Глава 8
Копы ставят наши вещи на стол и говорят встать напротив них.
— Сейчас мы откроем ваши сумки и достанем все вещи у вас на глазах, — говорит женщина в форме и, руками в перчатках, со знанием дела, принимается за рюкзак.
Меня все еще кроет. Лица людей, их одежда и надписи на ней расплываются.
— Это ваша одежда, сэр? Вся? — спрашивает полицейская у Скиффа. Он кивает.
— У вас есть документы на пистолет, что был при вас?
— Нет, — мямлит он.
Дальше она достает большущий пакет с белым блестящими порошком. От шока я открываю рот. Челюсть ходит туда-сюда.
— Что это? — спрашивает она.
— Я не знаю, — шепчет Скифф.
— Вы сказали это ваши вещи. Откуда здесь этот пакет?
— Я не знаю, наверное... наверное, кто-то положил, — Скифф сглатывает.
— Кто-то положил вам это в сумку? — уточняет она.
— Н-Наверное...
— Поскольку этот пакет найден при вас, мы должны провести на ваших глазах экспресс-анализ с помощью химического реагента. Если появится лиловый цвет, это наркотик.
Полицейская достаёт из кармана упаковку со смоченными ватными палочками. Она берет одну из них и касается вещества внутри. Цвет сиюминутно становится лиловым.
— Наркотик. Сэр, вы арестованы.
Скиффа пристегивают к решетке, которая служит одной из стен этого помещения. Следующая на очереди я. Копы забрали у нас документы, женщина разглядывает мои водительские права и сравнивает с лицом. Потом лезет в сумку и выкладывает вещи одну за другой. В самом конце, из бокового кармана, она достаёт два билета на Янгблада и маленькую голубую коробочку с бантиком. Мои подарки с дня рождения. До сих пор в сумке. Я смотрю на копа, она вытаскивает зиплок с порошком и показывает мне. Потом вглядывается в мои глаза. Её лицо расплывается — нос, губы, глаза ходят по кругу. Мне хочется засмеяться.
Дальше все размыто. Нас отводят в следующую комнату, ещё раз обыскивают. Делают фотографии с номерами в профиль и анфас, берут кровь. Мне становится плохо, ведь у меня фобия шприцов и уколов. Когда медсестра засаживает игру в мою вену, то промазывает и начинает двигать ей внутри туда-сюда. На этом моменте в глазах темнеет, и я теряю сознание.
***
Прихожу в себя уже в камере. Внутри темно, никаких окон, лишь одно маленькое и узкое окошко в двери. Холодно. Голова кружится. Тело постепенно отходит, трясётся, начинает накатывать страх. В камере я одна. Мне страшно, очень-очень страшно. Я не понимаю, что делать, как я умудрилась влипнуть в такое дерьмо и что теперь будет с моей жизнью.
Спустя время ко мне в камеру заходят:
— Шнайдер, тебе пять минут на звонок, — полицейский даёт мой мобильный и закрывает дверь.
Руки ходят, дыхание сбивается, я судорожно ищу номер отца в вызовах. Набираю его, жду ответа. В трубке звучат гудки, один за другим. Он не берет и вызов сбрасывается.
— Давай, пап, ну пожалуйста, ответь, прошу тебя... — умоляю я и набираю снова. И снова ничего.
— Черт, черт, черт, что б тебя... — закрываю глаза рукой.
Я теряю драгоценное время, и ничего не получаю в ответ. Пару секунд проходит в кромешном ужасе, прежде чем я нахожу номер Тома в телефонной книге, а вместе с ним и хоть какую-то надежду на лучшее. Я тут же вызываю его.
— Алло? Белинда?
— Господи... спасибо... — всхлипываю я в ответ.
— Что-то случилось? — обеспокоено спрашивает он.
— Да, Боже... Том, пожалуйста, помоги, я в полиции, у меня нашли наркотики, я не дозвонилась отцу, я не знаю, что делать, у меня пять минут. Пожалуйста, позвони ему, мне очень нужна помощь, я понятия не имею, что делать... Том?
Он молчит пару секунд, потом говорит:
— Успокойся. Все будет хорошо. Мы тебя вытащим. Не разговаривай с копами, ничего им не говори, поняла? Белинда, ты поняла?
— Да, да, я поняла, поняла.
— Я пришлю тебе адвоката, говорить будет он. Если будет допрос, молчи, понятно? Как бы на тебя не давили, ничего не говори. Я постараюсь все сделать как можно скорее. В каком участке ты находишься?
— Я не знаю...
— Ты имеешь право узнать. Спроси прямо сейчас.
Я стучу в дверь, спрашиваю, а потом передаю Тому.
— Я свяжусь с Биллом. Все будет хорошо, слышишь?
— Да, слышу...
— Шнайдер, время, — говорит офицер.
— Все, пока, — бросаю трубку и возвращаю телефон полицейскому. Он закрывает меня, и я снова остаюсь наедине со страхом в тишине и темноте.
Время в камере течет невозможно медленно и мучительно. Вокруг только серые стены и унитаз с раковиной. Кровать — большой выступ стены с тоненьким матрасом сверху. Я хожу по помещению туда-обратно, сердце стучит до боли быстро. Ладошки потеют и замерзают, я согреваю их собственным дыханием. Потом сижу на кровати какое-то время, а потом всё повторяю.
Когда дверь камеры открывается, я вздрагиваю. На пороге появляется темноволосая взрослая женщина в костюме. Она представляется адвокатом и называет своё имя, которое я сразу же забываю. Она говорит:
— Мисс Шнайдер, времени на долгий разговор у нас нет, так что вы должны четко и быстро рассказать мне всю правду о том, что произошло.
Я рассказываю ей историю с того момента, как Алиса вручила мне подарок на дне рождения и вплоть до того, как его обнаружили у меня в рюкзаке. Она внимательно слушает, а потом спрашивает:
— Как давно вы употребляете наркотики?
— Месяца... — я опускаю взгляд, — четыре, наверное. Я не помню.
— Девушка, что вручила вам наркотик — ваш наркодилер?
— Эм... да, наверное, так можно сказать.
— Как она выглядит?
Я описываю Алису, после чего следуют еще несколько вопросов о ней, где она живет, сколько ей лет, и много-много о том, чего я не знаю. В конце адвокат говорит:
— Полиция еще не заводила на вас уголовное дело, и я постараюсь, чтобы они не делали этого как можно дольше. Возможно, мы сможем решить этот вопрос иначе. Если не получится, будем добиваться оправдательного приговора. В вашем случае это вполне реально.
Я сглатываю, ничего не могу ответить. Оправдательный приговор. В моей голове оправдательные приговоры касаются убийц, насильников и мошенников, а я ведь ничего не сделала... Наша встреча заканчивается. От всего услышанного мутит и кружится голова. Я настолько устала и ослабла, что как только оказываюсь на твердой тюремной кровати, то сразу проваливаюсь в небытие.
Просыпаюсь я как после страшного кошмара и словно не спала вообще. Сколько времени прошло — не знаю. По ощущениям целая ночь. Произошедшее ранее воспринимается словно что-то нереальное, придумка моего сознания. Только чувство омерзения к себе и миру дают понять, что все взаправду. Почти сразу в камеру заходит офицер и застегивает на мне наручники.
— На выход, — командует он мне, — за мной.
Я повинуюсь, плетусь следом в ужасе от предстоящей неизвестности. Он заводит меня в комнату для допроса, где находится только стул с двумя стульями, лампа и затонированное окно. Офицер садит меня напортив себя и кладет стопку бумаг на стол.
— Простите, мой адвокат... я не буду говорить без неё, — испуганно мямлю я.
— Тебе не понадобится адвокат.
Я замолкаю. Что это значит? Полицейский молчит, к моим глазам уже подступают слезы. Офицер представляется и начинает:
— Белинда, ты понимаешь, что нарушила закон штата Калифорния о наркотических веществах, их приобретении, хранении, перевозке, распространении, изготовлении и переработке?
Сердце переворачивается от его слов. Он повторяет:
— Белинда, отвечай. Ты понимаешь, что нарушила закон?
— Я понимаю, — тихо говорю.
— Ты знаешь, что твои противоправные действия наказываются лишением свободы на срок от трех лет?
Я сглатываю.
— Нет, не знаю...
— А знаешь ли ты, что в Америке судебная система выносит приговоры по принципу прецедента?
— Н-нет...
— Это значит, что решение по твоему делу будет выноситься исходя из существующих решений подобных дел. В твоем случае это семь лет, для твоего друга — двенадцать.
Я чувствую леденящий ужас, прошедший по всему тему. Руки начинают неметь, щеки пылают.
— Наркотики — это не развлечение, Белинда. Наркотики в твоей сумочке — это не легкий сиюминутный кайф, это преступление против страны и государства. Белинда, ты меня понимаешь?
Я киваю.
— На тебе, как на гражданке Америки, лежит моральная и правовая ответственность перед обществом. Твоя противоправная деятельность должна повлечь за собой наказание, ты согласна? Белинда?
Оцепенев, я выдавливаю из себя:
— Согласна...
— Ты понимаешь, какие тебя ждут последствия?
— Понимаю...
— Какие?
— Тюрьма.
— Верно.
Я смотрю куда угодно, только не на полицейского. В голове шум, тело лихорадит.
— Вставай, — говорит он мне и под руку выводит наружу.
Офицер тянет меня по коридору, мы заходим в комнату с камерами хранения. В одной из них оказываются мои вещи: все, что было при мне и что у меня забрали — портфель, телефон и удостоверение. Полицейский расстегивает на мне наручники и вручает вещи.
— В этот раз ты отделалась лёгким, я подчеркиваю — легким испугом, Белинда. В следующий раз тебе так не повезёт. Я надеюсь, ты все поняла. На выходе распишешься за получение вещей.
Я стою, словно парализованная, прижимаю к себе рюкзак и часто дышу. На негнущихся ногах выхожу наружу и иду по указанному шерифом направлению. В ушах звенит. Попадаю в большой светлый вестибюль, глаза, отвыкшие за сутки от дневного света, пронзает боль.
— Белинда! — слышу знакомый голос. Сбоку ко мне подбегает Том, а следом его охранник. Рядом оказывается и адвокат.
— С тобой все хорошо? Тебя не трогали? — спрашивает Том.
— Все хорошо. Мне надо сесть.
Я опускаюсь на лавку у стены и кладу голову на ладони, пытаясь справиться с диким желанием блевануть.
— Точно все нормально? — опять спрашивает он.
— Её до смерти напугали, — отвечает адвокат.
— Меня тошнит.
— Принеси воды, — говорит Том охраннику и садиться рядом со мной.
Он обнимает меня за плечо, наклоняет к себе. Он его знакомого, приятного запаха мне сразу становится спокойнее. Постепенно я начинаю осознавать, что все обошлось. Охранник вручает мне пластиковый стакан с холодной водой, после которого желудок скручивает боль. Кажется, последний раз я ела еще вчера.
— Лучше? — спрашивает Том.
— Да.
— Хорошо. Тогда поедем.
Я киваю. Что угодно, лишь бы выбраться отсюда и забыть все как страшный сон. Я оглядываюсь по сторонам и до меня вдруг доходит.
— А Скифф? — спрашиваю я.
— Какой Скифф? — смотрит на меня Том.
— Со мной был парень...
— А, да... малышка, забудь о нем. Ему не помочь.
— Ясно, — спокойно говорю я, но внутри все пылает.
На выходе из отделения, прямо у дверей, нас ждёт большой чёрный Мерседес. Охранник открывает нам двери, сам садится на переднее сидение. Машина трогается с места, мы все дальше и дальше отъезжаем от участка. Тошнота скручивает желудок, а глаза опухают.
— Где папа? — вдруг спрашиваю.
Том вздыхает. Смотрит в окно. Я не могу терпеть его молчание.
— Ты ему не дозвонился?
— Он отключил телефон. Твоя мать сказала, что он не дома. Не было времени искать его.
— Ясно...
Я опускаю взгляд вниз.
— Эй, — Том зовёт меня, — Я уверен, с ним все хорошо.
— Спасибо тебе, — говорю, — и прости.
— Все нормально.
Мы замолкаем, но, кажется, Тому ещё есть что сказать. Я смиренно жду, когда же он даст волю своей реакции и начнёт мне все выговаривать.
— Слушай, Белинда, — начинает он и наклоняется ко мне, — будь осторожнее в следующий раз, ладно?
— Следующего раза не будет, клянусь...
— Я тебя ни в чем не обвиняю, не надо клясться. Просто... ты такая молодая и тебе ничего не страшно. Я это понимаю, но я хочу сказать, не надо таскать по городу наркоту.
Я кусаю губы, смотрю в окно. Мне нечего ему ответить.
— И ещё... если ты употребляешь наркотики... как угодно это делай, только не через шприцы. Никаких шприцов.
Мне вдруг становится невероятно стыдно, прямо до боли. Уши загораются, я спешу спрятать их под волосами. Чувство стыда такое всеобъемлющее и невозможное, что мне хочется спрятаться от Тома и никогда ему не показываться. Я киваю.
— Я больше не буду иметь с этим дел... правда... прости, прошу...
— Всякое дерьмо случается, — обреченно говорит Том. Я немного медлю, но потом все же спрашиваю:
— Ты рассказал маме?
— Конечно нет.
Я облегченно вздыхаю.