Глава 21
Когда я оказываюсь в своей комнате, то даже не включаю свет. Заваливаюсь на бок на кровати и лежу, не двигаясь. Кровь под носом постепенно засыхает и превращается в корочку, стягивает кожу. Я не плачу, просто смотрю перед собой и пытаюсь осознать произошедшее. Все тело болит. Особенно лицо и голова. Я чувствую, как глаз, по которому прилетел ремень, опухает. Вдохнуть через нос невозможно, я дышу ртом.
Мама, мама, зачем ты так со мной.
Проходит много времени, наверное, несколько часов, прежде чем я шевелюсь. Сажусь на кровати и вижу в щели дверного проема свет. Значит, мать не спит. Я проверяю карманы толстовки и штанов — там пусто, мама вытащила все, что у меня было. Телефон, кредитка и наркота — ничего нет. Тогда я запускаю руку под одежду, ощупываю лифчик. Там пакетик. Остатки, которые я запихнула туда, когда мы со Стейси перешли на алкоголь. Я вытаскиваю наркотик и подхожу к своему письменному столу.
Включаю настольную лампу. Больно, и не хочется ни о чем думать. Внутри абсолютное опустошение, ничего нет, никаких эмоций. Я знаю, сейчас мне будет хорошо, и никакой боли. Ни физической, ни душевной.
Я с трудом вдыхаю. В носу щиплет, но постепенно я перестаю это чувствовать. Как и боль в голове. И в теле. Опускаюсь щекой на столешницу. Вот так. Вот так хорошо, так спокойно.
***
Целую ночь я не сплю. Утром мать зовёт меня завтракать, и это словно сидеть под дулом пистолета.
— Ешь, — коротко говорит она и ставит передо мной на стол горячий омлет. От его запаха меня сильно мутит, но я все же беру вилку в руку, потому что боюсь, что мать наденет мне эту тарелку на голову.
Она гремит посудой, а потом разворачивается ко мне и говорит:
— Ты поедешь в реабилитационную клинику, понятно? У меня на примере есть неплохая в Огайо. Подальше отсюда. Я подпишу документы, и ты отправишься на принудительную реабилитацию. Ты слышишь меня, Белинда?
Я киваю. Я не хочу в рехаб и не поеду туда, но если скажу об этом вслух — ещё одного мордобоя не переживу. Я через силу пихаю еду в рот и пытаюсь жевать.
— До конца лета. А потом ты поступишь в колледж. На юриспруденцию. Или экономику.
Омлет застревает в горле, и я давлюсь.
— У тебя будет два месяца подготовиться, — не унимается мать.
— Мама, я не пойду в колледж, я говорила тебе сто раз! — не выдерживаю я.
— Заткнись! — рявкает она и бьет рукой по столу. Я вздрагиваю, опускаю взгляд.
Нет, только не это, пожалуйста, только не бей меня...
— Ты пойдёшь в колледж, Белинда, — с угрозой говорит она. Я снова киваю.
— Потому что знаешь, что будет иначе? Знаешь, что ждёт тебя дальше? — спрашивает мать, — Лет двадцать медленного сползания на дно ямы, вслед за твоим папашей. Только в отличие от него, у тебя нет никаких способностей к жизни. Ни связей, ни длинного языка. А потом что? — спрашивает она и ждёт, — М?
— Что? — тихо говорю я, не поднимая на неё взгляда.
— Смерть. Вот что. И я рассказываю тебе лучший вариант.
Она садится за стол напротив меня. Я аккуратно смотрю на неё. О, мама. Почему ты так изменилась? Нет, она по-прежнему очень красивая, и мы с ней по-прежнему очень похожи. Только... темные круги, залёгшие у неё под глазами, морщины на молодом лице, трясущиеся руки. Из-за этого она выглядит плохо. Я сглатываю, понимаю, что мама видит, как я разглядываю её.
— Ешь, — говорит она, — Ты просто отвратительно худая, — добавляет.
И я покорно ем. Пытаюсь. Потому что боюсь. Сглатываю рвотный рефлекс вместе с едой. Это омерзительно. Это худшее, что когда-либо со мной случалось, это — пытка.
— Пока не съешь все, не поднимешься из-за стола.
Я не могу. Ещё одна попытка проглотить это, и меня вывернет прямо в тарелку. Мама все продолжает говорить:
— Помойся и смени одежду. Выглядишь, как бомжиха.
Я засовываю в рот остаток омлета и делаю вид, что глотаю. Киваю матери и встаю из-за стола. Иду до лестницы на второй этаж, а там, когда скрываюсь из её поля зрения, срываюсь на бег. К горлу подкатывает. Я забегаю в свою комнату, а оттуда сразу в туалет. Бросаюсь на колени перед унитазом. Сначала я выплевываю туда всю еду изо рта, а затем меня рвёт. Из глаз брызгают слёзы. В желудке не остаётся буквально ничего, и облегчение приходит только тогда, когда там абсолютная пустота.
Я тяжело дышу. Кладу руку на ободок, а сверху голову. Нет, так не пойдёт. Я лучше умру, чем останусь в этом доме, чем позволю матери распоряжаться собой. Я сбегу. Я дождусь подходящего момента и сбегу. Чего бы мне это ни стоило.
***
Всю ночь я прислушиваюсь. Мать долго не спит, но под утро все звуки стихают. Не знаю, где она заснула... в спальне или где-то еще. Но времени думать нет. Либо ухожу сейчас, либо еду в психушку.
Я переодеваю свою запачканную кровью толстовку на белую футболку с надписью RAMONES и выхожу из комнаты. Без всего, ведь мать забрала у меня все мои вещи.
Я оглядываюсь. В коридоре пустота и тишина. Темно, но это потому что нет окон. Вижу, что дверь в родительскую спальню открыта. Сердце начинает стучать в каждом миллиметре тела, но я не останавливаюсь. На цыпочках пробираюсь до комнаты и заглядываю в нее. Матери там нет. Вот черт...
Я тяжело дышу и пытаюсь выровнять дыхание. Я сейчас сойду с ума... если мать поймает меня на попытке побега, можно будет заказывать гроб. Она убьет меня, и это не оборот речи.
Медленно спускаюсь по лестнице. Я бы могла попробовать вылезти из окон своей спальни, но уже как год они не открываются. Спасибо маме. Я оказываюсь в зале и вижу её, спящую на диване. Сердце перехватывает, и на секунду оно замирает. Страшно. Но пройти в коридор можно только через гостиную. Медленно, шаг за шагом я пробираюсь ко входной двери. Когда подхожу к ней, аккуратно проворачиваю замок. Он не поддается. Я нажимаю на ручку, но дверь не открывается. Ну, кончено... мама закрыла её на ключ. Оглядывая коридор глазами, я не вижу его. Да и вряд ли мать оставила бы ключи поблизости...
Я сглатываю. В зале есть окно, но оно прямо напротив дивана... я должна буду сделать все очень аккуратно... я вся трясусь, боюсь. Но подхожу к нему и начинаю открывать... очень медленно, по миллиметру, но я всё-таки делаю это. Окно щёлкает и отворяется.
Оглядываясь назад, я вижу, как мать ворочается. Желудок скручивает от страха, и я как можно быстрее перелажу на улицу. Срываюсь до ворот, открываю калитку и выбегаю. Сзади словно слышу чей-то голос. Не оглядываясь, просто бегу вперёд. В ушах стучит, а голова сейчас взорвется от боли, но я не могу остановиться. Даже тогда, когда лёгкие сводит спазм, когда я начинаю кашлять и когда задыхаться.
В глазах темнеет. Я останавливаюсь и опускаюсь на асфальт. Нельзя сидеть... надо идти... но я не могу... не могу вдохнуть. Лёгкие будто сжались в два комка и не пропускают кислород. Я со свистом вдыхаю, но лучше не становится. Проходит целая вечность перед тем, как меня отпускает. Я наконец-то могу оглянуться и понять где нахожусь: далеко от дома, но все еще в своём районе. По обе стороны от меня высоченные дорогие заборы. Как выйти отсюда я знаю, но смогу ли дойти до города...
А добираться мне до самого центра. Ведь именно там квартира Тома... хочется плакать. Я так хочу к Тому, я не хочу всего этого, я должна быть там, с ним... а теперь я даже не могу ему позвонить. И ключей у меня нет, а если бы и были, мать бы их забрала. С усилием я поднимаюсь и нахожу в себе силы идти до конца. Это все Том... Мысли о нём сильнее любого лекарства. Меня тянет к нему так сильно, будто он — огромный магнит, а я — маленький железный болтик. И никакая боль уже неважна. Главное — он.