Глава 25
Следующее утро начинается с ужасной боли в голове и желания выпить галлон воды. Когда я отдираю себя от простыней и сажусь в кровати, то чувствую ломоту и дрожь во всем теле. Дотронувшись рукой до опухшего лица, из горла вылетает болезненный хрип. Проходит невыносимая и бесконечная секунда перед тем, как я вспоминаю события предыдущих дней. События вчерашнего вчера. Внутри как будто что-то ломается, а следом приходит обжигающий стыд.
Боже мой, что я наделала. Сердце начинает так бешено колотиться, что вот-вот пробьет грудную клетку. Я прислоняю к груди ладонь, будто бы это поможет справиться с тревогой, что накатывает на меня все сильнее и сильнее. Дура, дура, какая же я дура... как я могла такое сотворить? Чем я думала, что на меня нашло? Я никогда не должна была говорить Тому о своих чувствах, он никогда не должен был узнать... если я потеряю его, я этого не переживу. Просто не переживу.
Я зажмуриваюсь от боли. От таких мыслей в глазах встают слезы. Том — самое лучшее, что есть в моей жизни, даже лучше наркотиков. Без него я умру. Понимание этого ставит меня на ноги и несет прочь из комнаты. В панике я начинаю искать его по квартире, ведь я должна ему все объяснить, должна сказать, что это ничего не значит, что я не то имела в виду, что мы должны продолжить общаться как прежде...
Спустя несколько минут поисков я нахожу его в студии с инструментами. Он сидит перед ноутбуком в наушниках и с гитарой на коленях, и когда я вижу его, сердце улетает в пол. Ноги наливаются свинцом, я встаю в двери, как дура. Том стягивает с головы наушники и поворачивается ко мне.
— Проснулась? — спрашивает как ни в чем не бывало.
— Эм... да. Как видишь.
Я неловко прохожу в глубь комнаты и сажусь на небольшой диванчик. Том зажимает рукой все струны на гитаре, смотря на меня.
— Как самочувствие?
— Менее... — подбираю слова, — истеричное. Ну а так, не знаю... кажется, всё болит еще сильнее.
— Я вызову тебе доктора завтра.
— Спасибо...
Я перебираю пальцы, разглядывая их. Ужасно скованно себя чувствую. Помнится, вчера Том говорил, что сегодня мы все обсудим... но я чувствую, что должна сказать о случившемся первая, потому что боюсь его слов. Неловко подняв на него глаза, я говорю:
— Том, прости меня... я такая дура, я не знаю, что я творю...
Он молчит в ответ, и меня это уничтожает.
— Пожалуйста, давай забудем обо всем... — продолжаю. Спустя невыносимую паузу он отвечает:
— Ты этого хочешь? Обо всем забыть?
Я сглатываю, глаза начинают слезиться. Нет, конечно, нет, Том. Я не хочу ни о чем забывать. Я не смогу. Любовь к тебе всегда будет со мной.
— Я просто... я не собиралась всего этого делать... я не хотела...
— Ты не хотела делать или не хотела, чтобы я знал? — перебивает он.
Мне очень больно, но я отвечаю:
— Я просто хочу оставить все как есть. Я не хочу тебя терять, и я ни на что не надеюсь... я хочу, чтобы ты остался частью моей жизни, ты мне очень дорог, Том...
— Ты мне тоже очень дорога, Белинда, — Том убирает гитару на стойку и присаживается рядом со мной, — Но я тебе уже говорил, я не лучшая кандидатура на роль твоей любви.
Этими словами он словно бьет меня ножом в грудь. Я еле сдерживаю подступающие слезы. Том отвечает на мой невысказанный вопрос «почему»:
— Я не смогу дать тебе того, чего ты хочешь, — едва касаясь, он берет меня за подбородок и поднимает мой взгляд на себя, — Потому что ты на самом деле не знаешь, чего ты хочешь.
Мои слезы скатываются с глаз, и Том аккуратно стирает их свободной рукой.
— Белинда... не плачь... я не хочу быть причиной твоей боли.
Но это только подталкивает меня плакать сильнее. Я встряхиваю головой, убирая его ладонь.
— Я не хотела... правда... — всхлипываю я, зажмуриваясь со всей силы.
Том берет меня за руки, а потом аккуратно притягивает к себе. Нежно обнимает, кладет горячие ладони на талию. Даже сквозь футболку обжигает ими кожу. Я глотаю слезы и пытаюсь сдержаться. Не хочу опять плакать при нем, не хочу, чтобы он чувствовал себя плохо из-за меня. Я придвигаюсь к Тому вплотную и обнимаю за шею. Ничего не могу с собой поделать... хочу его трогать. Каждый раз, когда он так нежно касается меня, я ощущаю между нами разряды. Неужели я их себе придумала? Мир не черно-белый, я знаю, но в вопросе любви все именно так. Она либо есть, либо нет. Взаимная любовь — это ведь так сложно. Это почти невозможно. Почему это происходит сплошь и рядом?
Том держит меня, и я успокаиваюсь. В его объятиях всегда так хорошо... почему это не может продолжаться вечно? Он словно закрывает меня от всех проблем и опасностей. Я готова просидеть так всю жизнь.
Том медленно проводит руками по моим ребрам вверх, до груди, и внутри все вспыхивает. Не отстраняясь, он говорит:
— Я что-то делаю не так, и меня это волнует.
— Делаешь не так? — переспрашиваю ему в шею.
— В наших отношениях.
— Нет, Том... это я все делаю не так. Я просто дура, которой очень плохо.
— Тебе надо отдыхать и не надо плакать, — он чуть отодвигается от меня, — Если я скажу тебе лежать в кровати, наверное, ты меня не послушаешь.
Я вдруг чувствую навалившуюся на голову усталость и понимаю, что он прав.
— Я не хочу уходить... — шепотом говорю я, — Можно я лягу здесь?
— Можно, — ухмыляется Том и отпускает меня. Хочется начать хныкать, но я сдерживаюсь.
— Ты будешь играть? — спрашиваю.
— Буду, но тихо.
— Спасибо, — говорю я и закидываю ноги на диван.
В итоге Том приносит мне подушку и покрывало. Сквозь дремоту до меня доносятся тихие красивые мелодии, которые выходят из-под его пальцев. И в этот момент мне так хорошо, как не было никогда.
***
Две недели подряд доктор приходит и ставит мне капельницы. Том говорит, это нужно, чтобы у меня не было ломки. Все сгибы локтей исколоты и в синяках, как будто бы я ставлю наркотики внутривенно. Каждый раз я плачу, когда доктор загоняет иглу мне под кожу. Хочется вывернуть себя наизнанку от отвращения, боли и страха. Но сегодня все это заканчивается. Меня ждет последняя процедура.
За две недели мое лицо почти прошло, остались только желтые следы на месте синяков, и когда я нажимаю на свою правую щеку, внутри до сих пор что-то хлюпает. Но мне уже почти не больно, так что меня это совсем не волнует.
Жизнь с Томом оказалась совсем не такой, какой я себе ее представляла. Оказывается, его часто не бывает дома, а когда он возвращается, то почти всегда спит. Не знаю, где он пропадает, но я бы пропадала вместе с ним, если бы не разбитое лицо, из-за которого две недели пришлось просидеть в квартире.
Когда капельница остается позади, за окном уже поздний вечер. Я сразу решаю идти вниз на кухню и поесть, может, включить телевизор. Но только не оставаться наедине с собой. Ведь оставаться наедине с собой — значит думать о наркотиках. Да, физической ломки у меня нет, но где-то в желудке ворочается мерзкое желание упороться. На самом деле, я смертельно хочу наркоты. Все эти две недели я только и думаю о том, как однажды снова почувствую кайф. Это желание невозможно побороть. Можно только о нем не думать.
Но десять дней чистоты — это не только попытки избежать ужасной тяги к наркотикам. Я вспоминаю, почему начала употреблять. Разложение, смерть, подавленность. Апатия, тоска, паника. Грусть. Это и многое другое, из чего состоит моё светлое сознание. Я нерадостный и несчастливый человек. Я не вижу смысла в жизни. Я думаю о смерти. И такой я была всегда, с самого рождения. У меня не получилось с этим справиться, и наркотики заменили мне счастье. Я не могу просто так от них отказаться.
Я заканчиваю делать себе сэндвичи с арахисовой пастой и джемом, когда звук входной двери заставляет меня вздрогнуть.
— Привет, — говорит мне Том, когда я прохожу в зал и ставлю тарелку с едой на журнальный столик.
— Ты сегодня рано, — делаю заключение.
Он отмахивается. Я сразу чувствую от него напряжение и нервозность. Том стремительным шагом проходит на кухню, открывает мини-бар и достает оттуда первую попавшуюся бутылку вина. Открывает ее, а потом наполняет бокал.
— С тобой все в порядке? — спрашиваю я, наблюдая за этим.
— Все прекрасно, — сердито говорит он и выпивает вино.
Я чувствую, что если сейчас докопаюсь, то попаду под горячую руку. Так что, плюхнувшись на диван, я включаю телевизор, в надежде найти что-нибудь интересное. Том подходит ко мне и ставит на столик пустой бокал, наливает в него вино, а потом садиться рядом. Смотря на алкоголь, я спрашиваю:
— А мне можно?
— Почему нет? — говорит он и забирает у меня пульт.
— Я на отходах.
— Ну, я же не твой доктор и не твоя мама. Решай сама, что тебе можно, а что нет.
Вообще-то, я не планировала сегодня напиваться, но у меня никак не получается сдержаться. Так что я тянусь к бокалу и начинаю опустошать его.
— Мы будем что-то смотреть? — спрашиваю.
— Понятия не имею.
— Я хотела концерт Pink Floyd "The Wall", — вдруг вспоминаю я, — Видел? Говорят, он очень крутой.
Том поворачивается ко мне и задерживает взгляд.
—Да, видел, — говорит он, а спустя секунду добавляет: — Но готов посмотреть еще раз.
Я легонько улыбаюсь и прячу лицо в бокале. На голодный желудок начинаю пьянеть почти сразу же.
— Это невероятное выступление, — Том принимается щелкать по пульту, — они будут строить стену прямо перед собой на сцене. А в конце сломают её.
—Ты только что всё проспойлерил!
— Это надо видеть.
— Окей, бумер, — насмехаюсь я и делаю глоток. Хмурясь, Том косится на меня, а потом запускает видео. Постепенно комната начинает заполняться медленными и красивыми мелодиями. Если честно, мне не очень интересны записи выступлений каких-либо групп, но я знаю, что Том их любит. Я физически чувствую его напряжение, оно как будто бы передается мне и заставляет нервничать. Что с ним? Я бы подумала, что Том просто устал, но он с порога кинулся за бутылкой. Тут явно что-то не то.
Но постепенно он расслабляется. Вино и музыка действуют на него успокаивающе. Я пытаюсь следить за экраном, но постоянно бросаю на Тома взгляды. Какой же он красивый... сидеть в метре от него просто невыносимо. Опьянение придает мне уверенности, и я медленно придвигаюсь ближе. Как бы невзначай опускаю голову на его плечо и смотрю в телевизор, совершенно не осознавая, что в нем происходит. Закрываю глаза. Как же хорошо рядом с ним. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно — ощущать себя парящей над облаками просто потому что он сидит рядом.
— Том... — сдавленно говорю я.
— Мм? — откликается он.
Я сглатываю и наконец-то решаю спросить:
— Сколько тебе лет?
— А ты не знаешь? — говорит.
— Сколько?
— Тридцать три.
— Пиздец, — делаю паузу, — Ты не выглядишь на тридцать три.
— А как должен выглядеть человек в тридцать три?
— Эм... старым? — аккуратно спрашиваю я.
— Я припомню это, когда тебе будет тридцать три.
— Когда мне будет тридцать три, тебе будет... сорок восемь! — удивляюсь я цифре, — Ты уверен, что еще сможешь говорить?
Том усмехается. Я тоже улыбаюсь. Не в силах больше себя контролировать, я обнимаю его за плечи и утыкаюсь носом в плечо. Как же я влипла. Он старше меня на пятнадцать лет. Он лучший друг моего отца. У него есть бывшая жена и ребенок. А я влюбилась так сильно, что умру, если он вдруг оставит меня.
Я схожу с ума от его запаха. Рука Тома проскальзывает между мной и диваном и прижимает к себе. В животе становится горячо. Я поднимаю на него взгляд и вижу, что он тоже смотрит на меня. Наши лица совсем близко... Носом я чувствую его дыхание, глубокое и горячее. От головы и до самых ног пробегают мурашки. Все мое тело начинает дрожать.
В груди щекочет сладкая боль, и мне это нравится. Сердце словно перегревшийся мотор — работает на пределе и дымиться. Мечась между страхом и желанием, я провожу рукой по плечу Тома, по шее и касаюсь колючей щеки. Наваливаюсь на него всем телом, ощущаю, как тяжело и рвано вздымается его грудь.
— Белинда... — словно предостерегая говорит он.
— Что? Я ничего не делаю... — отвечаю я и кладу вторую руку ему на лицо.
Том крепко держит меня и начинает водить ладонями по спине. Я на секунду задыхаюсь, а в голове словно лопаются сосуды. От воспламенившихся между нами чувств я теряю голову. Его нежные руки, твердое тело, глубокие зеленые глаза... и всё гаснет, остается только Том. Только мы вдвоем, а остального мира не существует. Теперь я понимаю, что это значит.
Мы смотрим друг на друга, когда я наклоняюсь к его лицу и целую. Медленно прикасаюсь к мягким прохладным губам и не встречаю сопротивления. Том целует меня в ответ. Сразу становится главным и подчиняет своей воле. Все происходит нежно и ласково, почти невесомо, будто от любого неправильного движения этот мираж рассыплется. Я настолько сильно хотела этого поцелуя, что теперь он кажется сном.
Неужели это происходит? Этого просто не может быть...
Где-то в глубине моего рта наши языки соприкасаются. От жгучего желания между ног больно пульсирует, и я слегка развожу колени в стороны. Я на секунду отрываюсь от его губ и издаю вздох, граничащий со стоном. Сразу тянусь за следующим поцелуем, но Том отдергивает голову назад. Пугаясь и ничего не понимая, я снова пытаюсь дотронуться до его рта, но и в этот раз он отдаляется.
— Нет, Том... — отчаянно шепчу я, — Нет, пожалуйста, позволь, не будь жестоким, не делай так...
— Перестань это, — хрипло говорит Том, словами разбивая меня на тысячи осколков.
— Нет, — жалобно протестую я, — Нет... — и кладу руку ему на шею, но он резко перехватывает ее и уводит в сторону.
— Чего ты хочешь? — спрашивает. Я замираю, но говорю:
— Тебя.
— Это полная хуйня, Белинда, это не ответ! — рявкает он, всем телом отстраняясь от меня и заглядывая в глаза, продолжая держать за запястье.
— Это правда, что еще мне сказать?! — вскрикиваю я и с силой выдергиваю руку.
— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Я могу. Раздевайся.
Я задыхаюсь и чувствую, что тело из горячего за секунду становится холодным.
— Что? — переспрашиваю.
— Если этого ты хочешь, тогда раздевайся.
На глаза наползает пелена, и я пытаюсь прогнать ее, несколько раз моргнув. Руки немеют. Тело будто становится не моим.
— Ну? — говорит.
— Что ты несешь...
— Ты буквально только что сказала мне, что хочешь меня! Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?! Ты понимаешь, что ты делаешь?
— А ты что-нибудь понимаешь?! — не выдерживаю я, — Ты целовал меня! Ты, не кто-то другой!
С каменным лицом Том цедит:
— И что?
— Да ничего! — кричу я и спрыгиваю с дивана, — Все, отвали от меня! Я тебя ненавижу, понятно?! Ненавижу тебя, урод!
Слезы брызгают из глаз, я всхлипываю и убегаю прочь из зала. Как и всегда.