Квартал Крунуберг
Жанетт только что закончила долгий разговор с Биллингом. Приложив все усилия к тому, чтобы быть убедительной, Жанетт выбила двух полицейских для наблюдения за Шарлоттой Сильверберг.
Едва положив трубку, она взялась читать материалы датского расследования, касающегося Пера-Улы Сильверберга.
Потерпевшей стороной был приемный ребенок Пера-Улы и Шарлотты.
Информация о причинах удочерения отсутствовала.
Помещена после рождения в семью Сильверберг, проживающую в пригороде Копенгагена.
Так как документы были публичными, имя потерпевшей стороны было замазано широким черным линером, но Жанетт понимала, что без труда его узнает.
Она как-никак полицейский.
Однако сейчас ее в первую очередь интересовало, кто такой Пер-Ула Сильверберг. По крайней мере, кем он был.
Узор начинал вырисовываться.
Жанетт видела ошибки, упущения по небрежности, саботаж в расследовании и манипуляции. Полицейские и прокурор не выполнили свою работу, влиятельные персоны лгали и извращали факты.
В документах проглядывали нехватка энтузиазма, нежелание и неспособность дойти до сути. У Жаннетт все отчетливее складывалось впечатление, будто полиция и прокуратура попросту не стремятся расследовать дело. Она листала материалы следствия и чем больше читала, тем острее ощущала отчаяние.
Она работала в отделе насильственных преступлений, ее буквально окружали преступники, совершившие сексуальное посягательство.
Один за другим.
И мертвые, и живые.
Насилие и сексуальность, подумала Жанетт.
Два явления, которые никак не должны быть связаны, но которые часто оказываются так или иначе единым целым.
Дочитав до конца, она почувствовала себя опустошенной. Надо пойти к Хуртигу и коротко изложить ему новые факты. Жанетт взяла свои записи и на трясущихся ногах направилась к его кабинету.
Хуртиг сидел, глубоко погрузившись в материалы следствия. Стопка очень походила на ту, что она сама только что прочла.
– Что это? – Жанетт с удивлением указала на бумаги, которые он держал в руках.
– Датчане еще прислали. Я подумал – неплохо бы мне их прочесть, а потом мы объединим всю известную информацию. Тогда дело пойдет побыстрее. – Хуртиг улыбнулся ей. – Кто начнет, ты или я?
– Я. – Жанетт села. – Пера-Улу Сильверберга, или Пео, тринадцать лет назад подозревали в том, что он изнасиловал приемную дочь, когда той было семь лет.
– Только что исполнилось семь, – вставил Хуртиг.
– Да. А тебе известно, кто подал на него заявление? В моих документах этого нет.
– В моих тоже. Наверное, кто-нибудь из школы, куда ходила девочка.
– Вероятно. – Жанетт заглянула в свои записи. – В любом случае дочь подробно рассказала о, я цитирую, «воспитательных методах Пера-Улы, включавших побои и другое насилие, но ей было трудно рассказать о случаях сексуального посягательства». – Жанетт отложила бумаги, глубоко вздохнула и констатировала: – По ней было видно, что она испытывает сильнейшее отвращение, она описала действия Пера-Улы как ненормальные.
– Вот сволочь! – Хуртиг покачал головой. – Если семилетка думает, что папа... – Он замолчал, и Жанетт опять взяла разбег.
– Девочка снова и снова описывает физическое насилие со стороны Пео, как он требовал от нее французских поцелуев, как слишком грубо подмывал ее.
– Ну пожалуйста, – произнес Хуртиг почти умоляюще.
Но Жанетт решила договорить до конца и неумолимо продолжала:
– Девочка сообщила несколько специфических деталей и подробно описала свои ощущения, когда Пер-Ула являлся к ней в комнату по ночам. Рассказ девочки о том, как он вел себя в ее постели, позволяет утверждать, что имел место анальный и вагинальный половой акт. – Жанетт сделала паузу. – В общих чертах это все.
Хуртиг поднялся и подошел к окну.
– Я открою окно, ладно? Надо воздуху глотнуть. – Не дожидаясь ответа, он снял с подоконника горшок с цветком и открыл узкую фрамугу. – Половой акт? – проговорил он, глядя на парк. – Если речь идет о ребенке, это разве не называется изнасилованием?
Жанетт не нашла в себе сил ответить.
От свежего ветра затрепетали бумаги, и крики детей, играющих в парке, смешались с фоном – щелканьем компьютерной клавиатуры и шумом кондиционера.
– Так почему дело закрыли? – Хуртиг повернулся к Жанетт.
Та вздохнула и прочитала:
– «Принимая во внимание, что произвести расследование в отношении девочки не представлялось возможным, нельзя тем не менее исключать, что изложенное не соответствовало действительности».
– Что? Нельзя исключить, что изложенное не соответствовало действительности?! – Хуртиг хлопнул ладонью по столу. – Это что за рыбий язык?
Жанетт хохотнула:
– Девочке просто-напросто не поверили. И когда потом защитник Пео указал, что проводивший допрос полицейский иногда задавал наводящие вопросы, а кое-что было притянуто... – Она вздохнула. – Факт совершения преступления оказался не подкреплен уликами. Дело списали со счетов.
Хуртиг открыл свою папку и принялся перебирать бумаги, ища что-то. Найдя нужный документ, он положил его на стол.
Он уже начал было читать, как вдруг какой-то ребенок в парке дико завопил, кто-то громко заплакал. Хуртиг запнулся, почесал в ухе, подождал, когда дети успокоятся или хотя бы утихнут.
– Так что у тебя? Есть продолжение? – Жанетт вытащила сигарету из пачки и подвинула стул ближе к окну. – Ты не против? – спросила она, указывая на сигарету.
Хуртиг мотнул головой, высыпал ручки из жестянки и протянул ей:
– Да, продолжение имеется.
– Послушаем. – Жанетт закурила, выдохнула дым в открытое окно, однако большую часть дыма тут же затянуло назад, в кабинет.
– «Сильверберги, а именно Пер-Ула и Шарлотта, чувствуют себя после расследования выставленными напоказ и подвергшимися преследованию и не желают больше иметь дела с этой девочкой. Датская социальная служба поместила ее в семейно-воспитательную группу. Также вблизи Копенгагена».
– А что с ней было потом?
– Этого я не знаю, но надеюсь, что люди, как говорится, были добры к ней.
– Ей сейчас около двадцати, – заметила Жанетт, и Хуртиг согласно кивнул.
– А теперь – кое-что непонятное. – Он расправил спину. – Сильверберги переехали в Швецию, в Стокгольм. Купили квартиру на Гласбруксгренд и зажили в мире и довольстве.
– Но?..
– Копенгагенская полиция по какой-то причине захотела еще раз допросить его. Датчане связывались с нами.
– Что?
– И мы вызвали его для беседы.
– Кто присутствовал?
Хуртиг положил на стол документ, который держал в руках, и пододвинул к ней, указав на верхние строчки.
Жанетт стала читать поверх его пальца.
Руководитель допроса: Герт Берглинд, отдел по делам изнасилования и инцеста.
Дети в парке, как и клавиатура в соседнем кабинете, затихли.
Только кондиционер и тяжелое дыхание Хуртига.
Указательный палец Хуртига.
Аккуратно подстриженный ноготь без траурной каемки.
Адвокат ответчика: Вигго Дюрер.
Жанетт читала, понимая, что на следующей странице тончайшей дымкой лежит другая правда. Другая реальность.
Заседатель: Кеннет фон Квист, прокурор.
Дело только в том, что эта реальность отвратительна так, что ее трудно даже представить.
Прошлое
Ей не нравились старые, дряхлые люди.
У молочного прилавка какой-то старик подошел слишком близко, принес свои сладковатые запахи – моча, немытое тело, кухонный смрад.
Тетка, стоявшая за мясным прилавком, пришла с ведром воды, сказала – ничего страшного, и замыла все, что Виктория запихнула в себя за завтраком.
– Чувствуешь? – Швед возбужденно смотрит на нее. – Просунь руку поглубже! Не трусь!
Свиноматка кричит, и от этого Виктория колеблется. Рука уже в свинье до самого локтя.
Еще несколько сантиметров – и Виктория наконец нащупывает головку поросенка. Большим пальцем – челюсть, указательным и средним – кожу головы, за ушами. Как учил Вигго. Потом потянуть, осторожно.
– Отлично! Пора. Вытаскивай!
Они думают, что этот – последний. На соломе вокруг матки копошатся десять желто-пятнистых поросят, толкаются возле сосков. Вигго все это время стоял рядом, наблюдал за опоросом. О первых трех позаботился Швед, остальные семь родились сами.
Мышцы влагалища плотно сомкнулись вокруг руки Виктории, долю секунды ей кажется, что у свиноматки судороги. Но стоит ей потянуть покрепче, как мышцы расслабляются, и через секунду поросенок уже на полпути. Еще через пару секунд он лежит на окровавленной замызганной соломе.
Задняя ножка дергается, потом поросенок замирает.
– Вот видишь! Это совсем не трудно! – смеется Швед.
Они ждут. Вигго наклоняется, гладит поросенка по спинке.
– Godt arbejde[14], – объявляет он и награждает Викторию кривой улыбкой.
С полминуты после рождения поросята лежат неподвижно. Можно подумать, что они мертвы, но они вдруг начинают копошиться и слепо тыкаться во все вокруг, пока не находят материнские соски. Однако последний поросенок задергал ножками. С другими такого не было.
Она считает про себя, и когда доходит до тридцати, начинает нервничать. Она сжала его слишком сильно? Неправильно потянула?
Вигго проверяет пуповину, и его улыбка гаснет.
– Helvede. Den er død...[15]
Мертвый?
Ясное дело, мертвый, думает она. Я его задушила. Наверняка.
Вигго приспускает очки и серьезно смотрит на нее:
– Det er okay. Navlestrengen er beskadiget. Det er ikke din skyld[16].
Да нет, это я виновата. Вскоре свинья сожрет поросенка. Когда мы уйдем, она начнет отмечать удачные роды, станет ублажать себя всем, что сможет найти.
Она сожрет свое собственное дитя.
У Вигго Дюрера – большое хозяйство возле Струера, и единственная постоянная компания Виктории, помимо учебников, – это тридцать четыре (после опороса) свиньи датской породы, один бык, семь коров и неухоженная лошадь. Хозяйство – запущенный деревянный коровник в унылой плоской местности, где гуляют вихри. Как Голландия, только хуже. Лоскутное одеяло негостеприимных, продуваемых всеми ветрами пустынных полей тянется до самого горизонта, а там уже можно разглядеть узкую синюю полоску – Венёбюктен.
Она здесь по двум причинам: занятия и отдых.
Настоящих причин тоже две.
Изоляция и дисциплина.
Он называет это отдыхом, думает Виктория и встает с кровати в гостевой комнате. На самом деле это изоляция. Жить на расстоянии от других, соблюдать дисциплину. Держаться в рамках. Работа по хозяйству и занятия. Убирать, готовить еду и учиться.
Поросята. Свиноматки. И свиньи, которые регулярно наведываются в ее комнату.
Учеба – вот что для нее что-то значит. Она выбрала дистанционный курс по психологии в Ольборгском университете, и ее единственная связь с внешним миром – это руководитель, который время от времени присылает равнодушные письменные отзывы на ее домашние задания.
Она приносит книги и пытается читать. Не получается. Мысли носятся по кругу, и она почти сразу захлопывает учебник.
Дистанция, думает она. Заперта на ферме в нигде. На расстоянии от отца. На расстоянии от людей. Дистанционный курс по психологии, заперта в комнате с самой собой, дома у фермера-свиновода с академической степенью.
Адвокат Вигго Дюрер забрал Викторию с Вермдё семь недель назад и вез ее почти сто миль в своем старом «ситроене» по черной ночной Швеции и только что проснувшейся Дании.
Виктория выглядывает в запотевшее окно, смотрит на сад, где стоит автомобиль. Смешная машина, думает она. Когда ее паркуют, она как будто пукает, стонет и приседает в покорном книксене.
Смотреть на Вигго противно, но она знает: его интерес к ней уменьшается с каждым днем. Потому что с каждым днем она становится старше. Он хочет, чтобы она брилась, но она отказывается.
– Побрей лучше свиней, – говорит она ему.
Виктория опускает шторку. Ей хочется просто лечь и спать, хотя она знает, что надо заниматься. Она отстает – но не из-за недостатка мотивации, а потому, что ей кажется – курс халтурный. С пятого на десятое. Поверхностные знания без глубокого обдумывания.
Она не хочет спешить и потому вязнет в текстах, скользит по ним глазами и углубляется в себя.
Почему никто не понимает, как это важно? Человеческую психику не обсудишь за одну экзаменационную работу. Жалкие две сотни слов о шизофрении и бредовом расстройстве! Разве это доказывает, что человек что-то понял?
Виктория снова ложится на кровать, думает о Солес. Девочке, которая сделала пребывание на Вермдё сносным. Солес стала суррогатом, который ее отец употреблял почти шесть месяцев. Пробыв на Вермдё семь месяцев, Солес уехала.
Виктория дергается – на нижнем этаже хлопнула входная дверь. Из кухни донеслись торопливые голоса. Вигго и еще кто-то.
«Опять Швед? – думает Виктория. – Кажется, да».
Она не различает слов, а старый пол искажает голоса, не пропуская высоких звуков, так что голоса просто глухо бубнят, но Виктория узнает интонацию.
Явно Швед. В третий раз на этой неделе.
Виктория осторожно вылезает из постели, выливает воду из стакана в цветочный горшок, стакан ставит на пол и прикладывает ухо к донышку.
Сначала она слышит только свой собственный пульс, но внизу снова начинают говорить, и теперь она отчетливо слышит, о чем.
– Забудь об этом! – Это голос Вигго. Шведу, хоть он и прожил в Дании несколько лет, трудно дается ютландский диалект, и Вигго всегда говорит с ним по-шведски.
Она терпеть не может шведский Вигго – нарочитый акцент, медленная речь, Вигго словно разговаривает с идиотом или маленьким ребенком.
В первые ее недели здесь он и с ней говорил по-шведски, пока она не решила отвечать ему по-датски.
Обращаться к нему первой – это нет.
– Почему «забудь»? – Голос у Шведа раздраженный.
Вигго несколько секунд молчит.
– Это слишком рискованно. Понимаешь?
– Я полагаюсь на русского, и Берглинд за него ручается. Если ты доверяешь мне и Берглинду, можешь доверять и русскому. Какого хрена ты вообще волнуешься?
Русский? Берглинд? Виктория не понимает, о чем они говорят.
А Швед – понимает.
– И что, этот щенок из России совсем никому не нужен?
– Потише. Там наверху есть еще один щенок, который может все слышать.
– А кстати... – Швед издает смешок и продолжает говорить в полный голос, игнорируя замечание Вигго: – Как все прошло в Обурге? С тем ребенком все ясно?
Вигго отвечает после небольшого молчания:
– Последние бумаги заказали на этой неделе. Успокойся, получишь ты своего поросеночка.
У Виктории голова идет кругом. Обург, две недели назад? Это же одновременно с...
Она слышит, как они двигаются там, внизу, шаги стучат по кухонному полу, потом – звук открывающейся входной двери. Отодвинув штору, она видит, как они направляются к сараю.
Виктория достает из ночного столика дневник, заползает в постель и ждет. Лежит без сна в темноте, а рюкзак, как всегда, стоит собранный на полу.
Швед остается в усадьбе до раннего утра. На рассвете они отправляются в путь, и в половине пятого она слышит шум удаляющихся автомобилей.
Виктория знает: они едут в Тистед, на другом берегу Лим-фьорда, и Вигго не будет несколько часов.
Она встает, засовывает дневник во внешний карман, застегивает «молнию» и смотрит на часы. Без четверти пять. Он вернется не раньше десяти, а к тому времени она будет уже далеко отсюда.
Прежде чем выйти из дома, Виктория открывает шкафчик в гостиной на первом этаже.
Там лежит старинная музыкальная шкатулка, восемнадцатый век, Вигго имеет обыкновение заводить ее для гостей, и Виктория решает узнать, такая ли она ценная, как он говорит.
Утреннее солнце уже припекает, когда она входит в Струер, откуда ее на попутке подвозят до Виборга.
В Виборге она садится на отходящий в половине седьмого поезд до Копенгагена.
Мыльный дворец
Сев за компьютер в приемной, она за минуту нашла фотографию Вигго Дюрера. Когда она увидела его лицо, сердце застучало, и она поняла: Виктория хочет ей что-то сказать. Изображение пожилого мужчины с худощавым лицом и в круглых очках с толстыми линзами не говорило ей ничего – только возникло неприятное чувство в груди и воспоминание о запахе лосьона после бритья.
Она сохранила фотографию на жесткий диск и распечатала в высоком разрешении. Потом посидела десять минут за письменным столом, держа перед глазами цветную распечатку и пытаясь вспоминать.
На фотографии Дюрер стоял в три четверти, и она принялась подробно рассматривать лицо и одежду. Бледный, с жидкими волосами, лет семидесяти, но морщин немного. Лицо скорее чистое. Несколько больших старческих пятен, полные губы, узкий нос, запавшие щеки... Серый костюм, черный галстук и белая рубашка; на кармашке пиджака – значок с логотипом адвокатской конторы.
Всё.
Никаких конкретных воспоминаний. Виктория не дала ей ни единого образа, ни единого слова – одну только дрожь.
София положила распечатку на стопку бумаг, вздохнула, сдаваясь, и посмотрела на часы. Ульрика Вендин опаздывала.
Истощенная девушка ответила на приветствие Софии слабой улыбкой.
Повесила куртку на спинку стула, села:
– Я торопилась изо всех сил.
Глаза у нее были как две дыры. Пила несколько дней, подумала София.
– Как ты?
Ульрика криво, смущенно улыбнулась, но ответила сразу:
– В прошлую субботу я была в пивной, увидела парня, который показался мне вроде ничего, и поехала к нему домой. Мы распили бутылку «Роситы» и отправились в постель.
София не поняла, к чему она клонит, так что просто ободряюще кивнула и стала ждать продолжения.
Ульрика хохотнула:
– Я не знаю, действительно ли я это сделала. Я, значит, пошла в пивную, поехала к нему домой... Такое ощущение, что все это делал кто-то другой, но, с другой стороны, я здорово набралась.
Ульрика сделала короткую паузу и достала из кармана пачку жевательной резинки. Вместе с пачкой высунулись несколько купюр по пятьсот крон.
Ульрика живо запихнула их обратно в карман, ничего не говоря.
София молча наблюдала за ней.
Она знала, что Ульрика сидит без работы и едва ли может получать сколько-нибудь большие суммы.
«Откуда взялись эти деньги?» – подумала она.
– С ним я смогла расслабиться, – продолжила Ульрика, не глядя на нее. – Потому что спала с ним не я. У меня вульводиния. Неудобно, да? Я никого не могу впустить в себя по своей воле, но его принять смогла, потому что легла с ним не я.
Вульводиния? Не она спала с парнем? София задумалась, что же сотворил с Ульрикой насильник Карл Лундстрём. Она знала, что одна из предполагаемых причин вульводинии – не в меру старательное подмывание промежности. Слизистые оболочки высыхают и становятся хрупкими, нервы и мышцы повреждаются, и боль становится постоянной.
В памяти возникла картинка: вот она отскребает себя дочиста, часами в горячем душе, от воды идет пар, жесткая губка, запах мыла, но ей так и не удается смыть с себя зловоние этого мужчины.
– Все было отлично, – продолжила Ульрика. – Утром он ушел. Я и не заметила, когда он свалил.
– Он дал тебе деньги? – София кивнула на карман Ульрики. Она сразу поняла, насколько равнодушно прозвучал ее вопрос.
– Нет. – Ульрика покосилась на карман и застегнула «молнию». – Ничего такого. Я этим не занимаюсь.
На самом деле ничто во мне не хотело этого парня.
Ей приходится быть кем-то другим, чтобы осмелиться чувствовать желание, близость. Чтобы быть нормальной. Она поломана навсегда – и это сделал один-единственный мужчина. В Софии все заклокотало.
– Ульрика... – София перегнулась через стол, чтобы подчеркнуть важность своего вопроса. – Ты можешь рассказать мне, что такое наслаждение?
Девушка посидела какое-то время молча, а потом ответила:
– Спать.
– И как ты спишь? – спросила София. – Можешь рассказать?
Ульрика глубоко вздохнула:
– Пустота. Спать – это ничто.
– Значит, для тебя наслаждение – это ничего не чувствовать? – София подумала о собственных натертых пятках, о боли, необходимой ей, чтобы чувствовать себя спокойно. – Значит, наслаждение – это ничто?
Ульрика не ответила на вопрос. Она распрямила спину и зло сказала:
– После того как те козлы изнасиловали меня в гостинице, – ее глаза потемнели, – я пила четыре года каждый божий день. Потом попыталась взять себя в руки, не знаю зачем. Я все время влипаю в какое-нибудь дерьмо. – Взгляд Ульрики наполнился ненавистью. – Конечно, началось все в том гостиничном номере, но потом этот ад продолжился – и все.
– Что это за дерьмо, в которое ты влипаешь?
Ульрика сгорбилась.
– Как будто мое тело – не мое, или оно как будто излучает что-то, отчего люди думают, что могут делать со мной, что хотят. Могут ударить меня, трахнуть меня, им все равно, хочу я этого или нет. Я говорю, что мне ужасно больно, но им без разницы.
Вульводиния, подумала София. Нежеланный секс и сухая слизистая оболочка.
Вот девушка, которая не знает, как это – желать, которая научилась только спать и видеть сны о том, чтобы уйти. Пустота, которую дает сон, для нее означает свободу.
Может быть, поведение Ульрики в пивной содержало необходимый элемент. Ситуация, в которой именно она принимала решение, контролировала положение. Ульрика настолько не привыкла действовать, исходя из собственных желаний, что просто не ощущает саму себя.
Можно впасть в заблуждение, думая, что речь идет о диссоциации. Однако диссоциация развивается в подростковом возрасте, это детский защитный механизм.
Случай Ульрики – это скорее конфронтационное поведение, подумала София, у нее пока не было лучшего определения. Нечто вроде когнитивной самотерапии.
София знала, что во время изнасилования в гостинице девушку накачали каким-то веществом, из-за которого мышцы влагалища парализовало и она не могла сомкнуть их.
Она понимала состояние Ульрики – возможная ано рексия, презрение к себе, долгий период алкоголизма плюс биография, расцвеченная дружками-абьюзерами. Все это было результатом одного-единственного события, произошедшего семь лет назад.
Во всем был виновен Карл Лундстрём.
Вдруг Ульрика побледнела еще больше:
– Что это?
София не поняла, о чем она спрашивает. Взгляд девушки был прикован к чему-то, лежащему на столе.
Пять секунд прошли в молчании. Потом Ульрика поднялась и взяла в руки распечатку, которая все это время пролежала на стопке бумаг. Портрет Вигго Дюрера.
София не знала, как реагировать. Черт, подумала она. Ну как можно быть такой опрометчивой.
– Это адвокат Карла Лундстрёма, – выдавила она. – Ты встречала его?
Несколько секунд Ульрика смотрела на фотографию, потом положила распечатку на стол.
– Да забудьте. Первый раз его вижу. Обозналась. – Девушка попыталась улыбнуться – по мнению Софии, неудачно.
Ульрика Вендин где-то видела Вигго Дюрера.