Глава 18
В самолете заложило уши. Я принялась громко плакать, потому что испугалась и не понимала, что происходит. Да и с чего бы, мне тогда было всего пять лет.
— Белинда, что случилось? — спросила мама. Она наклонилась ко мне с соседнего сиденья и пересадила к себе на колени.
— Ну же, скажи что болит, хватит плакать.
Отец, сидевший на третьем сиденье у прохода, шумно вздохнул.
— Белинда, нельзя плакать в общественных местах, ты мешаешь людям, — серьезно сказала она. От её тона я стала реветь ещё сильнее. А уши все также продолжали болеть.
— Эй, Белинда, — послышалось спереди. Я подняла глаза и увидела Тома. Он свесился со спинки переднего кресла и смотрел на меня.
Тогда он выглядел... как мальчик. Парень. Совсем молодой. Сколько ему здесь лет? Двадцать? Двадцать два? Точно не помню. Его волосы были зелёными. А взгляд... во взгляде плясали искры. Не то что сейчас — одна усталость.
— Уши болят, да? — спросил он, — Больно? Мне тоже... возьми вот конфетку. Бери-бери. Будет легче.
Я перевела взгляд на маму с немым вопросом: «Можно?»
Она кивнула.
— Забирай, — Том отдал мне конфету, и я поместила ее в рот, рассасывая и понимая, что становится лучше.
— Класс, да? — спросил он, — Линда, вот, держи, — он протянул моей маме пакет с леденцами, — Если вдруг ещё заболит.
Я перекатывала конфету по языку, и сама не поняла, как успокоилась.
Это был мой первый в жизни полёт на самолёте, и первый в жизни мировой тур у «Нитл Граспер». Они собирались кататься по всему свету целый год. Мой отец должен был лететь с ними. Он всегда и везде был с «Нитл Граспер», так что это даже не оговаривалось.
Настал момент решать, что же делать с нами — мной и мамой. На свой страх и риск отец взял нас с собой. По его рассказам, у группы почти не было денег, и кормить нас в туре было дорого. Это сейчас они могут позволить себе возить с собой хоть целое семейство, а тогда все было по-другому. Ни у кого, кроме отца в те годы не было семьи, так что все решилось — мы поехали.
Я почти ничего не помню, да и к тому же, все пошло не по плану. Через полгода в Европе началась зима, и я, не привыкшая к такому климату, сильно заболела. Нам пришлось улететь, а мне еще неделю лежать в реанимации с пневмонией.
По примеру моего отца, «Нитл Граспер» всегда возили с собой в туры своих девушек, жён, а потом и детей. Так уж повелось. Но наличие семьи под боком никогда не мешало им жить жизнью рок-звёзд.
— Том, прошу тебя! Прошу! Умоляю! — кричала Марта. От её крика у меня леденело сердце. Мы все были в холле отеля и наблюдали то ли веселую, то ли страшную картину: Том стоял на извилистой лестнице и собирался прыгнуть на огромную люстру, свисающую прямиком со второго этажа. Вокруг носились администраторы и работники отеля, но ничего не делали. Бен преграждал Марте дорогу, смеялся и удерживал ее, не давая пройти на лестницу. Она опять закричала:
— Том!
— Со мной все в порядке, — как заведённый повторял он, — У меня все замечательно!
Но никакие крики его не остановили. Том прыгнул, зацепился за люстру и принялся раскачиваться. В какой-то момент она не выдержала и рухнула. Стоящий на «подстраховке» Марк не сумел его поймать. Так что когда Том поднялся, из его носа хлестала кровь, заливая собой губы и подбородок. А он лишь только улыбался и смотрел на все происходящее в гостинице сумасшедшим сверкающим взглядом.
Сколько мне тогда было? Лет десять. А воспоминания такие яркие, будто Том на пике мании вытворял этот беспредел совсем недавно.
С каждым годом мама все чаще и чаще говорила о том, что хочет остаться дома. Она боролась с отвращением ко всему происходящему в турах, и с необходимостью держать семью вместе. Но однажды случилось то, из-за чего (как я считаю) она и начала сходить с ума.
— Сколько тебе уже лет? — кричал Том, пытаясь быть громче музыки. Это было в каком-то клубе, в глуши Америки. Кажется, в Миннесоте.
— Тринадцать, — крикнула я.
— Ей четырнадцать, — поправил отец.
Я промолчала, потому что мне было обидно. Нет, мне было не четырнадцать. Мне тогда только исполнилось тринадцать.
— Четырнадцать... четырнадцать... — Том нахмурился, словно выискивал что-то у себя в голове.
— Держи, — сказал он и отдал из своих рук банку пива, — Только надо правильно пить, — пьяно наставлял он. Я посмотрела на отца, но тот лишь улыбался и косил глазами. Расценивая это, как зелёный свет, я взяла у Тома пиво.
— Пей медленно, — наказывал он, — И никогда — слышишь! — никогда не запивай водку пивом.
Дети в тринадцать пьют. Такое правда случается. Все в этом возрасте знают, что такое алкоголь, все знают, для чего он нужен. В какой-то момент пить становится «круто». Но это было не про меня. Я почти не общалась со сверстниками, так что некому было подбивать меня на попойки. Но тот момент что-то изменил во мне. Я поняла, что алкоголь нужен был мне всегда. Всю жизнь.
Было ли это роковым событием? Я думаю, что нет. Рано или поздно я бы все равно пришла к зависимости. Даже, если бы тогда Том не вручил мне эту несчастную банку пива.
Мама все поняла — ну потому что на одной банке я не остановилась.
— Это просто непостижимо!! — орала она, когда я в полуотключке валялась на кровати в номере отеля. Как меня принесли туда я не помнила.
— Ты напоил ребёнка!! Я ещё раз говорю тебе — ребёнка! Нашего ребёнка!!
Хотелось заткнуть уши и скорее заснуть.
— Линда, милая... не кричи так сильно... — бубнил отец.
— Ты просто чудовище! — мама начала плакать, — Посмотри на нее!
— Да я понятия не имею, как так вышло!
— Ты никогда ни о чем не имеешь понятия! Ты не участвуешь в жизни ребёнка! Ты только портишь её!
— Линда, прекрати орать!
На этом моменте я закрыла глаза и провалилась в небытие.
***
Том сидит напротив меня, в одной руке держит кофе, другой прислоняет телефон к уху. Мы в ресторане отеля. Он говорит в трубку:
— Не, я пас, ага, давай, — и вешает её.
Я смотрю на его лицо, половину которого не видно из-за солнцезащитных очков. Спрашиваю:
— Почему пас?
— Бен звонил, позвал на улицу красных фонарей.
— Собирается трахать шлюх?
Я не вижу, но готова поспорить, Том смотрит мне прямо в глаза. Я снова спрашиваю:
— Папа тоже там?
Он молчит. Меня передёргивает. Ладно. Я перевожу тему:
— А тебе не нравится трать шлюх, ага, я помню.
— Мне не нравится покупать секс.
— Ой, какой ты принципиальный, аж противно, — иронизирую.
— А ты-то? — спрашивает он.
— А что я?
— А чего ты в восемнадцать лет девственница?
От его вопроса у меня кровь отливает от всего тела и устремляется в пятки. Как удар из-под тяжка. На самое больное.
— И что, что я девственница? Тебе какое дело?
— Абсолютно никакого, — говорит Том и делает глоток кофе. Утыкается в телефон.
А я сижу, словно меня окунули головой в дерьмо. Придурок, знает, куда давить, и делает это. Неожиданно мне становится очень больно. Я тоже достаю телефон, пытаюсь отвлечься, но первой публикацией в ленте Инстаграма выпадает репост Тома.
Как же он меня бесит. На экране мобильника видео — кто-то из зала снял вчерашнюю феерию на сцене, а Том с подписями благодарности отправил это к себе на страничку. На видео все дрожит, шумит, музыка такая, словно «Нитл Граспер» играют на кастрюлях. Среди месива из людей я вижу себя — в верхнем краю квадратика хлещу пиво Джеффа. О, Боже, кто мог подумать, что я была так пьяна? Я же шатаюсь на ровном месте.
Теперь я вижу, как все было: Том вырывается из оцепления фанатов и налетает на меня, а когда (почти сразу), понимает это, то хватает поперёк живота и тянет к себе. На этом моменте мы падаем, утягивая за собой ещё пару-тройку людей рядом.
Я листаю дальше, потому что первое видео кончается. На следующем мы уже обнимаемся. Меня простреливает, руки начинают дрожать. Почему это так... так волнительно? Что это? Что это значит? Я бросаю на Тома взгляд. Сердце взрывается. Не могу сказать, что это приятно, но... но мне хочется снова обнимать его так, как на этом чертовом видео.
Не могу сидеть и просто молчать. Я захожу на профиль Тома и открываю личные сообщения. Отправляю:
«Девственности не существует. У девушек тоже»
«Я знаю»
«Она у тебя в голове»
«Ну допустим»
«И что мне делать?»
Том со стуком кладет телефон на стол и говорит:
— Ну его нахрен. Я слишком старый для того, чтобы переписываться за одним столом.
Я неловко убираю мобильник. О таком мне проще говорить в сообщениях.
— Знаешь эти байки о том, как у парней падает член во время первого секса?
Я легонько киваю.
— Короче это моя история, — Том заглядывает к себе в кружку, делает последний глоток, а потом останавливает официанта. Говорит:
— Американо с мёдом повторите, пожалуйста.
Я с нетерпением смотрю на него. Он продолжает:
— Всё как обычно. Я очень переживал, что сделаю что-то неправильно, и возбуждение пропало. А потом накатила паника из-за обмякшего члена, и он упал окончательно. И больше не встал. Вот так я облажался в свой первый раз, смешно, да?
Кажется, у меня загорелись щеки и уши. Том совершенно ничего не стесняется. Смотрит на меня как ни в чем не бывало.
— Ну ты и лох, — говорю я, надеясь, что он не заметит моего смущения.
— Я имею в виду, что ты ничего не сможешь с этим сделать. Только пережить и все. Может, подумать над тем, почему девственность так сильно тебя волнует.
Я не знаю, что ответить и опускаю взгляд. Том вдруг тянется ко мне и касается руки. Он переворачивает ее тыльной стороной и гладит пальцами по синякам выше запястья.
— Это тебя так вчера? — спрашивает.
— Ага. У меня ещё один огромный на груди. У тебя на боку тоже, кстати, гигантский синяк.
— Да? — удивленно спрашивает Том и задирает футболку. Смотрит себе на живот и на грудь. Потом на бока. За соседним столом два мужика в строгих костюмах с открытыми ртами разглядывают нас. Мда, ну и картина.
Сегодня после пробуждения я видела Тома обнаженного по пояс, стоящего над раковиной и чистящего зубы, там и заметила огромное синее пятно на ребрах. Я сделала вид, что ничего не произошло, потому что не знала, как вести себя после вчерашнего. Но Том все определил — сделал вид, будто ничего не было. И я сделала также. Это оказалось намного легче, чем я думала.
— Том, слушай... — говорю я и почему-то тоже трогаю его за запястье. Я сразу понимаю, что это странно, но не убираю руку. Он тоже.
— Папа не хочет, чтобы я жила у тебя.
— Я знаю, — подтверждает он.
— Он думает, что я буду тебе мешать.
Лицо Тома непроницаемо, я бы хотела увидеть его глаза, но темные очки скрывают их.
— Я подумала и поняла, что это правда так. Я это делаю. Доставляю тебе проблемы и вынуждаю решать их.
— Малышка... — Том сжимает мою руку, — Слушай... я думаю, что если кто-то из близких упал, надо помочь ему подняться, а не проходить мимо. Твой отец... не знает о тебе того, что знаю я.
Я смотрю в его очки. Том ведь и правда теперь посвящен в мою жизнь больше, чем кто бы то ни было.
— Я тебя понимаю, — говорит он, — Я вижу, как тебе нужна помощь. Я не мать Тереза и сопли тебе подтирать не буду, но просто сам знаю, какого это, когда нет дома и некуда идти.
— Я хочу остаться у тебя, — тихо говорю я.
— Оставайся.
Я сглатываю. Вот так вот просто? Это странно, но мне плевать.
— Отец сказал, что будет «решать вопрос с моим жильём».
— Ну вот, можешь жить со мной до того времени, пока он там чего-нибудь не нарешает.
Я пытаюсь сдержать улыбку, но не получается. Какого же мое удивление, когда в ответ Том тоже улыбается...
— Мы думаем уехать отсюда в Италию, — говорит Том, когда нам приносят еду, — Все уже знают, что мы в Амстердаме, выйти невозможно...
— Идея — супер! — отвечаю я и хватаюсь за салат, неожиданно обнаруживая в себе желание поесть.
— Можно прямо завтра вылететь. Будем сегодня покупать билеты.
Я качаю головой с набитым ртом. На наркоте почти не хочется есть, так что сейчас, когда я не употребляла ничего тяжелого уже долгое время, голод просто зверский.
Мы едим, перебрасываемся редкими фразами. Под конец нашего завтрака-обеда у Тома звонит телефон. На экране я вижу имя и фото — это Марта. На удивление, он отвечает не выходя из-за стола.
— Алло, — говорит, делая глоток уже третьего по счету американо.
Он слушает, с чем-то соглашается, на что-то отвечает. Понять из этих фраз смысл их разговора невозможно. Я изо всех сил делаю вид, что мне не интересно.
— Что?! — вдруг рявкает Том так громко, что я аж дёргаюсь. С опаской смотрю на него.
— Марта, ты издеваешься надо мной?! Я в Европе!
Он сжимает в кулак свободную от телефона руку.
— Если ты знаешь, то зачем назначила приём на завтра?!
Я продолжаю запихивать в рот еду, смотря на него.
— Я не знаю! Твою мать, Марта! Ты специально?!
Том вдруг становится таким потерянным, что я пугаюсь. Он прислоняет руку к лицу и трет глаза. Потом еще немного ругается и вешает трубку.
— Черт, — шипит он, — Мне надо в обратно Америку.
— Что... а как же... — недоумеваю я.
— Марта! Она назначила семейный приём у психотерапевта на завтра! Блять!
— Подожди, то есть как...
— Блять, вот как!
— А перенести что, нельзя?
Том вздыхает. Кажется, ему не нравится об этом говорить.
— Если я пропущу и не отмечусь, у опеки будет повод запретить мне видеться с Джоуи, — он сжимает челюсть, — Марта знает, что мне никуда не деться и вертит мной, как ей вздумается.
Он опускает голову на руки. Я молчу буквально пару секунд, а потом говорю:
— Я с тобой.
— Чего? — Том поднимает на меня взгляд, — А Италия?
— Я там уже была.
Он смотрит на меня как-то... с подозрением. Или непониманием.
— Возьми мне билет, — прошу я.
Он кивает. Говорит:
— Как хочешь.
***
После четырнадцати часов полета я вываливаюсь из самолета, словно из темной норы. Глаза режет свет. Как жаль, что у меня нет с собой очков как у Тома. Мы стоим у трапа и ждем машину в терминал, и Том снова разговаривает по телефону. В Окленде десять утра. Я знаю, домой я поеду одна, потому что Том сразу отправляется к врачу. Пока он расхаживает нескольких метрах от меня и о чем-то говорит, я тоже решаю позвонить.
Алиса. Я в Америке, а значит, мне нужны наркотики. Я молюсь, хоть бы с ней все было в порядке.
— Алло? — слышу на другом конце провода. Тут же выкрикиваю:
— Алиса?!
— Да, детка, это я. Ты что-то хотела?
— Нет... то есть, да. Мне надо с тобой поговорить. Давай встретимся? Например, завтра?
— У меня завтра дела, — она какое-то время думает, — Послезавтра можешь?
— Да, да, могу!
— Ну вот и отлично. Значит, договорились.
— Ага. Увидимся. До встречи!