Глава 14
Просыпаюсь я в холодном поту и с вопросом, сложно ли достать в Амстердаме наркотики потяжелее. Одеяло прилипает к телу. На соседней половине кровати обнаруживается спящий Том, видимо он так и не ушел к себе в комнату. Я пытаюсь подняться, но из-за трясущегося тела путаюсь в ногах и валюсь на пол. Зубы скрипят, а челюсть сводит так, что я начинаю скулить. Нет, нет, нет, опять это...
Сил, чтобы встать, не хватает.
— Том... — зову я, но ничего не получаю в ответ.
— Том! — вскрикиваю.
Он тут же подскакивает, ещё не понимая, что происходит, смотрит на меня полузакрытыми глазами.
— А? Что? — бормочет.
— Том, помоги... — мычу я с пола.
Он сразу все понимает: спускается ко мне и помогает лечь обратно на кровать.
— Черт, черт, черт, — бормочу я, заламывая кисти рук. Том садится на край кровати, кадет мне ладонь на лоб. Я не могу лежать спокойно, дергаю ногами и выгибаю спину.
— Эй, успокойся, — он прижимает меня к матрасу, — Тебе будет легче, если ты расслабишься.
Тело горит. Я бы начала кататься туда-обратно, если бы Том не держал меня. Воздух свистит, когда я втягиваю его сквозь сжатые зубы.
— Что за бред... — вырывается из меня, пока я пытаюсь освободиться от его хватки. Безуспешно.
— Делай, как я сказал! — он повышает голос.
Я замираю. Не хочу, чтобы он на меня кричал... Как бы просто ни было говорить об этом, на самом деле расслабиться и правда невозможно. Все тело скучивает и ломает.
— К-к-как, — я запинаюсь, — М-м-м... мне больно...
— Давай я наберу тебе ванную, — предлагает Том. Его хватка ослабевает.
— Ладно, — кивая, говорю я, но потом протестую: — Господи, нет, нет, я не смогу... Том, просто дай мне что-нибудь, умоляю... или врежь мне, и я вырублюсь!
— Слушай, не наматывай сопли, ладно? От ломки не умирают.
— Умирают! Я читала в интернете!
Том отпускает меня и смотрит так, будто я идиотка. От его вида я прихожу в ужасную ярость. Во мне просыпаются силы, чтобы моментально подскочить на ноги.
— Ты придурок! — взвизгиваю я и начинаю ходить из угла в угол, — Где твои таблетки?!
— Ты что, совсем охренела?! — рявкает Том и тут же оказывается рядом со мной. Он хватает меня за руку и говорит:
— Это что, по-твоему, я теперь должен отпаивать тебя своими лекарствами?! — он сжимает челюсти, глубоко вдыхает, медленно моргает. — Я не дам тебе их не потому, что я конченый урод, понятно? А потому что ты не можешь выпить их и пойти дальше тусоваться, как прежде! От этого можно умереть... а я хочу как лучше для тебя.
Я сглатываю. В ушах стоит такой шум, что я еле разбираю его слова. Но я понимаю. Где-то на подкорке, где-то, где мозг еще работает, я его понимаю. Киваю и чувствую, как пол под ногами растворяется, а я начинаю заваливаться назад. Том тянет меня на себя и подхватывает.
— Сделай что-нибудь, пожалуйста, — тихо шепчу я.
— Хорошо, хорошо, бельчонок, сейчас... — говорит он, снова укладывая меня на кровать.
***
У нас большущий номер прямо под самой крышей в готическом пятизвездочном отеле. В потолке над гостиной два огромных окна, на которые сейчас капает дождь. Тут две комнаты: ту, что наверху (к ней ведет лестница) — занял Том, а в той, что рядом с залом, поселилась я. Мы с Томом сидим на диванчике перед столиком на колесиках, на котором нам привезли завтрак. Телевизор разговаривает на голландском. Том пьет черный кофе и курит сигарету, что взял у портье. Я ем яичницу.
Мне лучше. Правда, после косяка, который Том дал мне, стало лучше. Только не оставляет ощущение, что голова парит в воздухе отдельно от тела. Но это ерунда, по сравнению с ломкой.
Мы молчим. Уже достаточно много времени. Том где-то в своих мыслях, и я не мешаю. Когда он резко приходит в себя, я вздрагиваю.
— Белинда... слушай, я всё это знаю. Знаю, тебя сломали. Я понимаю. Во всём этом нет твоей вины.
Я сглатываю. Опускаю взгляд.
— Спасибо... — тихо говорю.
Том тушит сигарету в кружке с остатками кофе и ставит её на стол.
— Но, малышка... тебе всего восемнадцать. Ты такая молодая... с этим надо бороться, понимаешь?
— Том, я... — я пытаюсь собрать мысли в кучу, но получается плохо. — Я не хочу... я живу ради этого... наркотики — единственная радость в моей жизни.
Он смотрит на меня с такой болью в глазах, что мне хочется заплакать. Появляется нестерпимое желание оправдаться.
— Я понимаю, что так нельзя, знаю, что зарываю себя на дно, я все это понимаю, но я не хочу больше жить в постоянном отчаянии...
Том упирается локтями в колени и трет рукой лоб. Говорит:
— Я прекрасно знаю, как хорошо там и как плохо здесь.
— Ну и почему тогда я должна выбирать эту реальность, то место, где я страдаю?! — возмущаюсь, — Где всем на меня плевать, и я совсем одна?!
— Тише, милая, тише, — Том придвигается вплотную ко мне и прижимает к груди. Говорит: — Мне на тебя не плевать, слышишь? Мне не плевать.
Я всхлипываю. Его слова так трогают, что я ничего не могу сказать. Том прижимает меня к себе, нежно гладит по голове. Почти шепчет:
— Малышка... мне очень жаль.
В горле и голове начинает болеть. Я изо всех сил справляюсь с желанием заплакать. Когда слёзы немного отступают, я отстраняюсь и смотрю на него. Спрашиваю:
— Ты когда-нибудь хотел умереть?
— Да, много раз. Однажды я чуть не сделал это.
— Не сделал что?
— Не наложил на себя руки.
Я сглатываю. Опускаюсь обратно ему на грудь и говорю:
— Можешь рассказать?
— Ты знаешь, что мой отец умер от рака? — он заглядывает мне в лицо и гладит по плечу.
— Конечно.
Том отводит глаза куда-то вперед.
— Он умирал на протяжении очень долгих месяцев, и у него были адские боли... и в какой-то момент уже ничего не помогало, никакие опиаты, наркотики, и это были постоянные крики агонии.
Он тяжело вздыхает. Продолжает:
— Знаешь, днем, ночью, у меня до сих пор триггер — если кто-то закричит также, ноги подкашиваются... и вся эта смерть и каша в доме доводила до нервных срывов по пять раз на неделе. Мне тогда было пятнадцать лет, хотя такое сведет с ума любого. Один раз я был уже в такой истерике, что хотел уйти из дома любым возможным способом. Мы тогда жили в доме на седьмом этаже, и я решил, что выйду в окно, и если не сдохну, то меня хотя бы заберут в больницу.
Том останавливается, отпускает меня и берет со стола бутылку с водой. Он кладет руку на крышку, но не открывает.
— И я уже вышел на балкон, но домой пришёл врач, в очередной раз. Никого кроме меня и отца не было, так что я остановился и пошел открывать... я потом чувствовал ужасную вину за то, что хотел сделать, за то, что не подумал о маме и сестре. Но я был настолько разбит, что мне было на всё и на всех плевать, я просто хотел не находиться в своей ситуации и наконец-то сдохнуть.
Том заканчивает и смотрит на меня. Я цепенею. Это звучит так страшно, что трясутся руки и стучит сердце. Я даже представить себе не могу, какого это.
— Том, какой ужас...
— Все нормально. Прошло уже очень много лет. Я просто хотел сказать, знаешь, я потом еще много раз думал о смерти... когда Марта грозилась лишить меня родительских прав, если я не поеду лечиться, когда она ушла... когда группа чуть не развалилась. Много когда. Но всегда вспоминал этот момент, и меня это отрезвляло.
Я молчу и смотрю на него.
— Я имею в виду, Бельчонок, это чувство ты пронесёшь с собой сквозь года. Но оно не должно тобой управлять.
Я киваю.
— С этим только справляться, — добавляет он. — По-другому я не знаю, как.
Мне нечего ответить. Если честно, то, что он говорит, звучит просто кошмарно.
— Ладно, хватит об этом... — переводит тему Том, — Марк уже заселился. Бен и Джефф скоро приедут. Сегодня должен быть хороший день.