Озеро Клара
Прокурор Кеннет фон Квист, вообще говоря, не был знатного рода. Просто однажды, еще учась в гимназии, он присоединил «фон» к своей фамилии, чтобы придать себе значительности. Он так и остался не в меру тщеславным и уделял исключительное внимание не только своей репутации, но и своему внешнему виду.
У Кеннета фон Квиста появилась проблема, и эта проблема его беспокоила. Да что там, его настолько встревожил только что имевший место разговор с Аннет Лундстрём, что он почувствовал, как мирно спавший до сих пор гастрит превращается в хроническую язву желудка.
Бензодиазепины, подумал он. Они вызывают такую зависимость, что свидетельские показания человека, получающего столь сильные лекарства, должны ставиться под вопрос. Да, именно так. Покойный Лундстрём все выдумал под влиянием тяжелых медикаментов.
Фон Квист уставился на стопку бумаг, лежащих перед ним на столе.
5 миллиграммов стесолида, прочитал он. 1 миллиграмм ксанора и, наконец, 0,75 миллиграмма гальциона. Ежедневно!
На Лундстрёма мог накатить такой абстинентный синдром, что бедняга признался бы в чем угодно, лишь бы ему дали новую дозу, думал фон Квист, читая протокол допроса.
Протокол был бесконечен, почти пятьсот машинописных страниц.
Прокурора Кеннета фон Квиста терзали сомнения.
Слишком много замешано посторонних людей. Людей, которых он знает лично или, во всяком случае, думал, что знает. Вроде Вигго Дюрера.
Неужели он, Кеннет фон Квист, все это время был просто полезным идиотом и помог группе педофилов и насильников избежать тюремного заключения?
Неужели дочь Пера-Улы Сильверберга была права, обвинив приемного отца в сексуальном посягательстве на нее?
И неужели Карл Лундстрём действительно накачал Ульрику Вендин наркотиками, отвез в гостиницу и изнасиловал?
Правда ухмылялась прокурору фон Квисту прямо в лицо. Он позволил использовать себя, вот и все. Но как он сможет умыть руки, не подводя своих так называемых друзей?
Потом фон Квист увидел повторяющиеся ссылки на беседу в отделении судебной психиатрии в Худдинге. Карл Лундстрём явно пару раз встречался с психологом Софией Цеттерлунд.
Можно ли замолчать все это?
Кеннет достал таблетку лосека и попросил секретаршу найти телефонный номер Софии Цеттерлунд.
Мыльный дворец
После ухода Линнеи София еще долго сидела, записывая беседу.
По привычке она пользовалась двумя шариковыми ручками – красной и синей, чтобы отделять рассказ клиента от своих собственных мыслей.
Когда она перевернула седьмой разлинованный, формата А4 лист, чтобы начать восьмой, на нее вдруг накатила парализующая усталость. София сидела как во сне.
Она пролистнула назад несколько страниц, чтобы освежить в памяти написанное, и начала наугад читать страницу, которую пометила как пятую.
Там был рассказ Линнеи, записанный синей шариковой ручкой.
Ротвейлер Вигго всегда был где-нибудь привязан. К дереву, к перилам крыльца, к гудящей батарее. Собака кидается на Линнею, и девочка обходит ее. Вигго приходит к Линнее по ночам, собака сторожит в холле, и Линнея помнит, как сверкают ее глаза в темноте.
Вигго показывает Линнее фотоальбом с обнаженными детьми ее возраста. Она помнит вспышку фотоаппарата в темноте. На Линнее большая черная дамская шляпа и красное платье, которое дал ей Вигго. Отец Линнеи входит в комнату, Вигго в ярости, они ссорятся, отец выходит и оставляет их одних.
София была поражена тем, что слова буквально лились из Линнеи. Словно ее рассказ всегда лежал где-то у нее в голове, уже готовый, лежал давно и теперь, когда у девочки появился слушатель, способный разделить с ней пережитое, смог излиться свободно.
Линнея боится оставаться с Вигго наедине. Он добрый днем и злой ночью и раньше делал с ней такое, что она едва могла ходить без посторонней помощи. Я спрашиваю, что Вигго сделал с ней. Линнея думает, что «это все его собака и его шоколадка, он фотографировал меня, а я ничего не сказала папе с мамой».
София поняла, что «шоколадка» – это эвфемизм.
Линнея повторяет: «Его руки, его шоколадка, а потом – вспышка фотоаппарата» – и говорит, что они с Вигго будут играть в казаки-разбойники и что она – разбойник и на нее надо надеть наручники. Наручники и грубая шероховатая шоколадка натирают ей кожу целое утро. Линнея спит и не спит, потому что от фотовспышки делается красно под веками, когда она закрывает глаза. И все это снаружи, а не внутри, как зудящий в голове комар...
София дышала все тяжелее. Она больше не узнавала формулировок.
Дальше текст оказался записан красной ручкой.
...зудящий в голове комар, который может вылететь, если она ударится головой о стену. Тогда комар вылетит в окно, и в окно же улетучится затхлая вонь от рук Немчика, пахнущих свиньей, и от его одежды, пахнущей аммиаком, сколько он ни стирай ее, и от его шоколадки, у которой вкус конского волоса и которую надо порезать и скормить свиньям...
Софию прервал стук в дверь.
– Войдите, – рассеянно сказала она, продолжая листать дальше.
В кабинет вошла Анн-Бритт и жестом дала понять: это срочно.
– Вам звонили. Прокурор Кеннет фон Квист просил перезвонить, как только у вас появится время.
София вспомнила дом среди бескрайних полей.
Она часто сидела наверху, у немытого окна, следя за движениями морских птиц в небе.
Море было недалеко.
– Ладно. Дайте мне номер, я позвоню.
Еще она вспомнила прикосновение холодного металла к руке, обхватывающей аппарат для оглушения скота. Она могла бы убить Вигго Дюрера.
Если бы она сделала это, рассказ Линнеи был бы другим.
Анн-Бритт дала ей бумажку. Вид у секретарши был встревоженный.
– Вы вообще как? Выглядите не особенно бодро. – Она потрогала лоб Софии и улыбнулась материнской улыбкой. – Но, во всяком случае, температуры у вас нет, по-моему.
Воспоминания поблекли. То же чувство, что и при дежавю. Сначала все так ярко, знаешь, что случится или будет сказано, потом это чувство исчезает и пытаться вернуть его бесполезно. Словно кусочек льда, который тает тем быстрее, чем крепче сжимаешь его в руке.
– Я просто неважно спала. – Подавляя раздражение, София осторожно отвела со лба руку Анн-Бритт. – Пожалуйста, оставьте меня пока в покое. Я позвоню прокурору через десять минут.
Анн-Бритт коротко кивнула ей и с той же озабоченной физиономией вышла из кабинета.
София продолжила просматривать записи. Последние три страницы – речь Виктории. Виктории Бергман, которая рассказывает о Вигго Дюрере и Линнее Лундстрём.
...позвонки выпирают, даже когда на нем пиджак. Он заставляет Линнею раздеваться, играть в его игры с его игрушками в ее комнате, дверь в которую всегда закрыта, за исключением случая, когда Аннет, или это была Генриетта, помешала им. Ей было стыдно, потому что она стояла полуголая на четвереньках на полу, а он был одет полностью и сказал, мол, девчушка говорила, что хочет показать ему, что умеет садиться на шпагат, и они тогда захотели, чтобы она показала, и когда она села на шпагат, а потом сделала мостик, они оба ей аплодировали, хотя все это было совершенно ненормально, потому что ей было двенадцать лет и у нее начала расти грудь...
София частично узнавала рассказ Линнеи, но слова девочки смешались с воспоминаниями Виктории. Несмотря на это, текст не вызвал к жизни новых воспоминаний.
Разлинованная бумага содержала только бессвязные речи.
София пробежалась по последней странице, после чего решила посмотреть записи позже и набрала номер прокурора.
– Фон Квист. – Голос был высоким, почти женским.
– Это София Цеттерлунд. Вы меня искали. Что вы хотели?
Прокурор Кеннет фон Квист коротко изложил свое дело: Карл Лундстрём получал лечение бензодиазепинами. Прокурора интересовало, какова в этом случае может быть картина в целом.
– Более или менее все равно. Даже если Лундстрём дал показания под воздействием тяжелых препаратов, их все равно подтвердила его дочь. Сейчас важна она.
– Тяжелые препараты. – Прокурор фыркнул. – Вы знаете, для чего используют ксанор?
София услышала знакомую высокомерную интонацию «мужчина всегда прав» и начала закипать.
Она сделала над собой усилие и заговорила спокойно и размеренно, стараясь, чтобы ее голос звучал по-учительски, как при разговоре с ребенком:
– Широко известно, что у пациентов, получающих препарат длительного действия ксанор, развивается зависимость. Это следствие того, что препарат относится к классу наркотических. К сожалению, не все врачи учитывают эту информацию. – София подождала, но прокурор молчал, и она продолжила: – У многих из-за препарата возникают серьезные проблемы, ухудшается самочувствие. Абстинентный синдром протекает тяжело, и насколько хорошо больной чувствует себя после впрыскивания ксанора, настолько плохо он себя чувствует, когда препарат выводится из организма. Один мой клиент описывал ксанор как короткий путь между небесами и преисподней.
Она услышала, как прокурор тяжело вздыхает.
– Хорошо, хорошо. Я вижу, что вы учили уроки. – Он хохотнул, пытаясь сгладить впечатление. – Но я все равно не могу отделаться от мысли, что его слова о том, что он делал со своей дочерью, не соответствуют... – Тут он оборвал фразу.
– Вы хотите сказать, у меня есть причина не слишком доверять его высказываниям? – София сама услышала, что теперь ее голос звучит по-настоящему зло.
– Что-то в этом роде, да. – Прокурор замолчал.
– Я не просто думаю, что вы ошибаетесь. Я знаю, что вы ошибаетесь. – В памяти снова всплыл рассказ Линнеи.
– Что вы имеете в виду? У вас есть какие-то доказательства? Нечто большее, чем рассказ его дочери?
– Имя. У меня есть имя. Линнея рассказала о человеке по имени Вигго Дюрер.
Едва упомянув имя адвоката, София пожалела об этом.
Улица Гласбруксгренд
Букет желтых тюльпанов – вот что сразу привлекло взгляд Жанетт в шалаше Фредрики Грюневальд. Жанетт среагировала не только на цвет – на одном из стеблей была карточка.
Колокол на церкви Катарины глухо ударил шесть раз. Жанетт снова уязвила неспокойная совесть – она все еще на работе, а не дома с сыном.
Но после обнаружения Фредрики Грюневальд дальше надо было двигаться быстро. Вот почему они с Хуртигом стояли сейчас перед роскошной квартирой Сильвербергов. До этого они позвонили и условились о встрече.
Шарлотта Сильверберг открыла дверь и впустила их.
Пахло свежей краской, на полу все еще лежало защитное бумажное покрытие с пятнами краски. Жанетт поняла, что квартира подверглась полному ремонту, необходимому, если учесть, как она выглядела совсем недавно. Везде кровь, и изуродованное тело Пера-Улы Сильверберга.
«Почему она вообще все еще живет здесь?» – подумала Жанетт и кивнула женщине. Она знала, что они с Шарлоттой почти ровесницы, но благодаря беспроблемной жизни, здоровому питанию и некоторому хирургическому вмешательству Шарлотта выглядела значительно моложе.
– Полагаю, это касается Пера-Улы. – Голос женщины звучал почти требовательно.
– Да, можно и так сказать. – Жанетт оглядела прихожую.
Шарлотта Сильверберг жестом пригласила их в гостиную. Жанетт подошла к огромному панорамному окну, и у нее захватило дух – настолько прекрасен был вид на Стокгольм.
Прямо напротив – Национальный музей и «Гранд-отель», направо – недорогая гостиница на паруснике «Аф Чапман». Жанетт отметила, что с этой точки силуэт города безупречен. Оглянувшись, Жанетт увидела, что Хуртиг уселся в кресло, а женщина осталась стоять.
– Подозреваю, дело срочное. – Шарлотта встала рядом с другим креслом и обеими руками взялась за его спинку, словно чтобы удержать равновесие. – Поэтому, полагаю, вы ничего не хотите? Ну, кофе или вроде того.
Жанетт покачала головой. Она решила пока не упоминать о карточке со странной фразой. Если Шарлотта не захочет отвечать на их вопросы, можно будет достать этот туз из рукава.
– Нет, нет, все нормально. – Жанетт изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал располагающе, чтобы женщина расслабилась и пошла им навстречу. Жанетт села на диван. – Для начала я хотела бы знать, почему вы не рассказали мне о вашей дочери. – Она произнесла это как бы между прочим, наклоняясь и беря в руки блокнот. – Или, точнее, приемной дочери.
Шарлотта дернулась, отпустила спинку кресла, обошла его и села.
– О Мадлен? А что с ней?
Значит, ее зовут Мадлен, подумала Жанетт.
– Почему вы не рассказали о ней в нашу последнюю встречу? И о том, что она подала заявление на Пера-Улу?
Шарлотта ответила не раздумывая:
– Потому что она для меня – завершенная глава. Она опозорила себя, и теперь ее появление здесь нежелательно.
– Что вы имеете в виду?
– Перескажу коротко одну длинную историю. – Шарлотта перевела дыхание и продолжила: – Мадлен попала к нам сразу после рождения. Ее мать была очень юна и к тому же страдала тяжелым психическим заболеванием и поэтому не могла позаботиться о ребенке. Итак, девочка оказалась у нас, и мы любили ее, как свою собственную дочь. Любили, даже когда она начала подрастать и с ней стало нелегко. Она часто болела, ныла... Не знаю, сколько ночей я провела на ногах, когда она кричала без конца. Просто безутешно.
– Вы никогда не пытались узнать, что с ней не так? – Хуртиг подался вперед и положил руки на столик перед диваном.
– Что там было узнавать? Девочка была... ну, как говорится, порченый товар. – Шарлотта Сильверберг поджала губы, и Жанетт захотелось дать ей пощечину.
Порченый товар?
Так это называется? Когда ребенок настолько болен, что прибегает к единственной своей защите – крику?
Жанетт задержала взгляд на женщине, и от увиденного ей стало страшновато.
Шарлотта Сильверберг была не только скорбящей женой. Она была злым человеком.
– Ну вот, она подросла и пошла в школу. Папина дочка. Они с Пером-Улой очень много времени проводили вместе, и это была ошибка. Девочке нельзя иметь такие близкие отношения с отцом.
За столиком воцарилось молчание, и Жанетт поняла, что все они так или иначе думают об одном: девочка утверждала, что отец посягал на нее. Но прежде чем Жанетт успела что-нибудь сказать, Шарлотта продолжила:
– У нее развилась такая зависимость от него, что Пео почувствовал: пора поставить жесткие границы. Мадлен ощутила себя обделенной и в отместку втравила Пео в компрометирующую его ситуацию.
– Компрометирующую ситуацию? – Жанетт больше не могла сдерживать злости. – Да черт возьми, девочка сказала, что Пер-Ула изнасиловал ее.
– Я попросила бы вас следить за языком, разговаривая со мной. – Шарлотта воздела руки. – Я не хочу больше говорить об этом. End of discussion[19].
– К сожалению, мы еще не закончили. – Жанетт отложила блокнот. – Мадлен с высокой степенью вероятности подозревают в убийстве вашего мужа.
Только теперь Шарлотта Сильверберг, кажется, поняла всю серьезность разговора и молча кивнула.
– Вам известно, где она сейчас? – продолжала Жанетт. – Можете описать Мадлен? У нее есть какие-нибудь особые приметы?
Шарлотта покачала головой:
– Думаю, она все еще в Дании. Когда наши пути разошлись, ее взяла под опеку социальная служба и отправила в детскую психиатрическую клинику, а что с ней было потом, я не знаю.
– Ладно. Что еще?
– Она уже взрослая, и... – Шарлотта выглядела теперь поразительно усталой, и Жанетт показалось, что она вот-вот заплачет. Однако Шарлотта собралась и продолжила: – У нее синие глаза и светлые волосы. Конечно, если она не перекрасилась. В детстве она была очень миленькой и, вполне вероятно, стала красивой молодой женщиной. Но этого я не могу знать наверняка...
– Какие-то особые приметы?
Шарлотта энергично кивнула и пробормотала:
– Да, именно это. Именно это.
– Что именно? – Жанетт вопросительно взглянула на Хуртига, тот пожал плечами.
Женщина подняла взгляд:
– Она была амбидекстром.
Жанетт растерялась – она понятия не имела, что это значит, однако Хуртиг усмехнулся:
– Как интересно. Я тоже.
– Вы о чем? – Жанетт была раздосадована тем, что не может определить, насколько важна эта деталь.
– Управляется и правой, и левой рукой. – Хуртиг взял ручку и написал что-то в блокноте. Сначала правой, потом левой рукой. Вырвал листок и протянул Жанетт. – Джими Хендрикс тоже был амбидекстр. И Сигэру Миямото.
Жанетт прочитала написанное. Хуртиг дважды написал свое имя, и Жанетт не заметила разницы в почерке. Абсолютно одинаково. Неразличимо.
– Сигэру Миямото?
– Гений видеоигр из «Нинтэндо», – пояснил Хуртиг. – Человек, который стоял в числе прочего за «Донки Конгом».
Жанетт отмахнулась от не идущих к делу подробностей:
– Значит, Мадлен без проблем может пользоваться обеими руками?
– Конечно. Иногда она рисовала левой рукой и одновременно писала что-нибудь правой.
Жанетт вспомнила отчет Иво Андрича о том, как разделали Пера-Улу Сильверберга. Расположение ударов не исключало того, что в деле участвовали два человека.
Правша и левша.
Два человека с разными познаниями в анатомии.
– Понятно, – рассеянно сказала она.
Хуртиг посмотрел на Жанетт. Она знала его и поняла: он думает, не пора ли показать карточку. Жанетт едва заметно кивнула, и Хуртиг, сунув руку в карман, вытащил пакетик с уликой.
– Вам это о чем-нибудь говорит? – Он подтолкнул пакетик к Шарлотте, которая вопросительно посмотрела на лежащую в нем поздравительную открытку. На лицевой стороне – три свинки, а ниже: «Лучшие пожелания в твой лучший день!»
– Что это? – Она взяла пакет, перевернула открытку и стала рассматривать оборот. Сначала она как будто удивилась, потом рассмеялась. – Где вы ее нашли?
Шарлотта положила карточку на стол, и теперь все трое смотрели на фотографию, прикрепленную к обратной стороне.
– Что это за карточка? – Жанетт указала на фотографию.
– Это я, и снимок сделан во время выпускного. Все выпускники сфотографировались и обменивались снимками. – Шарлотта с улыбкой смотрела на свое изображение. Жанетт показалось, что ее охватила ностальгия.
– Можете немного рассказать о своей школе, о времени, когда вы ходили в гимназию?
– Про Сигутну? О чем вы? Что общего с Сигтуной у человека, убившего Пео? И откуда вы взяли эту карточку? – Шарлотта наморщила лоб и сначала посмотрела на Жанетт, а потом повернулась к Хуртигу. – И вообще, вы здесь из-за нее?
– Именно. Но так или иначе, нам нужно узнать немного о том времени, когда вы ходили в Сигтуну. – Жанетт пыталась установить визуальный контакт с женщиной, но та так и сидела, повернувшись к Хуртигу.
– Я не глухая! – Шарлотта повысила голос, повернулась наконец к Жанетт и посмотрела ей прямо в глаза. – И не идиотка! Если вы хотите, чтобы я рассказала о своих школьных годах, вы должны объяснить мне, что вы хотите знать и почему вы хотите это знать.
Жанетт поразмыслила. Похоже, они встали на курс, ведущий к столкновению, и она решила двигаться поосторожнее.
– Простите, объяснюсь. – Жанетт, ища помощи, посмотрела на Хуртига, но тот с издевательским видом возвел глаза к потолку. Жанетт поняла, что он думает. Стерва чертова. Жанетт глубоко вздохнула и продолжила: – Есть только одна возможность узнать то, что нас интересует. – Она сделала короткую паузу. – У нас еще одно убийство, и на этот раз речь идет о женщине, которая, к сожалению, явно связана с вами. Поэтому нам надо знать о годах, которые вы провели в Сигтуне. Убита, если конкретно, ваша бывшая одноклассница. Фредрика Грюневальд. Помните ее?
– Фредрика мертва? – Шарлотта Сильверберг выглядела искренне потрясенной.
– Да, и кое-что указывает на то, что речь может идти о том же самом убийце. Карточка лежала рядом с ее телом.
Шарлотта Сильверберг глубоко вздохнула и поправила скатерть на столе.
– О мертвых плохо не говорят, но она была настоящей дрянью, Фредрика. Это уже тогда было видно.
– В каком смысле? – Хуртиг наклонился вперед, упер локти в колени. – Почему она была дрянью?
Шарлотта Сильверберг покачала головой:
– В жизни не видела никого отвратительнее Фредрики. Не могу сказать, что я скорблю по ней. Скорее наоборот.
Шарлотта замолчала, но ее слова эхом звучали между свежеокрашенных стен.
«Что она за человек? – думала Жанетт. – Откуда в ней столько ненависти?»
Все трое молча обдумывали услышанное, однако Шарлотта нетерпеливо ерзала, и Жанетт осмотрелась в просторной гостиной.
Миллиметровый слой стокгольмской белизны прикрывал кровь ее мужа.
Жанетт стало трудно дышать и нестерпимо захотелось выйти отсюда.
По стеклам застучал дождь. Жанетт надеялась, что успеет добраться до дому прежде, чем Юхан ляжет спать.
Хуртиг кашлянул.
– Расскажите.
И Шарлотта Сильверберг рассказала о своих годах в Сигтуне. Жанетт и Хуртиг выслушали ее, не перебивая.
Жанетт оценила искренность Шарлотты, когда та не утаила даже фактов, невыгодных для себя. Она не стала скрывать, что была подручной Фредрики Грюневальд. Принимала участие в травле и учеников, и учителей.
Больше получаса слушали они Шарлотту. Наконец Жанетт наклонилась к своим записям:
– Подведем итоги. Вы помните Фредрику как человека склонного к интригам. Она заставляла вас, других, делать разные вещи против вашей воли. Вы и еще две девочки, Регина Седер и Генриетта Нордлунд, были ее ближайшими подругами. Верно?
– Ну можно и так выразиться. – Шарлотта кивнула.
– В один прекрасный день вы, три девочки, приняли участие в унизительном ритуале, так сказать, посвящения. Все это – по приказу Фредрики?
– Да.
Жанетт, внимательно изучавшая Шарлотту Сильверберг, заметила что-то вроде стыда. Этой женщине было стыдно.
– Помните, как звали девочек?
– Две бросили школу, так что я с ними так и не познакомилась.
– Ну а третья? Та, которая осталась?
– Ее я помню довольно хорошо. Она сделала вид, что ничего не случилось. Холодная как лед. Ходила по коридорам с гордым видом. После случившегося никто ничего ей не сделал. Я имею в виду – ректор был готов подать на нас заявление в полицию, так что все до единого поняли, что мы перешли границу. Мы оставили ту девочку в покое. – Шарлотта Сильверберг замолчала.
– Как звали девочку, которая осталась в школе? – Жанетт закрыла блокнот и приготовилась ехать наконец домой.
– Виктория Бергман, – произнесла Шарлотта Сильверберг.
Хуртиг охнул, словно ему заехали кулаком в промежность, а сама Жанетт почувствовала, как замерло сердце, и уронила блокнот на пол.