Голодное пламя

Ранним вечером Регина Седер вышла из генерального консульства и попросила водителя отвезти ее прямо в аэропорт. Тень небоскребов в центре города, тонированные стекла лимузина и кондиционер дали ей наконец ту прохладу, которой она жаждала с тех пор, как после ланча начала первую встречу. Жара стояла невыносимая, и Регина надеялась, что никто из дипломатов или членов правительства не заметил пятен пота на ее блузке. Отлучиться в туалет ей не удавалось до пяти часов – переговоры сильно затянулись.
Время здесь не уважают, подумала она. Облеченных властью женщин тоже, судя по тому, как вели себя с ней делегаты правительства. Даже министр иностранных дел, который в другое время бывал вежлив с ней, впал в общий пренебрежительный тон и даже громко фыркнул, когда Регина излагала детали вопроса.
Им прекрасно известно, что такое оскорбление. А вот понимать, что такое международное право, они не так готовы.
Регина выглянула в окно и вытянула ноги под переднее сиденье. Хотя она целые дни проводила в помещении, ее светлые полотняные брюки стали почти серыми из-за грязного воздуха.
Транспортный поток был плотным и шумным, как всегда, и Регина поняла, что дорога до аэропорта займет не меньше часа. Парижский самолет, который должен был доставить ее в Стокгольм, улетает в половине восьмого, регистрация – за час. Взглянув на часы, Регина поняла, что вряд ли успеет. Но ее может выручить дипломатический паспорт. В худшем случае задержат вылет. Такое уже случалось.
Гудок проехавшего совсем рядом грузовика вырвал ее из размышлений.
– À gauche![20] – крикнула она водителю, который как раз собирался повернуть на перекрестке не в ту сторону. Он круто свернул налево за секунду до того, как на светофоре загорелся красный свет.
Черт, подумала Регина. Он не успеет, хотя ездил по этой дороге раз сто, не меньше.
Через полчаса поток машин поредел, и шофер свернул на шоссе, которое через милю с небольшим должно привести ее к Слоновьим воротам – колонне из четырех стоящих на задних ногах белых каменных слонов, обозначающей въезд в международный аэропорт Абиджана.
Регина чувствовала себя совершенно выжатой.
Последняя неделя была сплошной катастрофой, но она, Регина, не опускала голову и держалась образцово. Методически продиралась сквозь горы бумаг, выдерживала ехидные шуточки курьеров и других подчиненных, короче говоря – дотерпела здесь еще один месяц. Теперь, когда она могла расслабиться, ее накрыла усталость, тяжелое одеяло тропической сонливости.
Пять лет...
Регина вздохнула. Пять лет с невыносимыми людьми, в отсутствие уважения и профессионализма, со всеобщей некомпетентностью и незамутненной глупостью. Не-ет, после Нового года заканчиваю, подумала она. Если все пойдет как надо, работа в Брюсселе – моя.
Машина остановилась на красный свет возле щита, рекламирующего импортную зубную пасту. Поток опять сгустился, и какое-то время они стояли, окруженные красными машинами такси.
Регина, зевая, рассматривала рекламный щит на другой стороне улицы – красный фон, улыбающаяся блондинка в розовом платье держит полосатый тюбик зубной пасты. Под рекламой какой-то мальчик поставил стол с тремя птичьими клетками, в руках у него хлопают крыльями два цыпленка, которых он упорно пытается продать прохожим.
Большая черная птица пролетела перед щитом и села на залитые светом перила, и в ту же минуту Регина почувствовала, как в кармане жакета завибрировал телефон.
Увидев на дисплее номер матери, она встревожилась.
Что-то случилось, инстинктивно подумала она.
Время как будто замерло.
Водитель включил радио. Новости на французском. Телефон у нее в руке, реклама с улыбающейся женщиной, мальчик, который продает цыплят. Все сложилось в картинку, которую она уже никогда не забудет.
Голос на том конце сказал, что ее сын погиб.
Несчастный случай в бассейне.
Мальчик и рекламный щит скрылись за гудящими такси. Шофер обернулся и посмотрел на нее:
– Pourquoi tu pleures?
Он спросил, почему она плачет.
Не отвечая, Регина уставилась в окно.
У нее просто не было слов, чтобы объяснить.
Лестница Последних грошей
Когда дело касается тяжкого преступления, ни о каких случайных совпадениях не может быть речи. В этом Жанетт Чильберг, с ее многолетним опытом расследования изощренных убийств, была вполне уверена.
Когда Шарлотта Сильверберг рассказала, что Виктория Бергман, дочь насильника Бенгта Бергмана, ходила в ту же школу, что и она, Жанетт поняла: это не просто совпадение.
Выйдя из квартиры Сильвербергов на Гласбруксгренд, Жанетт спросила Хуртига, не подвезти ли его – шел дождь, но он сказал, что лучше прогуляется немного пешком до метро.
– К тому же кто знает, дотащится ли эта развалюха хотя бы до Слюссена. – Хуртиг с ухмылкой ткнул пальцем в ее ржавую красную «ауди», распрощался и зашагал в сторону Лестницы Последних грошей. Жанетт села в машину и, прежде чем завести мотор, отправила эсэмэску Юхану, обещая быть дома минут через пятнадцать.
В машине по дороге домой Жанетт думала о своем странном разговоре с Викторией Бергман несколько недель назад. Она тогда позвонила Виктории в надежде, что та поможет им в расследовании дела мертвых мальчиков, ведь ее отец фигурировал в нескольких других расследованиях об изнасиловании и сексуальной эксплуатации детей. Но Виктория отказалась от разговора, сказав, что не поддерживает отношений с родителями уже двадцать лет.
Конечно, после того звонка прошло какое-то время, но Жанетт помнила произведенное Викторией сильное впечатление – горечь, как будто отец посягал и на нее. Одно было ясно. Нужно дотянуться до Виктории Бергман.
Дождь усилился, видимость была плохая. Когда Жанетт проезжала Блосут, три машины стояли на обочине. Одна была сильно помята – видимо, столкнулось несколько машин сразу. Рядом стоял автомобиль спасательной службы и полицейская машина с включенной мигалкой. Осталась всего одна свободная полоса. Полицейский из дорожной службы регулировал поток транспорта. Жанетт поняла, что опоздает минут на двадцать, а то и больше.
«Как же быть с Юханом?» – подумала Жанетт. Может, все-таки пора звонить детскому психологу?
И почему Оке молчит? Может, взял бы на себя часть ответственности? Но нет, он, как всегда, собирает чемоданы, чтобы воплотить свои мечты в жизнь, и у него нет времени на кого-то еще, кроме себя.
Он недосягаем, подумала Жанетт, неподвижно стоя в пятидесяти метрах от съезда на Гамла Эншеде.

Может, очередь в столовой полицейского участка и не самое подходящее место, чтобы задавать вопросы, но Жанетт Чильберг знала, что пробиться к начальнику управления Деннису Биллингу нелегко, и решила воспользоваться случаем.
– Что вы думаете о своем предшественнике, Герте Берглинде?
Жанетт показалось, что Биллинг встревожился, и у нее тут же возникло чувство, что она наступила на больную мозоль.
– Вы же несколько лет работали непосредственно под его начальством, – добавила она. – Я тогда была сержантом, так что едва ли его встречала.
– Братец Знайка, – ответил шеф, помолчав, повернулся к ней спиной и вылил на тарелку целый половник картофельного пюре.
Жанетт подождала продолжения, но, не дождавшись, постучала его по плечу:
– Братец Знайка? В каком смысле?
Биллинг продолжал комплектовать свое блюдо. Несколько тефтелек, потом – сливочный соус, соленые огурцы и, наконец, капелька брусничного джема.
– Больше академик, чем полицейский, – пояснил он. – Между нами говоря – плохой начальник. Редко бывал на месте, когда нужен. Слишком много посторонних дел. Заседание то в одном правлении, то в другом, да еще все эти лекции.
– Лекции?
Биллинг кашлянул:
– Именно... Может, присядем?
Он выбрал столик подальше в глубине зала, и Жанетт поняла, что начальник по какой-то причине предпочитает говорить в отсутствие лишних ушей.
– Активное участие в «Ротари» и в нескольких фондах, – проговорил Биллинг с набитым ртом. – Общество трезвости, религиозный, чтобы не сказать – не в меру набожный. Читал лекции по этике по всей стране. Я слышал его выступления пару раз и должен признать, что он говорил очень увлекательно, хотя после некоторого размышления и стало ясно, что его лекции состояли из банальностей. Но ведь именно так всё и работает? Люди хотят слышать подтверждение того, что и так знают. – Он усмехнулся, и хотя Жанетт с трудом переносила его циничный тон, она готова была согласиться.
– Вы сказали – фонды. Не помните какие?
Биллинг покачал головой, перекатывая тефтельку между соусом и вареньем.
– Вроде что-то религиозное. Легендарно обходительный, но, между нами говоря, он, вероятно, не был таким набожным, каким хотел казаться.
– О'кей. – Жанетт навострила уши. – Я слушаю.
Биллинг отложил вилку и глотнул легкого пива.
– Я рассказываю это тебе по секрету и не хочу, чтобы ты делала из моих слов далеко идущие выводы. Хотя подозреваю, именно на выводы ты и настроена, поскольку никак не можешь забыть про Карла Лундстрёма.
Вот это да, подумала Жанетт, пытаясь сохранить невозмутимый вид и чувствуя, как свело желудок.
– Лундстрём? Он же умер. С чего мне хлопотать о нем?
Биллинг откинулся на спинку стула и улыбнулся ей:
– По тебе заметно. Ты не можешь бросить дело мальчиков-иммигрантов, и это не так уж странно. Все нормально, пока от этого не страдает твоя работа, но я положу твоим занятиям конец, если замечу, что ты крутишь что-то за моей спиной. Я не шучу.
Жанетт улыбнулась ему в ответ:
– Да бросьте. У меня сейчас дел выше крыши. Но какое отношение имеет Берглинд к Лундстрёму?
– Берглинд знал его. Они были знакомы через какой-то из фондов Берглинда, и я знаю, что они несколько раз встречались в Дании. В каком-то местечке в Ютландии.
У Жанетт подскочил пульс. Если речь идет о том фонде, о котором она думает, то, возможно, это след.
– Так что, оглядываясь назад... – продолжал Биллинг. – После того как мы узнали, чем занимался Лундстрём, думаю, что слухи насчет Берглинда, которые тогда цвели пышным цветом, имели под собой некоторые основания.
– Слухи? – Жанетт старалась формулировать вопросы как можно короче. Она боялась, что голос выдаст ее возбуждение.
Биллинг кивнул:
– Шептались, что он ходил к проституткам, а кое-кто из служивших в участке женщин говорил о сексуальных предложениях, проще говоря – домогательствах. Но ничего никуда не привело, и он вдруг взял и умер. Сердечный приступ, похороны по высшему разряду, и Берглинд будто по мановению руки стал героем, который останется в памяти народной тем, что заложил основу новым этическим принципам полицейской работы. Ему воздали почести за то, что он покончил с расизмом и сексизмом в полицейском деле, хотя мы с тобой оба знаем, какая это все чушь.
Жанетт кивнула. Ей вдруг начал нравиться Биллинг. Они никогда не говорили друг с другом так откровенно.
– А частным образом они общались? В смысле – Берглинд и Лундстрём.
– Сейчас и до этого дойду... У Берглинда в кабинете на доске висела фотография, которая пропала с этой доски за несколько дней до того, как Лундстрёма допросили насчет изнасилования в гостинице. Как же звали ту девочку? Вендин?
– Вендин. Ульрика Вендин.
– Да. Отпускная фотография – Берглинд с Лундстрёмом стоят, у каждого в руках по огромной рыбине. Какое-то морское сафари в Таиланде. Когда я сказал ему – не дело, что именно он допрашивал девочку, он отговорился тем, что знает Лундстрёма более чем поверхностно. Он был пристрастным, и он это понимал, но сделал все, чтобы спрятать концы в воду. Фотография из отпуска развеялась дымом, и Лундстрём вдруг сделался просто случайным знакомым.
Деннис Биллинг поражал Жанетт.
«Зачем он это рассказывает? – думала она. – Если он не хочет, чтобы я копала дальше про Лундстрёма, Вендин и все закрытые дела, этому едва ли есть причина».
Или он просто настолько не любит своего предшественника, что даже через шесть лет после его смерти готов устроить так, чтобы кто-нибудь копал под него?
Поблагодарив Биллинга за содержательную беседу, Жанетт подумала: фонд. Очевидно, тот самый фонд, который финансировали Лундстрём, Дюрер и Бергман. Sihtunum i Diaspora.
Свавельшё
Юнатан Седер поскользнулся на бортике, ударился головой и, потеряв сознание, упал в бассейн. В легких было полно воды. Патологоанатом констатировал, что мальчик захлебнулся.
Беатрис Седер, бабушка Юнатана, проклинала себя за то, что оставила его плескаться одного, а сама отправилась пить кофе в буфете бассейна. Телефонный разговор с Региной, во время которого Беатрис пришлось сказать дочери, что ее сын мертв, стал самым тяжелым в ее жизни.
Она вспомнила, как Юнатан плакал, когда они прощались с Региной в аэропорту Абиджана. Он был единственным ребенком Регины, светом в окошке. Беатрис налила очередной стакан виски и посмотрела в окно.
Ночь вокруг виллы в Свавельшё в Окерсберге была черной и холодной. Туман прокрался по дороге, пожрал лужайку, и Беатрис едва различала контуры своего автомобиля, стоящего в двадцати метрах.
Теперь они с Региной остались совсем одни. Юнатана больше нет, и в этом виновата она, Беатрис.
Даже неделю она не смогла присмотреть за мальчиком.
Беатрис рассматривала красные качели, которые свисали с дерева посреди участка, не понимая, о чем думала, когда вешала эти качели для Юнатана. Зачем тринадцатилетнему парню качели? Это забава для малышей.
Она оказалась плохой бабушкой. Бабушкой, которая видела своего единственного внука от случая к случаю. Он рос вдали от нее. В ее представлении Юнатан оставался шести– или семилетним. Они виделись не чаще двух раз в год, обычно на Рождество или Новый год, или вот как сейчас, когда она полетела в Абиджан встречать их. Она не знала, действительно ли Юнатан хотел улететь с ней домой в Швецию. Но речь шла всего о неделе, потом должна была вернуться Регина, и они собирались отправиться в Лансароте недели на две-три.
Теперь ничего не будет. В полночь Регина прилетит в аэропорт Арланда, и через час с небольшим Беатрис будет стоять там у терминала и ждать свою дочь, не представляя, что скажет ей.
Что тут можно сказать?
«Прости, это я во всем виновата»? «Не надо было...» «Не надо было разрешать ему...» «Он же всегда был таким осторожным...»
«Почему в бассейне не оказалось никого, кто спас бы его?» – подумала бабушка Юнатана Седера.
Никто не видел случившегося. Но когда она оставляла мальчика у бассейна, там было не меньше трех ребят, а в шезлонге у бортика сидела какая-то женщина.
Когда Беатрис сказала об этой женщине полицейским, они не придали ее словам никакого значения.

Беатрис не курила почти десять лет, но сейчас зажгла сигарету. Первое, что она сделала, когда поняла, что произошло с ее внуком, – это купила в киоске бассейна пачку сигарет. То же самое она сделала десять лет назад, когда врачи говорили, что муж Регины умирает от рака легких. Тогда она купила сигареты в киоске Каролинской больницы.
Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать.
Шум электрички напомнил ей, что время продолжает идти вперед, чтобы ни происходило.
В этом смысле один погибший мальчик ничего не значит.
Как ничего не значит и раздавленная горем мать, которую она встретит через час. Да и сама она ничего не значит.
Такси будет через пятнадцать минут. Что она скажет водителю, если тот спросит, куда она едет? Соврет, скажет, что отправляется в отпуск на Лансароте с дочерью и внуком. Тогда все это будет существовать хотя бы для чужого человека, который везет ее в аэропорт. Для чужака она будет счастливой бабушкой, которой предстоит две недели солнца.
Надо уложить вещи, подумала она. Багаж и ручную кладь.
Беатрис затушила сигарету и поднялась наверх.
Трусы, купальник, косметичка и масло для загара. Полотенце, паспорт, три книжки в мягких обложках и одежда. Рубашка, две полотняные юбки и длинные брюки, если ночи в Испании окажутся прохладными.
Беатрис Седер бросила сумку, села на кровать и наконец разрыдалась.
Квартал Крунуберг
Фредрику Грюневальд убил кто-то, кого она знала. Во всяком случае, Жанетт собиралась работать, исходя из этой гипотезы.
Обследование тела не показало признаков того, что женщина пыталась хоть как-то защищаться, и ее убогий шалаш выглядел так, как и следовало ожидать. Убийству не предшествовала борьба, следовательно, Фредрика сама впустила убийцу, который потом внезапно напал на нее. К тому же Грюневальд была в плохой физической форме. Хотя ей было всего сорок, лишения последних десяти лет и жизнь бездомной оставили свои следы.
По словам Иво Андрича, функциональная проба печени была так плоха, что Фредрике оставалось прожить от силы года два, так что убийца принял на себя ненужные хлопоты.
Но если, как сказал Хуртиг, это убийство несет на себе отпечаток мести, то главное было не убить жертву, а унизить, помучить. И с этой точки зрения задуманное удалось убийце на сто процентов.
Судя по предварительной информации, удушение длилось от тридцати минут до часа. В конце концов рояльная струна так глубоко врезалась Фредрике в шею, что голову с телом соединяли только позвонки и несколько сухожилий.
Вокруг рта Фредрики обнаружили клей, и Андрич предположил, что это следы обычной липкой ленты. Это объясняло, почему, пока все продолжалось, никто не слышал ни криков, ни призыва на помощь.
Кроме того, не лишенные интереса наблюдения судебного медика касались подробностей и способа убийства. Андрич считал, что они столкнулись с очень, очень необычным преступлением.
Жанетт взяла протокол вскрытия и прочитала:
«Если убийство совершено одним убийцей, то таковой физически силен или действовал под влиянием адреналина. К тому же ему прекрасно даются синхронные действия обеими руками».
Мадлен Сильверберг, подумала Жанетт. Но достаточно ли она сильна? И зачем ей нападать на Фредрику Грюневальд?
Она стала читать дальше.
«Альтернатива: речь идет о двух преступниках, что представляется более вероятным. Один человек душит, еще один – держит голову жертвы и кормит ее экскрементами».
Два человека?
Жанетт полистала протоколы опроса свидетелей. Допрашивать людей из пещеры под церковью Святого Юханнеса оказалось нелегко. Большинство были не особо разговорчивыми, а многие из тех, кто согласился дать показания, не вызывали доверия – наркотики, алкоголь, психические отклонения.
Единственным, что Жанетт посчитала стоящим внимания, было упоминание нескольких свидетелей о том, что в примерное время убийства они видели, как мужчина по имени Бёрье спускался в пещеру вместе с женщиной, которую они не знают. Бёрье объявили в розыск – пока безрезультатно.
Что касается женщины, то тут показания свидетелей расходились. Кто говорил, что на ней был какой-то головной убор, другие упоминали и светлые, и темные волосы. Возраст женщины, согласно объединенным свидетельским показаниям, был от двадцати до сорока пяти, та же вариативность касалась ее роста и телосложения.
«Женщина?» – подумала Жанетт. Неправдоподобно. Никогда еще она не сталкивалась с тем, чтобы женщина совершала такие четко спланированные жестокие убийства.
Двое убийц? Женщина и мужчина-подручный?
Такое объяснение Жанетт нравилось гораздо больше. Но она была уверена, что этот Бёрье здесь ни при чем. Он живет в пещерах несколько лет, его все знают, к тому же, по словам свидетелей, он едва ли склонен к жестокости. И хотя деньги могут сподвигнуть людей на что угодно, Жанетт не думала, что убийца мог нанять Бёрье как сообщника. На такую зверскую жестокость способен только чистый, беспримесный психопат. Нет. Этот человек получил две-три сотни за то, чтобы проводить убийцу к Фредрике, а потом отправился пропивать деньги.
Идя по коридору к кабинету Хуртига, Жанетт задала себе риторический вопрос.
Идет ли речь о том же убийце, что и в случае разделанного, как туша, финансиста Сильверберга?
Очень может быть, констатировала она, без стука входя в кабинет.
Хуртиг, с задумчивым видом стоявший у окна, обернулся, обошел стол и тяжело уселся в кресло.
– Слушай, я совсем забыла сказать тебе «спасибо» за помощь с компьютером. – Жанетт улыбнулась ему. – Юхан на седьмом небе от счастья.
Хуртиг криво улыбнулся в ответ и махнул рукой, как бы отвергая благодарность:
– Значит, ему понравилось?
– Да, за уши не оттащишь.
– Ну и хорошо.
Оба молча смотрели друг на друга.
– Что сказала Дания? – спросила наконец Жанетт. – В смысле – о Мадлен Сильверберг?
– Я в датском не силен. – Хуртиг улыбнулся. – Я говорил с врачом из реабилитационной клиники, куда Мадлен поместили после расследования о посягательствах, и все те годы, что она там провела, она твердила, что Пео Сильверберг ее изнасиловал. К тому же в дело якобы были вовлечены еще несколько человек и все якобы происходило с благословения мамы Шарлотты.
– Но ей никто не верил?
– Никто. Ее считали психотиком с тяжелым бредом и накачивали лекарствами.
– Она все еще там?
– Нет, ее выписали два года назад, и она, согласно полученным сведениям, переехала во Францию. – Хуртиг поискал что-то в своих бумагах. – В место под названием Бларон. Я зарядил заниматься этим Шварца и Олунда, но, думаю, мы можем о ней забыть.
– Возможно. Но я все же думаю, что нам следует ее проверить.
– Особенно учитывая, что она амбидекстр.
– Кстати, а с этим что? Почему ты никогда не говорил, что ты тоже амбидекстр?
Хуртиг ухмыльнулся:
– Я от природы левша и в школе был единственным левшой. Другие юнцы дразнили меня инвалидом. Тогда я выучился пользоваться правой рукой, так что теперь могу орудовать обеими.
Жанетт подумала о том, сколько всякого-разного она произнесла за свою жизнь, не подозревая о последствиях. Она кивнула.
– Но, возвращаясь к Мадлен Сильверберг, – ты спрашивал врача, способна ли она на жестокость?
– Разумеется, спрашивал. Он сказал, что единственный человек, с которым она жестоко обошлась в больнице, – это она сама.
– Да, им это свойственно, – вздохнула Жанетт, думая об Ульрике Вендин и Линнее Лундстрём.
– Черт, как же мне надоело все то дерьмо, в котором приходится ковыряться!
Жанетт заметила, что он предпринял неловкую попытку скрыть свой норрландский диалект. Обычно ему это удавалось, но когда он бывал взволнован, то забывался, и становилось ясно, откуда он родом.
Они смотрели друг на друга поверх стола, и Жанетт вновь сориентировалась во внезапной слабости Хуртига.
– Нельзя сдаваться, Йенс! – Она пыталась ободрить его, но сама услышала, как неуклюже звучат ее слова.
Хуртиг распрямился, робко улыбаясь.
– Итак, что у нас есть, – начала Жанетт. – Двое убитых. Пео Сильверберг и Фредрика Грюневальд. Убийства на редкость жестокие. Шарлотта Сильверберг была одноклассницей Грюневальд, а мир не так уж велик, так что можно исходить из того, что мы имеем дело с двойным убийцей. Возможно, в обоих смыслах двойным.
Хуртиг задумчиво произнес:
– Ты говоришь – «возможно». Насколько ты на самом деле уверена, что речь о двух убийцах? Думаешь, нам надо исходить из этого?
– Нет, но это надо учитывать. Помнишь, что Шарлотта Сильверберг рассказывала о ритуале с унижением?
– Виктория Бергман, – кивнул Хуртиг.
– Конечно, ее найти надо, но не только это. Что еще говорила Шарлотта?
Хуртиг поглядел в окно. По мере того как он соображал, что имела в виду Жанетт, по его лицу расползалась тусклая улыбка.
– Понимаю. Те две девочки, которые исчезли из поля зрения. Сильверберг не помнила, как их звали.
– Я хочу, чтобы ты связался со школой в Сигтуне и попросил выслать списки класса за интересующий нас год. Хорошо бы еще фотографии класса, если есть. У нас имеются кое-какие интересные имена. Фредрика Грюневальд и Шарлотта Сильверберг. Две подружки – Генриетта Нордлунд и Регина Седер. Но больше всего меня интересует все, что связано с исчезнувшей Викторией Бергман. Как она выглядит? Ты об этом не думал?
– Ну как «не думал», – начал Хуртиг, но Жанетт по его лицу поняла, что не думал.
– Было бы крайне интересно послушать, что Регина Седер и Генриетта Нордлунд имеют сказать о Виктории Бергман и Фредрике Грюневальд и даже о Шарлотте Сильверберг. Во второй половине дня я соберу совещание, и мы распределим рабочие задачи.
Хуртиг опять кивнул. Жанетт начало казаться, что он как-то на себя не похож. Такое впечатление, что его мысли где-то бродят.
– Ты меня слушаешь?
– А как же. – Хуртиг кашлянул.
– Прежде чем мы пойдем дальше, надо учесть еще кое-что, но сегодня мы это обсуждать не будем. Понимаешь, о чем я?
У Хуртига в глазах снова зажегся огонек внимания, он жестом попросил ее продолжать.
– У нас есть Бенгт Бергман, Вигго Дюрер и Карл Лундстрём. Все трое, как и Пер-Ула Сильверберг, состоят в фонде Sihtunum i Diaspora, и это может иметь отношение к нашему делу. Потом, сегодня за ланчем Биллинг рассказал мне кое-что интересное. Бывший начальник участка, Герт Берглинд, знал Карла Лундстрёма.
– Что ты хочешь этим сказать? – Вот теперь Хуртиг проснулся. – Они общались частным образом?
– Да, и не только. Они знали друг друга по одному фонду. Любой дурак вычислит, о каком фонде речь. Сколько же дерьма во всем этом, правда?
– Да уж. – Заинтересованный Хуртиг вернулся на землю, и Жанетт гостеприимно улыбнулась ему.
– Слушай, – сказала она, – я заметила, что ты о чем-то сейчас думал, и, по-моему, не только рабочие вопросы тебя тревожат. Что-нибудь случилось?
– Ну-у, – протянул Хуртиг, – ничего особо страшного. Но глупо.
– Так что случилось?
– Снова папа. Говорят, ему будет еще труднее столярничать и играть на скрипке.
Только не это, подумала Жанетт.
– Скажу коротко, потому что у нас с тобой много дел. Во-первых, он ходил за дровами, произошел несчастный случай, и отцу после него назначили не те лекарства. Хорошая новость, что больница действовала в соответствии с «законом Марии»[21] и отцу возместят ущерб, а плохая – у него началась гангрена, и пальцы придется отнять. Во-вторых, ему в голову ударила «феррари джи-эф».
Жанетт только рот разинула.
– Я вижу, ты не знаешь, что такое «феррари джи-эф». Это папина мотокоса, довольно большая штуковина.
Если бы Хуртиг не улыбался, Жанетт решила бы, что дела по-настоящему плохи.
– Что случилось?
– Да вот... Он хотел вытащить ветки, которые застряли в ножах, подпер машину большой рогаткой, лег, чтобы лучше видеть, а рогатка, конечно, выскочила. Мать сбрила отцу волосы, и сосед наложил ему швы. Пятнадцать стежков прямо через лоб и макушку.
Жанетт онемела, и в голове у нее вертелись всего два имени: Жак Тати и Карл Гуннар Паппхаммар.
– Ему всегда удается выкрутиться. – Хуртиг вскинул ладони. – Чем мне заняться после того, как свяжусь с Сигтуной? Ведь до собрания останется еще несколько часов.
– Фредрика Грюневальд. Проверь ее историю. Начни с того, как она оказалась на улице, и потом углубляйся в прошлое. Чем больше имен, тем лучше. Продолжим разрабатывать мотив мести, поищем людей из ее ближнего окружения. Обиженных или тех, кто хотел бы свести с ней счеты.
– По-моему, у таких, как она, врагов чуть больше, чем население страны. Аристократка-мошенница, подделка, дутые компании. Такие идут по головам и предают друзей ради хорошей сделки.
– У тебя голова забита предрассудками, Йенс, и к тому же я помню, что ты социалист. – Жанетт рассмеялась и встала, собираясь идти к себе.
– Коммунист, – поправил Хуртиг.
– Чего?
– Я коммунист. Это, как говорится, две большие разницы.