в микрофон:
— Теперь ты совершеннолетняя. Мне не надо будет больше покупать тебе алкоголь.
— У нас алкоголь с двадцати одного, — поправляю я. Том отмахивается. Я слышу голос отца:
— Дорогая, люблю тебя, поздравляю. Помню тебя совсем крохотной, только родившейся. Никогда бы не подумал, что ты станешь такая взрослая и прекрасная.
Я довольно улыбаюсь. Том начинает хлопать в микрофон.
— Я делаю все в этой жизни для тебя и ради тебя. Я благодарен жизни, что моя дочь — это ты.
Мы с ним обнимаемся, я чувствую, как на глаза наступают слёзы.
— Я написал тебе песню, когда ты родилась, ты знаешь. Я играл тебе её, ты помнишь?
— Конечно помню, пап, — жалобно говорю я мимо микрофона.
— Мы сделали аранжировку, надеюсь песня понравится тебе также, как и в детстве.
Я болезненно сглатываю, сдерживая слезливый порыв. Прошу у папы спуститься со сцены и послушать там. И пока Том поет самые красивые слова, когда-либо обращенные в мои сторону, я просто плачу. От счастья, наверное, но почему-то мне непосильно больно.
Песня заканчивается, Том говорит, что теперь они будут петь мои самые любимые. В том, что он помнит, какие именно, я не сомневаюсь. Когда я отхожу от сцены взять себе немного пива, меня хватают за руку. Это Алиса. Она отводит меня в сторону и говорит:
— Я еле нашла тебя! Кто все эти люди?
— Мои одношкольники, — морщусь.
— По-моему тут одни намокшие фанатки этого чувака на сцене.
— Они тоже. Наверняка пробрались каким-то образом.
— Детка, ты что, пригласила сюда всю свою школу?
— Типа того.
— Какая гадость, — плюется Алиса.
— Тут еще папины друзья и некоторые родственники, — зачем-то оправдываюсь я.
— Мда, ну и тусовка. Ладно, неважно. С днем рождения, — говорит она и касается моей ладони, вкладывая в нее малюсенькую коробочку с бантиком. Мое сердце подскакивает в груди, сразу же начинает тянуть под ложечкой и нарастать возбуждение.
— Алиса, это...
— Да, те самые серёжки, которые ты хотела.
Какие серёжки, Алиса хочется спросить мне, но я лишь сглатываю появившуюся во рту слюну.
— С-спасибо...
— Не за что, крошка. Заходи к нам, когда захочешь. Я всегда тебе рада.
Она обнимает меня, потом говорит:
— Прости, не останусь. Но была очень рада увидеться. Надеюсь, ты отпразднуешь, как следует, — и подмигивает.
Мы с ней даже не успеваем попрощаться, как она исчезает из клуба. Я засовываю её подарок в карман шорт и пытаюсь успокоить своё бешено колотящееся сердце. Мозг начинает лихорадочно соображать: мне надо сделать всё в кабинке туалета, только там нет камер. Главное не сидеть слишком долго, не вызывать подозрений.
Я отправляюсь к бару, чтобы еще догнаться алкоголем, беру текилу. Выпиваю с кем-то из школы за свой день рождения, слушаю поздравления, но на уме только одно. Отец и Том всё еще на сцене, играют, веселятся, пьют. Пока они там, я решаю скорее идти в туалет.
В кабинке я открываю коробку. О, боже. Алиса положила мне где-то три грамма. Я опускаю крышку туалета, сажусь сверху. Достаю свою новую кредитку, уголком подцепляю немного порошка из пакета. На бочке делаю толстую дорожку. Секунда — и мое сознание улетает в космос. Перед глазами появляется россыпь звёзд, все вокруг пропадает, тело оказывается в бесконечной темной невесомости. Приход плавный, не такой резкий как в прошлый раз и тянется, словно нуга. С моих губ срывается стон. Длится дольше — дело в алкоголе. Оба вещества сливаются воедино, переплетаются в нежных объятиях. Каждый отдает друг другу самое лучшее. Я плыву сквозь эту тягучую материю, обволакиваемая ею, отгороженная от всего мира.
Спустя вечность я нахожу себя на полу уборной. От толчка воняет. Тело трясёт, я еле поднимаюсь и кубарем вываливаюсь из кабинки. Сердце быстро и тяжело колотится, из-за этого дышать просто невозможно. Телу не хватает кислорода. Я опираюсь о раковину, включаю кран и засовываю руки под холодную воду.
— Эй, Шнайдер, — слышу сквозь вакуум, — Ты в порядке?
— Что? — переспрашиваю, — А что не так? — вглядываюсь в лицо человека. Какой-то парень из моей школы. Вспомнить бы его имя.
— Ты в мужском туалете.
— А... черт, перебрала.
— Бывает. С днем рождения.
— Спасибо.
Я потираю лоб мокрой рукой и скорее выхожу наружу. Хочется вдохнуть побольше воздуха, но в легких уже нет места. Коридор закручивается в спираль, все перед глазами расплывается. Я иду, держась за стенку, каждый шаг делая все медленнее и осторожнее. Мимо меня проходят две девчонки и одна из них говорит:
— Шнайдер, твои вечеринки всегда самые отпадные! Эта не исключение.
— Класс, — отвечаю.
— С днем рождения!
Я киваю, потираю лицо. Оказываюсь в зале, музыка доходит до меня словно через полиэтиленовый пакет. Время замедляется, воздух вокруг меня окрашивается то в синий, то в красный, то в зеленый. Почти сразу я начинаю теряться во всех этих цветах. Люди смешиваются единую массу. Я делаю шаг и оказываюсь среди них.
***
Под утро наркотик отпускает. Я всё еще пьяная, перетанцевала со всеми, с кем могла. Каждый тянулся ко мне, поздравлял, обнимал и желал всякого. Я знаю, на самом деле, им всё равно на меня, но это становится совершенно неважно, когда в крови циркулирует эйфория. Все эти люди мне даже не знакомы. Зато они знают меня, а когда я приглашаю их к себе на день рождения, считают, что особенные. Пусть так оно и будет.
Я не ходила в школу до этого года. Всё моё детство прошло в перелетах и разъездах по миру. Папа всегда был в дороге, и жить мы могли только так. Тогда мама еще не сошла с ума, а отец только начинал подсаживаться на алкоголь.
Так что училась я с матерью, дистанционно. Это было моей жизнью. Не долбанная школа, в которую я была вынуждена ходить весь последний год, потому что в этот раз мама не позволила мне поехать с отцом и группой. Она не поехала сама и силой заставила меня остаться с ней. Дерьмовее года в моей жизни не было никогда.
Как я только пришла, меня запомнили сразу: на первом же танцевальном вечере, посвященном началу учебного года, я перемешала пунш с водкой и, потеряв спустя время сознание, растянулась прямо посреди спортивного зала, заполненного людьми. Так мне рассказали. Сама я этого не помню.
Каждому моему однокласснику по-настоящему плевать на меня, им интересна только протекция в виде моего отца и элиты, что он собирает вокруг. Неважно, в конце концов, скоро мы все попрощаемся и больше никогда не увидимся.
Я сижу за барной стойкой, наблюдаю, как оставшийся народ расходится. Уже почти шесть часов утра, в сон клонит неимоверно, но я держусь. Рядом отец, несвязно болтает с барменом, жалуется на маму и на жизнь. Я такая пьяная, но мне даже не стыдно. Папа все равно не смог бы сейчас понять как сильно я набухалась.
Напоследок я пью целую бутылку воды, потому что сушняк уже подбирается ко мне. Скоро мы будем уезжать, надо только растолкать отца и собрать вещи. Сзади я слышу какой-то переполох, поднимается шум, но я не успеваю развернуться и посмотреть, потому что кто-то хватает меня за ухо. Резко, очень сильно, так, чтобы было как можно больнее, тянет на себя, кричит:
— Вот ты дрянь! Да что ты за девка-то такая?!
Я понимаю: мать. Она тянет меня за ухо, и я следую за её рукой.
— Мама, мне больно! Отпусти! Мама!
— Что я тебе говорила?! Что я говорила тебе по поводу отсутствия дома?! По поводу попоек с отцом?! Да ты у меня все лето дома сидеть будешь!
— Но у меня день рождения! — хнычу я, — Отпусти!
— Что ты, мать твою, здесь делаешь?! — рявкает отец так громко, что мне становится еще больнее. Мама тем временем ведет меня в сторону коридора, где находится выход для персонала. Отец бежит за нами, кричит что-то. Я начинаю плакать, перестаю разбирать их речь.
Она все удерживает меня, по пути чуть ли не сшибает кого-то с ног. В коридоре отец нагоняет нас, кричит:
— Отпусти её! — хватает одной рукой меня за шею, другой мать за запястье. Он разрывает нас, я отлетаю в сторону, а они цепляются друг за друга. Она кричит ему:
— Ты вообще видишь, какая пьяная сейчас твоя дочь?! Это нормально, по-твоему?! Сам алкаш, хочешь, чтобы дочь такой же была?!
— Это её день рождения! Оставь её в покое, дура! Оставь её в покое! — отец делает акцент на каждом слове.
— Скоро ты ставишь нас в покое! Никогда больше не увидишь ни меня, ни дочь!
— Что ты сказала?! Что ты сказала?! — рявкает он так сильно, что я пугаюсь. Он нависает над матерью, держит её за грудки, смотрит прямо в глаза.
Честное слово, еще немного, и случилось бы что-то ужасное, но сбоку неожиданно появляется Том и подлетает к отцу. Так быстро, что я даже не успеваю удивиться. Он пытается привести папу в чувства.
— Билл, Билл, — говорит он, — Билл, успокойся. Не надо.
Я понимаю: Том здесь с самого начала. Это его моя мать оттолкнула, когда шла сюда, сделав невольным свидетелем этой семейной сцены. Отец отпускает мать, и она начинает вопить:
— Ублюдок! Ты чуть не ударил меня! Кретин! Готовься к суду и к тому, что я всё у тебя отберу!
— Линда, пожалуйста, — говорит Том моей матери. Он стоит между ними двумя и удерживает каждого за плечо.
— Не лезь, только тебя здесь не хватало! — срывается мать.
— Митчелл, отойди, — говорит отец.
— Я все равно останусь здесь, — с угрозой отвечает Том. И выполняет просьбу, отступив в другой конец коридора.
— Белинда, — обращается ко мне мама, — Ты сейчас же уедешь со мной с этого места и никогда больше сюда не вернешься.
Я со своей силы сжимаю челюсть так, что к горлу подступает позыв. Слёзы текут не прекращая, и я даже боюсь представить, что сейчас на моем лице.
— Ты язык проглотила? — она делает ко мне шаг, — Или алкоголь вымыл все мозги?! Вперёд, — хватает меня за руку. Я вырываюсь.
— Прекрати! — встревает отец.
— Пошла ты! — кричу я.
Мать удивляется:
— Что?
— Пошла нахуй! Я тебя ненавижу, почему ты просто не можешь быть нормальной?! Я никуда с тобой не пойду, и это ты больше никогда меня не увидишь!
Проходит безмолвная секунда, прежде чем мать замахивается и наотмашь бьет меня ладонью по щеке. Мир останавливается. Больно. Обидно.
— Замечательно, — говорит она, а потом обращается к отцу: — посмотри, что ты сделал с нашей дочерью.
Она разворачивается и уходит, папа преследует её, кричит, как дикий. Я прислоняю руку к щеке, чувствую, как она горит. Секунда, и я начинаю плакать. Истошно и отвратительно плакать.
Я опираюсь о стену, хочу сползти на пол и там умереть. Но неожиданно меня подхватывают, обнимают, не дают повалиться с ног. Приоткрыв глаза, я вижу Тома.
— Эй, бельчонок, — он прижимает меня к себе и гладит по спине, — Все хорошо. Все хорошо. Я с тобой.
Этими словами он как бы дает разрешение на любые эмоции. Я утыкаюсь ему в грудь и плачу, плачу, плачу. Сжимаю со всей силы его футболку, попутно цепляясь за кожу. Том стойкий. Понимающий. Я всем телом чувствую исходящее от него сожаление.
Я так и не успокаиваюсь, только слезы заканчиваются, и я начинаю задыхаться. Внутри противное чувство: хочется плакать еще, но больше нечем.
Родители так и не возвращаются, никто из них. Я не знаю, что дальше.
— Белинда, эй? — Том заглядывает мне в лицо. — Поехали отсюда? Я тебя здесь не оставлю. Все будет хорошо.
— Ладно. Ладно.
По правде говоря, я действую на автомате, во всем этом хаосе тянусь к порядку, спокойствию и защищенности. Том тоже пьян, но сейчас он больше всех остальных подходит под эти понятия. Он выводит меня на улицу, садит в такси и отвозит туда, где по его словам «все будет хорошо».