Глава 16
— Что, в сумку ко мне залезла? — говорит Том, как только у меня получается разлепить глаза. Они почти сразу закрываются обратно. Не понимаю, что меня разбудило. Я так слаба, я так хочу спать дальше...
— Эй, подъем!
Вздрагиваю. Закатывающимися глазами смотрю на Тома. Он стоит над кроватью и недовольно смотрит на меня.
— Знаешь, сколько ты проспала?
— Сколько? — еле выдавливаю я.
— Почти двадцать часов.
— Жесть...
Я приподнимаюсь на локтях. Ужасно, ужасно хочется спать еще. Том своим взглядом давит, словно стокилограммовой плитой.
— Приехал твой отец, — говорит.
— Что?! — я подрываюсь.
— Узнал, что «Нитл Граспер» в Амстердаме и прилетел.
— Ты сказал ему про меня?!
— Конечно сказал.
— И что он?
— Хочет тебя увидеть.
Я сажусь и протираю глаза руками, вздыхаю. Думаю, от чего мне так противно — от того, что отец пролетел полмира не ради меня, а ради «Нитл Граспер», или от последствий предыдущего дня.
— Я только что с ним разговаривал. Одевайся и спускайся, — Том отходит к двери и облокачивается на нее.
— И что ты ему сказал? — замерев, спрашиваю я.
— Напомнил нашу последнюю встречу.
Я пытаюсь сдержать облегчённый вздох, но Том все понимает. Посвятить его в мои проблемы с наркотиками было вынужденной мерой. То, что он молчит — вопрос времени. Мне так казалось, но...
— Ты ему не рассказал? — уточняю.
— Нет.
Мы молчим. Я должна быть рада, но я в замешательстве.
— Почему? — спрашиваю.
— Ты хочешь, чтобы родители знали? — Том отстраняется от дверного косяка и засовывает руки в карманы штанов.
— Нет.
— Тебе нужна их помощь?
Я усмехаюсь. Повторяю:
— Нет.
— Ты хочешь, чтобы я решил это за тебя?
— Нет...
Он кивает и выходит из моей спальни. Мне приходится совершить над собой огромное усилие, чтобы подняться с кровати. Я выхожу в гостиную и вижу, как Том роется в своём чемодане. Его дорогущие пиджаки, которые мне так нравятся, смяты и раскиданы по полу.
— Том... — неловко начинаю я. — Почему ты не злишься?
Он останавливается и поднимает на меня взгляд.
— На что злиться? — вздыхает, — На то, что ты несчастный потерянный ребёнок?
Он бросает это небрежно, но звучит так, будто ему жаль. Тяжело чувствовать себя жалкой, хочется отрицать его слова, но я молчу.
— Прости меня, — тихо говорю.
— И ты меня, — он понижает голос, — Я вчера сорвался.
Я отмахиваюсь, мол, ерунда. Он качает головой. Поднимается, так ничего и не выбрав, остаётся в той одежде, в которой был. Напоминает мне ещё раз о том, что отец уже внизу, и уходит. Я отправляюсь в ванную.
Честно, привести себя в порядок в моем случае — значит стать другим человеком. Поскольку отец уже здесь, я не иду в душ, хотя надо бы — волосы превратились в грязную скомканную белую солому. Они такие сухие... надо бы сделать что-то с ними, они мне совсем не нравятся. Потом помою, а пока просто расчешу и спрячу под капюшоном.
После двадцати часов сна я чувствую себя липкой и вспотевшей. На лбу повылазили новые прыщи. Косметики с собой у меня нет, так что я ничего не могу с ними сделать. Недовольно вздыхаю, но на самом деле, прыщи — не то, из-за чего я обычно переживаю.
Все в моем внешнем виде можно исправить и получить вполне симпатичный результат, кроме одного — смертельной тоски в глазах. А из-за нее нет никакого смысла что-либо в себе менять.
Я надеваю черную толстовку, натягиваю капюшон. Вся остальная одежда тоже черная. Спускаясь в холл отеля, чувствую волнение. Отец... как одновременно хочется и не хочется с ним встречаться.
— Белинда! — зовет он, как только я оказываюсь у ресепшен.
От его голоса все внутри сжимается.
— Привет, пап, — подхожу и оказываюсь в его объятиях. Тут же все переживания отступают. Хорошо, что он здесь.
— Как твои дела? — спрашивает.
— Все хорошо, а твои?
— Сейчас лучше. Лучше. Давай пройдёмся по городу, погуляем? — предлагает он.
— Конечно, пошли.
На выходе из отеля толпятся девчонки с камерами и листками. Наверняка, вчерашняя вечеринка «Нитл Граспер» была снята и успешно загружена в Инстаграм. Кое-кто из фанатов уже выяснил, где группа остановилась. Людей немного, но пройдёт пару часов, и здесь будет настоящий аврал.
Мы с папой выходим в мрачный, таинственный и старый Амстердам. Сверху на город давят темно-серые тучи. В воздухе стоит запах марихуаны.
— Это площадь Дам, — говорит отец, — Самый центр. Королевский дворец, — он показывает рукой на величественное коричневое здание с голубым шпилем. Цвет такой, будто оно горело и кое-где покрылось сажей. Выглядит зловеще. Дальше папа показывает на белый монумент посреди площади. Говорит:
— Памятник жертвам второй мировой войны.
— Ты что, брошюрок перечитал? — иронизирую я, а потом осекаюсь: — Прости...
— А ты так и не научилась держать язык за зубами? — парирует он. Я улыбаюсь.
— Это у меня от тебя, — говорю. Отец смеется.
Мы долго идем молча. С папой можно гулять свободно, не как с Томом — прятаться по подворотням, идя на поводу у его звёздной паранойи. Голова свободна от каких-либо веществ, и я наконец-то могу рассмотреть город.
Амстердам выглядит так, будто бы его нарисовали, не разбавляя краски. Вот этот дом иссиня-черного цвета, а этот из чистого красного кирпича. Все окна отполированы и сияют. Тротуары на рисунке мазнули глубоким коричневым. Зеленые деревья идеально ровно высажены вдоль каналов. И цветы. Повсюду в этом городе кляксы — красные, розовые, жёлтые тюльпаны. Мы проходим мимо рынка с цветами, и это настоящий праздник. Несовместимо, но при всей своей мрачности, Амстердам оказывается очень ярким.
Мы долго гуляем, заходим за кофе — говорим о всякой ерунде, ни о чем по-настоящему важном. Через какое-то время оказываемся на безлюдном небольшом канале. Здесь вода так близко к тротуару, что можно присесть и потрогать её рукой. Дома на противоположной стороне уходят прямо в воду и отражаются в ней. Есть мостик, ведущий на узкую улицу, образованную стенами двух зданий. Я восторженно говорю:
— Эти домики... они похожи на плитки шоколада, да? — поворачиваюсь к улыбающемуся отцу, — Вот этот черный, а вот молочный, а этот белый! А вон тот белый с орешками! — я показываю на дом молочного цвета с коричневыми окнами. Папа смеется, а потом вдруг говорит, что я удивительная. Это так греет душу...
— Бельчонок... — начинает он, — Я говорил с Томом сегодня.
— Я знаю.
Отец кивает, отводит взгляд.
— Я должен перед тобой извиниться.
Я кусаю губы. Папа молчит, мы медленно идем вдоль канала вперед.
— Не хочу оправдываться, я почти ничего не помню... но и не хочу делать, что ничего не было.
Я слушаю. Думаю о том, что вряд ли хоть какой-нибудь родитель готов признать вину перед своим ребенком, пусть даже так неискренне, так что я должна быть благодарна.
— Конечно, пап... — говорю, — я всё понимаю, ты напился, такое бывает... просто, ну, можешь делать это не так сильно? — аккуратно спрашиваю.
Он вздыхает.
— Я буду стараться, — отвечает.
— Спасибо... — я улыбаюсь, не слишком веря его словам.
Отец обнимает меня за плечо и улыбается.
— Так значит, ты осталась у Тома.
Меня обдает мурашками.
— Ну... да, пап, я не хочу возвращаться к матери, мы постоянно ссоримся, она невыносима! А Том, он... просто предложил, и я подумала... — мямлю я, пытаясь обойти разговор про то, как ушла в притон и попалась копам.
Отец недовольно напрягается. Я чувствую, что это ему не нравится, но он молчит, видимо, из-за разговора до этого.
— Ты конечно можешь остаться у него... — говорит он, — но не мешайся ему, прошу тебя. Не доставляй ему проблемы, у него куча своих дел, сын, семья...
Я хмурюсь и обиженно отвечаю:
— Почему сразу проблемы?!
— Не хочешь жить с матерью — я понимаю, но Тома пусть это не касается.
— Пап... да его дома нет целыми днями!
— Пока оставайся, я буду решать вопрос с твоим жильём.
Я закатываю глаза, хотя понимаю, что он прав. Куда Тому ко всему прочему еще и я? От мысли, что придется уехать от него, начинает болеть где-то под желудком.
— Тем более, — говорит папа, — Ты знаешь, что всегда можешь попросить у меня все, что угодно...
Мы заходим на мостик, я облокачиваюсь о его перила и смотрю на переливающуюся под солнечными бликами воду. Я даже не заметила, как ушли облака и появилось солнце.
— Да, — грустно вздыхаю, — Только не всегда получается до тебя достучаться.
***
На входе в отель куча людей. Все они толпятся около окна, что выходит из ресторана. Кажется я знаю, кого они там увидели.
Охранники перегораживают вход. Когда мы протискиваемся через толпу, отец пытается прикрыть меня собой. Кто-то что-то кричит нам. Возможно, это отцу. Не все знают, как он выглядит, но для самых преданных фанатов это не секрет. В интернете о нем ходит куча историй, выдуманных и настоящих. Кто-то считает его неотъемлемой частью группы. Кто-то думает, что он строгий дядя-продюсер. Кто-то считает его прежде всего другом. На самом деле, правда где-то посередине. Я не сильно слежу за поклонниками «Нитл Граспер», но прилетающие то и дело запросы на подписку в мой Инстаграм, говорят о многом. Охранники расступаются перед нами, и мы оказываемся внутри.
Отец сразу сворачивает в ресторан. Если бы я закрыла глаза, то кожей бы почувствовала энергию, что здесь сконцентрировалась. За большим столом, прямо около окна сидели все — Том, Марк с Мэнди и детьми, Джефф со своей девушкой и Бен. О, какими они были громкими. Как обычно.
— Эй, Митчелл, — говорит отец, — Давай, двигайся.
Том отпрыгивает в сторону вместе со стулом, а папа подставляет ещё два. Долго не мешкая, я плюхаюсь на место рядом с Томом. Отец садится и тут же включается в общий разговор.
На столе куча еды и алкоголя. Перед Томом стоит целая сковорода с мидиями, и он ест их руками, одетыми в чёрные перчатки. Разламывает ракушку на две части и отправляет мякоть в рот.
— Хочешь? — спрашивает он, когда замечает мой взгляд.
— Да, — честно отвечаю я. Он с улыбкой придвигает мне сковороду, и я тут же тянусь за ракушкой.
— Может, тебе заказать? — спрашивает папа.
— Не, спасибо. Мне хватит.
Том предлагает ему вино, и тот мигом переключается. И папа, и я, мигом оказываемся затянуты в ураган под названием «Нитл Граспер».
Фрэнк и Фиби — дети Марка, с криками носятся вокруг. Сумасшедший дом, но мне нравится. В окне, что расположено напротив стола, копошатся фанаты. Я разглядываю их — цветные волосы, татуировки, футболки с логотипом группы. Поклонники «Нитл Граспер» всегда такие — яркие, как и их кумиры.
— Не смотри на них, — непринужденно бросает Том, но я чувствую напряжение, что он излучает. Сперва он показался мне веселым, но сейчас я вижу, что он сидит как на иголках.
— Извини... — я опускаю глаза в сковородку.
— Марк, — говорит Том, наклоняясь к нему, — Напомни, почему мы сели у окна?
— Так такой вид... — с сожалением отвечает тот, — Был.
Я невольно бросаю взгляд в окно, чтобы рассмотреть «вид», но Том тут же это замечает:
— Белинда!
— Ну я случайно, — неловко отвечаю.
Бен вдруг со звоном отпихивает от себя тарелку.
— Эй, —громко вскрикивает он и машет рукой окну, — Ну, кто хочет автограф дядюшки Бена?!
Том едва заметно дёргается, но я это чувствую, ведь мы совсем близко. Он упорно продолжает строить из себя незаинтересованного и расслабленного.
— Пойду поболтаю! — вскрикивает Бен и вихрем уносится из-за стола.
Бену можно. Из-за Бена не будут ломать ограждения и топтать охрану. А вот Том себе такого не позволит. Если честно, иногда мне кажется, что половина успеха группы держится на его харизме. Огромное количество людей всех полов и возрастов просто сходит по нему с ума. Возможно, поэтому между ним и его фанатами выстроена такая высокая глухая стена.
— Слушай, раз уж нас все равно раскрыли, — говорит Том моему отцу, — Устроишь концерт?
— Когда? — оживляется тот.
— Да хоть завтра.
Бен в окне уже отбивает «пять» каждому желающему. В разговор незамедлительно вклинивается Марк:
— Подойдет небольшой клуб где-нибудь в подвале под витринами «Старбакса». И никаких анонсов, чтобы не было третьей мировой. Сами узнают, слухи сейчас распространяются быстрее, чем сифилис.
Отец смеется.
— Ладно. Устроим.
— Джефф, — спрашивает Том, — что думаешь?
— Я всегда рад поиграть, иначе зачем ещё мы вообще нужны? — философски отвечает тот.
Том кивает.
Меня до сих пор поражает, какие «Нитл Граспер» разные. Марк — рассудительный и серьезный, но не без толики юмора и сумасшествия. У Бена — вечный двигатель в заднице, он не может сидеть на месте больше минуты и отвечает за все безумные поступки группы. Джефф — самый тихий и спокойный, меланхоличный и романтичный, его меньше всего знают и о нем меньше всего говорят.
А в середине Том. Всякий разный. Он понимает каждого, он лучший друг для всех. Со всеми находит общий язык. Том — связующее звено в их дружбе. Тот человек в компании, с которым каждый общается одинаково хорошо.
Том в тишине и темноте пишет новые песни с Джеффом. Кидает гитару в огонь, когда Бен поджигает ударную установку. Разбирает с Марком пункты нового контракта, предложенного лейблом. Том... я ловлю себя на мысли, что трепещу перед ним. Восхищаюсь. Раньше такого не было. Но теперь я вижу, какой он... удивительный. Да, Том — по-настоящему удивительный.