Глава 24
Том остается. Иначе как бы он смог понять, что меня бросило в сильный жар? Из тех нескольких часов я помню только дикую лихорадку и дрожь, пронзающую всё тело. Это похоже на бред. Я пытаюсь прийти в себя, но тело само отключает меня от реальности. Оно больше не может. И я больше не могу. Так что в какой-то момент перестаю сопротивляться и проваливаюсь в темное, блаженное и желанное небытие.
По ощущениям проходят целые сутки перед тем, как я отхожу. Голова и руки такие тяжелые, словно приколочены к кровати. Я одним рывком поднимаю себя с подушки и натыкаюсь взглядом на Тома.
— Тебе нельзя вставать, — тут же реагирует он.
— Почему? — хрипло спрашиваю я.
— Доктор сказал лежать в кровати.
— Какой доктор? — хмурюсь я. Перед глазами все расплывается.
— Ты не помнишь? Мне казалось, ты была в сознании. Я вызывал тебе доктора... он поставил капельницу, выписал лекарства. А еще постельный режим.
— Понятия не имею, о чем ты, — говорю я и откидываю одеяло, спускаю ноги на пол. Понимаю, что я в трусах и его футболке.
— Ты можешь хоть раз послушать то, что тебе говорят? — огрызается Том и делает несколько шагов ко мне. Наклоняется к лицу.
— Я просто хочу помыться.
— Сейчас есть вещи поважнее. Ты должна отдохнуть.
Я смотрю в его лицо. Какой же он все-таки красивый. И эти зеленые глаза... с коричневыми крапинками где-то на дне...
— Ложись обратно, ладно? — говорит он и кладет руку мне на плечо.
— Нет, мне надо помыться, — продолжаю твердить я.
Том нервно сжимает челюсть и отворачивается. А потом снова смотрит на меня и спрашивает:
— Ответь честно, ты просто стоишь на своем или правда так сильно хочешь в душ?
— Правда.
Он вздыхает, но говорит:
— Ну ладно, — и помогает мне дойти до ванной.
— Я приоткрою дверь, если что, зови.
Том выходит, оставляя меня одну. Я еле как держусь на ногах. Скидываю с себя одежду, вставляю пробку в ванную и включаю воду. Взгляд падает на мои ноги. На коленях и голенях яркие фиолетовые синяки. На боку синяя полоса от маминого ремня. На сгибе локтя левой руки повязка, сквозь которую виден след крови. Совершенно не помню, как она тут появилась.
Когда я забираюсь в ванную, я не только вижу свои синяки, но и чувствую их. От горячей воды все тело пронзают разряды боли. Я сжимаю челлюсть и обнимаю свои колени. Чувствую себя мертвой. Удивительно, но, оказывается, смерть можно чувствовать. Я вспоминаю мать, ее лицо и ее ненависть ко мне. А еще то, что вся моя жизнь — это борьба меня и этой ненависти. Я никогда не проигрывала. Но сейчас, кажется, готова сдаться.
Интересно, все ли мои поступки вызваны нелюбовью? Наверное, да. Тяжело стать нормальным человеком, когда тебя никто никогда не любил.
Я зажмуриваюсь, пытаясь справиться с болью. Сжимаю колени пальцами. Я никогда не хотела жить, но и целенаправленно умереть не пыталась. Все, что я делала — разрушала себя, пытаясь заглушить невыносимую боль. И я всегда это понимала, но ничего не пробовала изменить.
— То-о-ом! — зову я так громко, как только могу.
— Что такое? — отвечает он из-за стены.
— Зайди через пять минут, — говорю и после опрокидываю полбанки геля для душа в воду, чтобы появилась пена.
Смотрю на то, как появляются белые пузырьки. Мне до боли хочется, чтобы меня кто-то любил. Все то хорошее, что я чувствую – это Том. Окей, я люблю его. А он?
— Можно зайти? — прерывает мои мысли Том.
— Да, — отвечаю я и сгребаю руками пену поближе к себе. Он медленно проходит к ванной и опускается перед ней на корточки.
— У тебя все хорошо? — вдруг спрашиваю я. На его лице появляются улыбка и непонимание.
— Все как обычно... Что за странный вопрос?
Я кладу руки на бортик ванной, а сверху голову. Смотрю на него. В животе приятно тянет. Сердце сильно стучит.
— Не знаю, — говорю, — Просто захотелось узнать, что у тебя все хорошо. Ты же меня спрашиваешь.
— Со мной все в порядке, малышка... а вот с тобой совсем нет.
— Нет... у тебя все хорошо, а значит и у меня все хорошо.
Том усмехается. Протягивает ко мне руку и касается виска. Гладит его большим пальцем. Убирает волосы за ухо. Он такой нежный... и как же я его люблю. Дрожащей ладонью я касаюсь его руки и закусываю губу от удовольствия. Совсем невесомое касание, от которого так сильно кружится голова и искриться в груди. Я делаю над собой усилие и подаюсь вперед, обвивая его шею руками. Том обнимает меня в ответ и касается обнаженной мокрой спины пальцами. Они такие шершавые и грубые. Вот-вот оцарапают мою тонкую кожу.
— Том... — бормочу я ему в шею.
— Мм? — откликается он.
— Почему ты со мной таскаешься?
Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего.
— Хм... — он скользит по мне взглядом, — Не знаю. Наверное, потому что вижу в тебе себя.
Я мотаю головой и протестую:
— Мы совершенно разные!
— Нет. Просто я старше и умело скрываю свою сущность.
— Я тебе не верю... — выдыхаю я и опускаюсь щекой ему на плечо.
— Ты меня совсем не знаешь, Белинда, — тихо говорит Том. Эти слова выбивают из меня весь воздух.
— Как мне тебя узнать? — шепчу я, — Я хочу тебя узнать.
Том замолкает. Потом осторожно говорит:
— Детка, честно... я не думаю, что тебе это надо.
— Почему? — я вскидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — Почему ты решаешь за меня?
— Потому что я не тот человек, которого ты себе придумала. Правда, я не такой.
— Нет, Том, — отрицаю я, — Ты самый лучший... ты самый-самый-самый лучший... и я... я... я люблю тебя!
— Я тоже люблю тебя, Бельчонок, — перебивает он беспорядочный поток моих слов.
— Нет, ты не понял, я не просто люблю тебя, я люблю тебя как...
Том вдруг прикладывает палец мне к губам. Сердце проваливается куда-то вниз.
— Нет, Белинда, я все понял. Тихо. Молчи, ничего не говори...
Глаза в одночасье наполняются слезами. Том отвергает меня. Прекращает то, что даже еще не начиналось.
— Я тоже люблю тебя, слышишь? — встряхивает он меня, — Ты — дочь человека, с которым я иду рука об руку почти полжизни, я не могу тебя не любить... но это все, Белинда. Это все.
Он говорит, а меня словно ударяют битой по голове. На глаза наползают яркие беспорядочные звездочки, воздуха не хватает. Хочется закричать, но я молчу.
— Я люблю тебя, — тихо повторяю я.
Том закрывает глаза, шумно вздыхает. А потом отпускает меня и пытается отдалиться, но я мертвой хваткой вцепляюсь в его футболку.
— Нет, Том, не уходи, прошу... я не смогу без тебя, я люблю тебя...
— Малышка, тебе сейчас очень плохо, ты не в себе и тебе надо отойти от произошедшего... — тихо говорит он и накрывает мои сжатые ладони своими.
— Я признаюсь тебе в любви, а ты говоришь мне, что я не в себе... — шепчу, пытаясь не выдать дрожь в голосе.
— Я не знаю, что тебе ответить, Бельчонок... — растерянно говорит Том.
Я зажмуриваюсь, чтобы отогнать слезы с глаз. Сильнее сжимаю его футболку ладонями.
— Умоляю, скажи хоть что-нибудь, пожалуйста, прошу тебя, Том, — жалобно скулю я, где-то на краю сознания понимая, к чему все идет.
— Послушай меня, Белинда, послушай, — он кладет руку мне на щеку, — У тебя сейчас очень сложный период в жизни...
— Что за херню ты несешь, — перебиваю я, но Том снова затыкает меня:
— Слушай. И я, наверное, единственный взрослый человек, который тебя поддерживает... тебе просто больше некого любить, понимаешь? Но это ничего не значит, малышка, вообще ничего. В твоей жизни будет много людей, к которым тебя будет тянуть. Но иногда такие чувства разрушительны. И ни к чему не приводят.
Внутри меня вскипает кровь от злости и обиды. Я еле сдерживаюсь, сжимаю челюсть и говорю:
— Поверить не могу, как ты обесценил мои чувства...
— Ты заблуждаешься в своих чувствах.
— Нет, это ты заблуждаешься! — вскрикиваю, — Я люблю тебя!
Его футболка все еще в моих ладонях. Я думаю секунду, а потом рывком притягиваю Тома к себе, подаваясь навстречу. И это словно спрыгнуть с водопада. До этого момента я и сама не знала, как поступлю. Наши губы сталкиваются. По животу пробегает дрожь и устремляется куда-то между ног. Я чувствую, какие его губы теплые и мягкие. Чувствую горячую влагу внутри его рта. Отросшую щетину вокруг. Я хочу целовать Тома долго и глубоко, но как только касаюсь его языком, он отворачивается от меня и говорит:
— Прекрати. Белинда, стой. Не надо. Перестань.
А потом с силой отстраняет меня и встает, оставляя после себя холодный порыв воздуха. А еще звенящее одиночество. И боль. Боль, которую позже сменяет стыд и осознание того, что я натворила.
Меня парализует. Сердце сотрясает всё моё тело, а в ушах звенит. Холодная лавина паники накрывает с головой, из-за нее я забываю как дышать. Я смотрю на дверь в ванную. Том выходит, но колеблется. В проеме он разворачивается и говорит:
— Тебе надо успокоиться. Слышишь? Успокоиться. Домывайся, высуши волосы, помажь синяки — мазь в ящике над раковиной — и ложись спать. Завтра утром поговорим.
После этого он оставляет меня. Просто выходит, будто ничего и было. Завтра утром поговорим. Мне хочется спросить: о чем, Том?
О чем нам с тобой разговаривать? О том, что я глупая нелепая дура, которая не понимает, что творит? О том, как я только что разрушила наши с тобой отношения? Нашу дружбу и привязанность?
Я начинаю плакать. Захлебываться слезами — ну потому что так глупо я себя еще никогда не вела. На что я рассчитывала? Я опять ни о чем не подумала.
Ненавижу. Как можно с таким упорством разрушать все вокруг? Прокручивать через мясорубку себя и всех, кто оказывается рядом. Том тут не при чем... он вообще ничего мне не должен, он не должен страдать из-за меня.
Все кончено. С этими мыслями я поднимаюсь из ванны и начинаю судорожно обтираться. Натягиваю одежду, а потом залетаю в свою комнату и хватаю дорожную сумку. Все мои немногочисленные вещи летят в нее, я только успеваю ловить руками слезы между делом.
Тело трясется. Какая же я дура... бездомная наркоманка, лишенная мозгов. Моя мать во всем права. Может, мне стоит вернуться домой и правда лечь в психушку?
Я переодеваюсь и пулей спускаюсь на первый этаж. Ничего вокруг не замечаю, мне больше ничего неважно, я только хочу поскорее уйти отсюда и обо всем забыть. Позвонить Алисе и решиться на укол. Почувствовать самый лучший кайф в моей жизни.
Я оказываюсь в коридоре и нажимаю на ручку двери. В этот же момент неведомая сила хватает меня за руку и дергает обратно в квартиру. За долю секунды разворачивает к себе.
— Куда собралась? — ледяным голосом спрашивает Том.
— Тебя это не касается... — выдавливаю я, тут же сталкиваясь с его гневным взглядом.
— Что значит меня не касается?! — рявкает Том, от чего я вздрагиваю.
— Белинда, ты издеваешься?! Ты издеваешься надо мной?! — кричит он и встряхивает меня за руку.
Я пугаюсь. Искренне и очень сильно пугаюсь. Том продолжает:
— Куда ты опять бежишь?! Во что на этот раз ты хочешь вляпаться?!
— Том, не кричи, прошу тебя, не надо так кричать... — шепчу я.
— Ты никуда не пойдешь, ясно? Я же сказал тебе идти спать!
Его слова поднимают во мне протест и возмущение. Я тоже повышаю голос:
— Ты не можешь запретить мне уйти! И не можешь указывать мне, что делать!
— Мне плевать, понятно? Хорошо слышишь? Мне плевать. Хватит бежать, Белинда! Хватит! От себя ты не убежишь!
— Нет, Том... — мотаю головой, — Я не могу... как я буду находиться рядом с тобой? Я не могу больше находиться рядом с тобой!
Я пытаюсь вырвать руку, но его хватка железная. Пытаюсь отступить назад, развернуться — все бесполезно. Том держит меня так сильно, что мне больно.
— Да я тут не причем! Ты бежишь не от меня, а от себя самой!
— Нет, Том, я не могу, отпусти меня... перестань вести себя, как моя мать!
Мой крик разрезает пространство. На секунду помещение оказывается в звенящей тишине, а после Том с рыком выхватывает у меня из рук сумку и швыряет ее в сторону. Он отступает от меня на пару шагов и проводит по лицу руками.
— Я знаю, Белинда, — говорит он, — Ты привыкла убегать от боли и забываться в наркотиках. Я знаю, наркотики приятнее. Но попробуй хоть раз справиться без них... не убегай. Попробуй бороться. Ради меня. Если ты и правда меня любишь, сделай это ради меня.
Все силы и эмоции вдруг разом покидают тело. На их место приходит сумасшедшая усталость. Колени дрожат и подгибаются, но я держусь. Говорю:
— Ладно, — и это все, на что меня хватает.
Тома моментально отпускает — его лицо расслабляется, и в глазах теперь плескается не злость, а... сожаление? Он смотрит на меня с сожалением. А потом подходит и обнимает, крепко прижимая к себе. Я утыкаюсь носом ему в грудь, словно ничего и не было, никаких криков и запретов. Том что-то говорит мне. А я ничего не слышу. Я совершенно опустошена.