Вита Берген
Когда София проснулась, тело болезненно ныло, словно она пробежала во сне несколько миль. Она встала и отправилась в ванную.
Ну и вид у меня, подумала она, увидев свое отражение в зеркале над раковиной.
Волосы торчали во все стороны, к тому же она забыла смыть перед сном косметику. Из-за расплывшейся туши ей как будто наставили синяков под обоими глазами, а помада розовыми пятнами покрывала весь подбородок.
Что вообще произошло?
София открутила кран и подставила руки под прохладную воду, сложила ладони ковшиком и ополоснула лицо.
Она помнила, что сидела дома и смотрела телевизор. А вот что было потом?
София вытерла лицо, повернулась и отдернула занавеску для душа. Ванна была до краев полна воды. На дне покоилась пустая винная бутылка, а этикетка, тихо покачивающаяся на поверхности, подтверждала: вино – дорогая риоха, несколько лет простоявшая в глубине бара.
Это не я его выпила, подумала София. Это Виктория.
Но что еще, помимо пары бутылок вина и ванны? Неужели я была ночью на улице? Выходила из дому?
Она открыла дверь и выглянула в прихожую. Ничего необычного.
Но когда она прошла на кухню, то увидела возле шкафчика под мойкой целлофановый мешок. Не успев еще наклониться и развязать мешок, она уже поняла, что в нем – не мусор.
Вся одежда промокла насквозь, и София выволокла ее из мешка.
Ее черный вязаный свитер, черная юбка, темно-серые спортивные штаны. Глубоко вздохнув, София покорно разложила вещи на полу и принялась изучать их.
Вещи не были грязными, но пахли чем-то кислым. Может, из-за того, что пролежали всю ночь в мешке. София выжала пропитанный водой свитер над раковиной.
Вода оказалась грязно-коричневого цвета. Взяв немного на язык, София ощутила привкус соли, но невозможно было понять, откуда этот привкус: из-за впитавшегося в нитки пота или от солоноватой воды, которой свитер пропитался на улице.
София понимала, что прямо сейчас не узнает, что она делала ночью. Она собрала одежду и повесила сушиться, потом слила из ванны воду и достала бутылку.
Вернувшись в спальню, София подняла жалюзи и бросила взгляд на радиочасы. Без пятнадцати восемь. Нормально. Десять минут – душ, еще десять – перед зеркалом, потом – в такси на прием. Первый клиент будет в девять.
Линнея Лундстрём придет в час, это она помнит. Но до нее? София не знала.
Она закрыла окно и сделала глубокий вдох.
Так не пойдет. Я не могу так продолжать. От Виктории надо избавиться.
Полчаса спустя, в такси, София глянула на свое лицо в зеркале заднего вида. Машина ехала по Боргместаргатан.
София осталась довольна увиденным.
Маска сидела как положено, но внутри ее трясло.
Она понимала, что ничего нового с ней не случилось.
Разница с прошлыми случаями только в том, что теперь она знает о своих провалах в памяти.
Раньше эти выпадения из реальности были такой естественной ее частью, что мозг их не фиксировал. Их просто не существовало. Теперь в жизни Софии появились тревожащие ее черные дыры.
Она понимала, что должна научиться обращаться с ними. Должна заново научиться жить, должна познакомиться с Викторией Бергман. С ребенком, которым когда-то была. Со взрослой женщиной внутри нее, скрытой от мира и себя самой.
Воспоминания о жизни Виктории, о том, как она росла в семье Бергманов, не были фотоархивом, где можно просто выдвинуть ящик, порыться в папках с определенными датами или событиями и посмотреть картинки. Воспоминания о детстве приходили когда хотели, подкрадывались, когда она меньше всего этого ожидала. Иногда они являлись без видимой причины, а иногда какой-нибудь предмет или разговор отбрасывал ее назад во времени.
Десять минут назад, ожидая на кухне такси, София чистила апельсин. Аромат апельсина разбудил воспоминания об апельсиновом соке в саду, летом в Дала-Флуда, когда ей было восемь лет. Шел чемпионат мира по футболу в Аргентине, и папа оставил ее в покое, потому что Швеция играла решающий матч группового этапа, но проигрыш футболистов так огорчил папу, что ей пришлось утешать его руками. Она вдруг вспомнила, как папа сел на нее верхом на кухонном полу и она тянула его штуку, пока не пролилась влага. Отвратительный вкус, почти как у оливок.
Такси остановилось на красный свет, и София подумала об Аннет Лундстрём. Еще одно воспоминание о прошлом, которое бросил ей случай.
В истощенном лице Аннет Лундстрём София увидела лицо девочки из первого дня Виктории Бергман в Сигтуне. Девочки на два года старше Виктории, одной из тех, кто шептался о ней, косо поглядывал на нее в коридорах школы.
Она была уверена, что Аннет помнит о происшествии в сарае. Что она смеялась над ней. Так же уверена она была в том, что Аннет понятия не имеет, что женщина, которой она доверила терапевтические беседы со своей дочерью, – это та самая девочка, над которой она некогда посмеялась.
Скоро она окажет услугу этой женщине. Поможет ее дочери преодолеть травму. Ту же травму, через которую прошла сама и которую, она знала, невозможно стереть из памяти.
И все же она обхватила себя руками – от надежды, что это получится, что она избежит столкновения воспоминаний и сможет смотреть на них как на принадлежащие ей. Мозг пытался избавить ее от этого, не позволяя осознавать их. Но это не помогало. Без воспоминаний она не более чем оболочка.
Ей не стало лучше. Ей стало только хуже.
Когда такси свернуло на Фолькунгагатан, София задумалась, не пора ли переходить к более решительным методикам. Регрессия, возвращение к ранним воспоминаниям под гипнозом могли бы стать выходом, но такой метод потребовал бы привлечения другого терапевта, и София поняла, что это неверный путь. Слишком рискованно, принимая во внимание то, что София понятия не имела, какие действия Виктории, иными словами – ее собственные, относятся к прошлому, а какие – к последним месяцам.
Она вспоминала свои беседы с Викторией, которые велись при включенном диктофоне, сеансы, которые оказались не чем иным, как терапией под самогипнозом, но она сознавала, что это не метод. Монологи Виктории Бергман жили своей собственной жизнью, и если она хочет понять, что же в них принадлежит ей, то именно ей, Софии Цеттерлунд, придется направлять эти разговоры.
Она крутила мысль так и сяк, но каждый раз приходила к одному выводу: Виктория Бергман и София Цеттерлунд интегрировались в единую личность, с единым сознанием и доступом к мыслям и воспоминаниям обоих составляющих ее личностей.
София сознавала, что полное слияние невозможно, пока Виктория стоит у нее на пути и даже презирает ту ее часть, которую зовут София Цеттерлунд. И сама София не желает мириться с жестокостями, которые совершала и совершает Виктория. Они – два человека, не имеющие никакого общего знаменателя.
За исключением того, что они делят одно тело.
Квартал Крунуберг
– К тебе посетитель! – крикнул Хуртиг, когда Жанетт выходила из лифта. – Шарлотта Сильверберг сидит у тебя в кабинете. Хочешь, чтобы я присутствовал при вашем разговоре?
Жанетт считала очевидным, что именно она должна связаться с Шарлоттой Сильверберг, а не наоборот. Сразу после убийства Шарлотта была слишком потрясена, чтобы с ней можно было разговаривать, но сейчас у нее явно что-то лежало на сердце.
– Нет, я сама. – Жанетт махнула рукой, отвергая помощь Хуртига, прошла по коридору и увидела, что дверь в ее кабинет открыта.
Шарлотта Сильверберг стояла спиной к двери, глядя в окно.
– Здравствуйте. – Жанетт подошла к рабочему столу. – Хорошо, что вы пришли. Я собиралась позвонить вам. Как вы?
Шарлотта обернулась, но от окна не отошла. Она не ответила.
Жанетт заметила, что у нее неуверенный вид.
– Присядьте, если хотите. – Жанетт жестом пригласила ее сесть на стул по другую сторону стола.
– Все нормально, я лучше постою. Я скоро уйду.
– Итак... Вы хотели поговорить о чем-то конкретном? Если нет, то у меня есть несколько вопросов, которые я хотела бы вам задать.
– Спрашивайте.
– Sihtunum i Diaspora, – начала Жанетт. – Ваш муж в списке жертвователей. Что вам известно о целях фонда?
Шарлотта заерзала.
– Я знаю только, что это группа людей, которые встречаются несколько раз в год и обсуждают благотворительные проекты. Сама я считаю, что это просто предлог, чтобы выпить спиртного и повспоминать, как они служили в армии.
– И ничего больше?
– На самом деле – ничего. Пео как будто не особенно интересовался всем этим. Он несколько раз говорил, что прекратит давать деньги.
– Он много давал?
– Нет, по нескольку тысяч в год. Самое большее, думаю, десять тысяч.
Жанетт предполагала, что Шарлотта и в самом деле не осведомлена о делах фонда. Она спросила:
– Значит... О чем вы хотели поговорить со мной?
– Я должна рассказать кое о чем. – Шарлотта помолчала, тяжело сглотнула и скрестила руки. – Мне кажется, это важно.
– Хорошо. – Жанетт полистала блокнот, нашла чистый лист. – Я слушаю.
– Значит, так, – неуверенно начала Шарлотта. – Тринадцать лет назад, за год до того, как мы переехали сюда, Пео кое в чем обвинили. Его освободили, и все, конечно, разрешилось...
Кое в чем обвинили, подумала Жанетт и припомнила прочитанную статью. Значит, все-таки нечто компрометирующее? Она уже готова была перебить Шарлотту, но решила – пусть та продолжает.
– С тех пор у меня... Ну, это случалось очень редко. Вряд ли Пео что-то заметил.
Давай к делу, нетерпеливо подумала Жанетт, изо всех сил стараясь скрыть раздражение.
Шарлотта прислонилась к подоконнику.
– Иногда мне казалось, что меня преследуют, – сказала она наконец. – Я получила пару писем.
– Письма? – Жанетт больше не могла молчать. – Что за письма?
– Ну, я не знаю... Так странно. Первое пришло сразу после того, как с Пео сняли обвинение. Мы решили, что это какая-нибудь феминистка, недовольная тем, что против него не возбудили дела.
– Что было написано в том письме? Вы его сохранили?
– Нет, там были только какие-то несвязные фразы, и мы его выбросили. Потом оказалось – зря.
Дьявол, подумала Жанетт.
– Почему вы думаете, что оно было от феминистки? В чем подозревали Пео?
Голос Шарлотты Сильверберг вдруг зазвучал враждебно:
– Вам же нетрудно это выяснить! Я не хочу говорить об этом. С моей стороны эта тема исчерпана.
Жанетт заподозрила, что Шарлотта воспринимает ее как врага. Как кого-то, кто не на ее стороне, несмотря на полицейское звание. Или именно поэтому, подумала Жанетт и кивнула. Она сочла за лучшее не вызывать у женщины таких сильных чувств и угодливо улыбнулась:
– И вы понятия не имеете, от кого пришло письмо?
– Нет. Как я уже сказала, это был кто-то, кому не понравилось, что Пео оправдали. – Она помолчала, глубоко вздохнула и продолжила: – Неделю назад пришло еще одно письмо. Я его принесла.
Шарлотта вынула из сумочки белый конверт и положила на стол.
Жанетт нагнулась, достала из нижнего ящика стола латексные перчатки. Она понимала, что конверт уже весь в отпечатках пальцев самой Шарлотты и бесконечного количества почтовых служащих, но рефлекторно надела перчатки.
С сильно бьющимся сердцем она взяла конверт.
Совершенно обычный, белый. Такие можно купить в «Иса» или «Консуме», десять штук в упаковке.
Марка погашена в Стокгольме, письмо адресовано Перу-Уле Сильвербергу. Детский почерк, черная ручка. Жанетт наморщила лоб.
Она осторожно вскрыла конверт по верхнему краю.
Бумага была такой же белой, лист А4, сложен как обычно. Такая бумага продается в пачках по пятьсот листов.
Жанетт развернула письмо и стала читать. Тот же почерк, та же черная ручка: «От прошлого ни кому не убежать».
Оригинально, подумала Жанетт и вздохнула. Потом внимательно посмотрела на посетительницу.
– «Никому» написано неправильно. Это вам о ком-нибудь напоминает?
– Это не обязательно ошибка, – ответила Шарлотта. – Возможно, это писал не швед.
– Вы понимаете, что это письмо – улика. Почему вы ждали неделю, прежде чем прийти сюда?
– Я была не в себе. Я только сейчас снова в состоянии находиться в квартире.
Стыд, подумала Жанетт. Стыд – вот что всегда мешает.
В чем бы ни подозревался Пер-Ула Сильверберг, это что-то было позорным. В этом Жанетт была уверена.
– Понимаю. Еще какие-нибудь мысли?
– Нет... во всяком случае, ничего насчет конкретно вот этого. – Шарлотта кивнула на письмо. – На прошлой неделе мне дважды позвонили. Когда я говорила «алло», на том конце молчали, а потом клали трубку.
Жанетт покачала головой, извинилась перед Шарлоттой, сняла трубку телефона и набрала внутренний номер Хуртига.
– Пер-Ула Сильверберг, – сказала она, когда Хуртиг ответил. – Вчера я связывалась с копенгагенской полицией насчет обвинения, которое против него выдвинули, а потом сняли. Можешь проверить, пришел ли факс на мое имя?
Жанетт положила трубку и откинулась на спинку кресла.
Щеки Шарлотты запылали.
– Я хотела бы знать... – неуверенно начала она, кашлянула и продолжила: – Можно ли получить какую-нибудь форму защиты?
Жанетт поняла, что все серьезно.
– Я сделаю, что могу, но не уверена, что успею предоставить вам защиту уже сегодня.
– Спасибо. – На лице Шарлотты читалось облегчение. Она быстро собрала свои вещи и пошла к двери, а Жанетт добавила:
– Мне может понадобиться более подробная беседа с вами. Может быть, уже завтра.
Шарлотта остановилась в дверном проеме.
– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь.
В ту же минуту появился Хуртиг с коричневой папкой. Он кивком поздоровался с Шарлоттой, протиснулся мимо нее и кинул папку на стол Жанетт, после чего ушел к себе.
Шарлотта направилась к лифту, ее шаги постепенно затихали.
Прежде чем начать читать документы, Жанетт сходила за чашкой кофе.
Материалы предварительного расследования по делу Пера-Улы Сильверберга составляли вместе с приложениями в общей сложности семнадцать страниц.
Первым делом Жанетт поразило, что Шарлотта не только утаила информацию о сути судебного процесса. Она удержала при себе еще одну не вполне незначительную деталь.
У Шарлотты и Пера-Улы Сильверберга была дочь.
Мыльный дворец
В десять – клиент с бессонницей, в одиннадцать – клиент с анорексией.
София едва помнила их имена, когда села за рабочий стол и начала просматривать записи о результатах предыдущих сеансов.
После ночного провала в памяти тело едва слушалось. Руки покрыты холодным потом, во рту сухо. Состояние усугублялось тем, что она знала: сейчас ей предстоит разговор с Линнеей Лундстрём. Через пару минут София встретится с собой четырнадцатилетней. С подростком, от которого она отвернулась.
Она пришла на встречу в час дня, в сопровождении сотрудника отделения детской и юношеской психиатрии.
Линнея Лундстрём оказалась девочкой с телом и лицом весьма зрелыми для своих четырнадцати лет. Ей пришлось повзрослеть слишком рано, она уже носила в своем теле накопленный за четырнадцатилетнюю жизнь ад, и всю оставшуюся жизнь ей придется посвятить тому, чтобы научиться жить с этим адом внутри.
София поздоровалась, вложив в приветствие всю возможную доброжелательность, и пригласила Линнею садиться.
– Вы можете пока посидеть в приемной с газетой, – сказала она санитару. – Мы закончим через сорок пять минут.
Санитар улыбнулся и закрыл дверь.
– Увидимся, Линнея, – сказал он, но девочка не ответила.
Через четверть часа София поняла, что легко не будет.
Она ожидала увидеть девочку, полную тьмы и ненависти, иногда формулируемых молчанием, но также и с импульсивными вспышками, вызываемыми глубоко укоренившейся деструктивностью. С этим София знала, что делать.
Но теперь перед ней было нечто совершенно другое.
Линнея Лундстрём на вопросы отвечала уклончиво, язык тела говорил о безразличии, зрительный контакт установить не удавалось. Девочка сидела вполоборота к Софии и вертела в руках брелок в виде куклы Братц. София поражалась, как руководитель психиатрического отделения согласился отпустить Линнею на встречу.
Лишь когда София спросила Линнею, чего она ждет от их беседы, девочка сама задала вопрос, который застал Софию врасплох:
– Что папа вам сказал? По-честному?
Голос Линнеи был на удивление чистым и сильным, но взгляд был прикован к брелоку. София не ожидала столь прямого вопроса и задумалась. Нельзя, чтобы после ее ответа девочка окончательно дистанцировалась.
– Он пришел с признаниями, – начала София. – Некоторые из них казались неправдой, другие – более или менее правдивыми.
Она сделала паузу, чтобы посмотреть на реакцию Линнеи. Ни один мускул на лице девочки не дрогнул. Помолчав, она спросила:
– Но что он говорил обо мне?
София подумала о трех рисунках. Три сценки, которые Линнея нарисовала в детстве и которые с большой вероятностью отобразили эпизоды сексуального посягательства.
– Он сказал мне то же, что и полиции. Я знаю не больше, чем полицейские.
– Тогда почему вы захотели встретиться со мной? – Линнея в первый раз взглянула на Софию, хотя тут же снова опустила глаза. – Аннет сказала, что вы понимаете... понимали папу. Он так сказал Аннет. Что вы его понимаете. Вы правда его поняли?
Еще один прямой вопрос. София обрадовалась, что девочка начинает проявлять интерес, и задала встречный вопрос, который, приложив изрядное усилие, постаралась выговорить как можно спокойнее:
– Если ты поймешь папу, тебе станет легче? Это может нам помочь. Ты правда хочешь его понять?
Линнея не ответила прямо. Она немного поерзала, и София заметила, что она колеблется.
– Вы можете помочь мне? – спросила она наконец и сунула брелок в карман.
– Думаю, да. У меня большой опыт работы с такими людьми, как твой папа. Но и мне нужна твоя помощь. Ты поможешь мне помочь тебе?
– Может быть. Посмотрим.
Когда время вышло, они задержались на десять минут. София чувствовала огромное облегчение. Двери лифта закрылись, скрыв Линнею. Когда появился санитар, девочка снова замкнулась, но София уже видела, как она открылась во время разговора. Она понимала, что надеяться рано, но беседа, несмотря на то что поначалу Линнея держалась выжидательно, превзошла ее ожидания. София надеялась подойти к девочке ближе, если сейчас она видела настоящую Линнею, а не просто оболочку.
Она закрыла за собой дверь и села за стол, на котором были разложены ее записи.
По опыту она знала, что иные вещи не исправить. Что-то всегда будет стоять на пути.