Гамла Эншеде
Жанетт и София сидели в гостиной.
В Гамла Эншеде было темно, стояла почти абсолютная тишина, только с дороги доносились голоса каких-то подростков. Сквозь тощую, лишенную листьев, почти трагическую живую изгородь из татарской жимолости пробивался голубовато-серый свет из окна соседской гостиной: соседи, как почти все в это время, смотрели телевизор.
Жанетт поднялась, отошла к окну и опустила жалюзи, обошла диван и села рядом с Софией.
Она молча ждала. Пусть София решит, продолжат ли они говорить о работе (что, собственно, послужило предлогом для того, чтобы пригласить ее в гости) или перейдут к чему-то более личному.
К тому, что началось и продолжается между ними.
У Софии был несколько отсутствующий вид, однако она напомнила Жанетт о профиле преступника.
– Давай глянем? – Перегнувшись через подлокотник дивана, София достала из сумочки блокнот. – Я же ради этого и приехала.
– Давай, – согласилась Жанетт.
Она была разочарована: София предпочла говорить о работе. Но в любом случае время еще не такое позднее, подумала она. И Юхан сегодня ночует у приятеля. Другое тоже успеется. Жанетт откинулась на спинку и приготовилась слушать.
– Многое говорит за то, что преступник – человек со всеми признаками пограничного расстройства. – София полистала блокнот, словно что-то ища.
– Как это проявляется?
– Он не чувствует границы между собой и другими.
– Примерно как при шизофрении?
Жанетт отлично знала, что значит пограничное расстройство, но хотела, чтобы София развила мысль.
– Нет-нет, совсем не так. Тут все совершенно по-другому. Человек мыслит в ключе «или – или», он делит весь мир на черное и белое. Добро и зло. Друзья и враги.
– То есть те, кто не являются его друзьями, автоматически становятся его врагами? Примерно как Джордж Буш выразился перед тем, как вторгся в Ирак? – улыбнулась Жанетт.
– Да, примерно так. – София улыбнулась ей в ответ.
– А как ты объяснишь жестокость убийств?
– Тут важно смотреть на событие – ну то есть на убийство – как на особый язык. Выражение чего-то.
– Вот как. – Жанетт подумала об увиденном.
– Итак. Преступник инсценирует перед собой свою собственную драму, и мы должны понять, что пытается сказать этот человек своими на первый взгляд иррациональными действиями.
– С рядовым воришкой разобраться проще. Крадет, чтобы добыть денег на наркоту.
– Конечно. Даже в нашем случае многое поддается толкованию, но кое-что меня озадачивает.
– Например?
– Для начала – я считаю, что убийства были спланированы.
– Я тоже в этом абсолютно убеждена.
– Но в то же время чрезмерная жестокость указывает на то, что убийства совершались в приступе ярости.
– И о чем тогда это говорит? О желании власти?
– Именно. Сильнейшая потребность доминировать и полностью контролировать другого человека. Жертвы тщательно выбраны, но в то же время и случайны. Юные мальчики без документов.
– Похоже на садизм. Что скажешь?
– Что убийца испытывает глубокое удовлетворение, истязая своих жертв. Он наслаждается, созерцая их бессилие и беспомощность. Возможно, происходит даже сексуальная подзарядка. Настоящий садист не может испытать сексуальное удовлетворение по-другому. Иногда жертву держат где-то в заключении и насилие растянуто во времени. Такого рода изнасилования часто заканчиваются убийством, в этом нет ничего необычного. Подобные преступления чаще всего тщательно спланированы и не совершаются из-за внезапной вспышки ярости.
– Но зачем столько жестокости?
– Как я уже сказала, некоторые преступники получают удовлетворение, причиняя боль. Это может быть необходимой прелюдией к другим формам полового акта.
– А бальзамирование мальчика, которого мы нашли возле Данвикстулля?
– Мне кажется, это эксперимент. Случайная выдумка.
– Но что за человек мог сотворить такое?
– На этот вопрос есть столько же ответов, сколько есть преступников и – с этой точки зрения – психологов тоже. Я сейчас говорю вообще, безотносительно к убийствам мальчиков-иммигрантов.
– И что ты думаешь?
– Я думаю, что такое поведение – следствие ранних нарушений личностного развития, произошедших из-за регулярного физического и психического насилия.
– Значит, преступник получается из жертвы?
– Да. Обычно преступник растет в условиях крайне авторитарного воспитания с применением насилия. Мать в таких семьях пассивна и уступчива. Возможно, в детстве преступник постоянно слышал угрозы родителей развестись и взял вину за развод на себя. Он рано выучился лгать, чтобы избежать побоев, ему приходилось вставать на сторону то одного родителя, то другого или заботиться о родителях в наиболее унизительных ситуациях. Ему приходилось утешать своих родителей, вместо того чтобы самому получать от них утешение. Возможно, он стал свидетелем попытки самоубийства. Он рано начал ввязываться в конфликты, пить и воровать, причем взрослые никак не реагировали на это. Короче, он всегда чувствовал себя нежеланным и ответственным за все.
– Значит, ты считаешь, что у всех преступников было ужасное детство?
– Я согласна с Алис Миллер.
– С кем?
– Был такой психолог. Она считала, что совершенно невозможно, чтобы человек, выросший в атмосфере искренности, уважения и тепла, когда-нибудь ощутил желание мучить слабых и лишать их жизни.
– В этом что-то есть. Но ты меня не убедила.
– Ну, я тоже иногда сомневаюсь. Существует доказанная связь между перепроизводством мужских половых гормонов и склонностью к сексуальным преступлениям. Недавно я читала материалы исследования о химической кастрации. Там говорилось, что люди, подвергнутые химической кастрации, не возвращаются к своему прежнему поведению. Можно также рассматривать физическое и сексуальное насилие, направленное на женщин и детей, как способ заявить о своей мужественности. Через насилие мужчина приобретает могущество и контроль, на которые общество, с его традициями гендера и власти, дает ему право. К тому же существует связь между общественными нормами и степенью перверсии, которая в упрощенном виде такова: чем больше общество склонно к двойной морали, тем благоприятнее почва для нарушения границ.
Все равно что со справочником разговаривать, подумала Жанетт. Холодные факты и кристально ясные объяснения громоздились друг на друга.
– Ладно, раз уж мы говорим об этом типе преступников, может, вернемся к Карлу и Линнее Лундстрём? – сделала попытку Жанетт. – Может ли человек, подвергнувшийся сексуальному посягательству в детстве, полностью забыть его?
– Да. – София ответила сразу, не раздумывая. – И клиническая практика, и исследования памяти подтверждают: сильная травма, произошедшая в детстве, может отложиться в памяти, но при этом не быть доступной. Проблемы в юридическом смысле начинаются, если такие воспоминания имеют своим результатом заявление в полицию: в этом случае надо подтвердить, что посягательство, о котором идет речь в заявлении, действительно имело место. Ведь нельзя закрывать глаза на то печальное обстоятельство, что за подобные деяния иногда обвиняют и даже осуждают невиновных.
Жанетт включилась в гонку, и у нее уже был готов следующий вопрос:
– А могут ли ребенка во время допроса подвести к рассказу о посягательстве, которого на самом деле не было?
София серьезно взглянула на нее:
– Детям иногда сложно оценить временные аспекты – например, когда случилось то или иное событие или как часто оно происходило. Им представляется, что им нечего рассказать такого, чего взрослые еще не знают, и они склонны скорее опустить сексуальные подробности, чем изложить все в деталях. Наша память объединяет интимное с нашим восприятием, с нашими ощущениями. То есть с тем, что мы видим, слышим и чувствуем.
– Можешь привести пару примеров?
– Пример из клинической практики. Девушка почувствовала запах семени своего бойфренда, поняла, что этот запах ей знаком. Переживание запустило процесс, в результате которого она вспомнила, что ее изнасиловал отец.
– А как ты объяснишь то, что Карл Лундстрём стал педофилом?
– Некоторые люди могут лишь произносить слова, но речью не владеют. Можно произносить или писать слово «эмпатия», но для некоторых оно не имеет смыслового наполнения. Тот, кто умеет только произносить слова, способен совершить самое страшное.
– Но как это можно скрывать?
– В семьях, где происходит инцест, границы между взрослыми и детьми нечетки и размыты. Все потребности удовлетворяются внутри семьи. Дочь меняется ролями с матерью и заменяет ее, например на кухне, но также и в постели. В таких семьях все делают вместе, и со стороны семья выглядит идеальной. Отношения сильно нарушены, и ребенку приходится удовлетворять потребности взрослых. Чаще ребенок принимает на себя ответственность за родителей, чем наоборот. Семья живет изолированно, даже если с виду ведет социальную жизнь. Чтобы избегать более пристального внимания, семья время от времени переезжает. Без сомнения, Карл Лундстрём сам жертва. И, цитируя Миллер, это трагедия – когда человек бьет своего ребенка, чтобы не думать, что творили с ним его собственные родители.
– Как по-твоему, что будет с Линнеей?
– По крайней мере пятьдесят процентов женщин, подвергшихся инцесту, совершали попытки самоубийства, часто уже в подростковом возрасте.
– Позволю себе цитату. «Есть много способов плакать: громко, тихо или не плакать вообще».
– Кто это сказал?
– Не помню.
– А теперь что будем делать?
Жанетт и не заметила, как София положила ладонь на ее руку, и когда София потянулась поцеловать ее, это выглядело просто как продолжение объятия.
Жанетт снова пережила щекотку в животе – как тогда, в тот вечер, когда они стали близки.
Она хочет больше. Она хочет испытать всю Софию.
– Юхан сегодня ночует у приятеля, а ты выпила. Не хочешь прилечь?
– Хочу, – ответила София, взяла Жанетт за руку и потянула с дивана.
Квартал Крунуберг
Стокгольм может быть отвратительным. Неумолимый враждебный ветер, всепроникающий холод, от которого почти невозможно защититься.
Когда обитатели города просыпаются в зимнюю половину года, за окнами темно, темно, когда они едут на работу, и темно, когда они вечером возвращаются домой. Люди месяцами живут с постоянной, изматывающей нехваткой света, в ожидании весны-избавительницы. Они замыкаются, заползают в свой персональный мир, избегают смотреть в глаза близким просто так и не пускают в себя ничего, что может нарушить их мирок, на страже которого стоят айподы, цифровые плееры или мобильные телефоны.
В вагонах метро пугающая тишина. Любой звук, любой громкий разговор встречают враждебные взгляды или язвительные комментарии. Всякому, кто посмотрит на Стокгольм со стороны, королевская столица представится городом-призраком, где даже солнцу недостает энергии, чтобы пробить лучами серые, как сталь, тучи и хоть несколько часов посветить этим богом забытым людям.
С другой стороны, Стокгольм может быть дивно хорош в осеннем облачении. На Сёдер-Меларстранд замерли лодки-домики, подскакивают на прибое и храбро качаются на волнах, поднятых вульгарными моторками, водными скутерами, изысканными моторными парусниками, что возвращаются домой на Шеппсхольмен, или белыми паромами, идущими к Дроттнингхольму и древнему городу викингов на Бьёркё. Прозрачная чистая вода омывает серые и ржаво-красные кручи на островах в центре города, и гнутся деревья, все в желто-красно-зеленых пятнистых узорах.
Небо было высоким и ясно-синим в первый раз за несколько недель, и Жанетт долго ехала вдоль причалов набережной Меларен.
Она была как пьяная.
Ночь была фантастической. Жанетт казалось, что она ощущает запах Софии, словно та все еще рядом с ней.
Как ток высокого напряжения, подумала Жанетт.
Прикосновения Софии как будто зарядили ее энергией. Непрерывно искрящий красный пульс.
Они то говорили, то любили друг друга часов до четырех, когда Жанетт, вся в поту и задыхаясь, рассмеялась и сказала, что чувствует себя влюбленным подростком, но надо подумать и о завтрашнем дне.
На руке Софии она уснула спокойно, как ребенок.
Когда Жанетт вошла в кабинет Хуртига, он чистил служебный пистолет. Зиг-зауэр, девять миллиметров. Вид у Хуртига был нерадостный.
– Уход за оружием? – усмехнулась Жанетт.
– Смейся-смейся, – буркнул Хуртиг. – После обеда тебе тоже придется спуститься пострелять. Ты что, не читала объявление? – Он вставил магазин, поставил пистолет на предохранитель и сунул оружие назад, в кобуру.
– Нет, не читала. Сегодня после обеда?
– Ага. Мы с тобой должны быть в тире в три часа.
– Тогда почисть и мой тоже. У тебя это гораздо лучше выходит.
Жанетт сбегала к себе в кабинет и принесла пистолет, который хранила в ящике письменного стола.
– Так что нам известно о Фредрике Грюневальд? – спросила она, протягивая оружие Хуртигу.
– Родилась в Стокгольме, – начал Хуртиг словно между делом, расстегивая кобуру и вынимая пистолет. – Родители живут в Стоксунде и никак не контактировали с ней последние девять лет. – Хуртиг проворно разобрал оружие на детали и продолжил: – Своими спекуляциями она уничтожила большую часть семейного состояния.
– Как это?
– Фредрика без ведома родителей закачала все, что у них было, почти сорок миллионов, в несколько новых предприятий. Помнишь wardrobe.com?
– Н-ну... слабо. – Жанетт подумала. – Это не один из тех интернет-магазинов, которые сначала превозносят, а потом обрушивают их акции на бирже?
Хуртиг кивнул, взял на тряпку немного оружейного масла и принялся начищать пистолет.
– Именно. Идея была – продавать одежду через интернет, но все кончилось долгами в несколько сотен миллионов. Грюневальды оказались среди тех, кто пострадал сильнее всего.
– И во всем была виновата Фредрика?
– Так считают ее родители, а я не знаю. В любом случае им сейчас, кажется, неплохо живется. Они так и живут на вилле, а машины на подъездной дорожке стоят не меньше пары миллионов.
– Они могли бы по какой-нибудь причине хотеть избавиться от Фредрики?
– Вряд ли. После краха на бирже она избегала родителей. Они думают – потому, что ей стыдно.
– На что она жила? Ведь даже если она была бездомной, ей требовались какие-то деньги.
– Ее отец рассказывал, что он, несмотря ни на что, жалел дочь и каждый месяц клал ей на счет пять тысяч. Так что вот тебе и объяснение.
– Значит, тут ничего странного.
– Насколько я вижу – нет. Беспечное детство. Хорошие оценки, потом – гимназия в школе-интернате.
– Мужчина или дети?
Хуртиг с отсутствующим видом продолжал начищать пистолет, и Жанетт подумала, что уход за оружием для него сродни медитации.
– Детей нет, – продолжил он, – и, по словам родителей, отношений с мужчиной тоже. Во всяком случае, о которых им было бы известно.
– Может, я консервативна, но, по-моему, это странновато. Ну хоть какой-нибудь мужик должен же был возникнуть за все эти годы.
– Может, она была лесбиянкой и не хотела говорить об этом родителям. В этих кругах у людей довольно ограниченные взгляды.
Хуртиг вернул на место последние детали и положил пистолет на стол.
– Это возможная причина, но не мотив убивать ее, так ведь?
Рассматривая коллегу, Жанетт вдруг заметила шутовское выражение лица – верный признак, что у него туз в рукаве. Он всегда приберегал что-то под конец и выбрасывал это что-то как бы мимоходом.
– Ну и?.. Что ты припрятал? Я же тебя знаю. – Жанетт улыбнулась Хуртигу.
– Угадай, кто ходил в тот же класс, что и Фредрика Грюневальд. – Хуртиг выдвинул ящик стола, достал оттуда стопку документов, положил ее на колени и небрежно глянул в окно. – У меня есть кое-какие догадки. Говори. – Он протянул Жанетт несколько листов. – Вот это списки учеников, посещавших учебное заведение Сигтуны в те годы, когда там училась Фредрика.
– Да, но кто они? Они проходили в наших документах? – Жанетт принялась перелистывать документы.
– Аннет Лундстрём.
– Аннет Лундстрём? – Жанетт вопросительно посмотрела на Хуртига, и тот улыбнулся ее изумленной физиономии.
Словно кто-то открыл окно и впустил в помещение свежего воздуха.
Солнце светило в окно Жанетт, когда она приступила к чтению документов из стопки Хуртига.
Документами оказались классные листы из гимназии Сигтуны за те годы, когда там учились Шарлотта Сильверберг, Аннет Лундстрём, Генриетта Нордлунд, Фредрика Грюневальд и Виктория Бергман.
Быстро просмотрев списки учеников, Жанетт заметила, что у Аннет Лундстрём в те годы не было второго имени.
Значит, они с Карлом выбрали ей второе имя, когда поженились, подумала Жанетт.
Итак, Аннет и Фредрика – одноклассницы.
У Аннет светлые волосы, а некоторые свидетели из пещеры под церковью Святого Юханнеса указывали, что видели возле палатки Фредрики красивую блондинку.
А вот Бёрье – мужчина, который показывал дорогу этой блондинке и предположительно может идентифицировать ее, – куда-то пропал.
Не вызвать ли Аннет Лундстрём на допрос? Проверить ее алиби, а может, даже устроить очную ставку со свидетелями? Но так она откроет свои подозрения Аннет, и продолжать следствие станет труднее. Любой адвокат добьется ее освобождения быстрее, чем я выговорю слово «бездомный», подумала Жанетт.
Нет, лучше подождать. Пусть Аннет побудет в подвешенном состоянии, в неизвестности, пока Бёрье не всплывет. А вот позвать Аннет под предлогом беседы о посягательствах на Линнею она сможет.
Можно соврать, сказать, что ее попросил об этом Ларс Миккельсен. Что именно сейчас он по горло занят другими делами и ему нужна помощь Жанетт. Может сработать.
Значит, так и сделаем, подумала Жанетт, еще не зная, что ее энтузиазм затормозит расследование вернее, чем ускорит его, и станет косвенной причиной человеческих страданий, которых можно было бы избежать.
А тренировка по стрельбе прошла следующим образом. Результат у Жанетт вышел близким к нижней границе, Хуртиг же блистал, и почти все его пули ушли в яблочко.
Посмеявшись над Жанетт, Хуртиг объявил, что счастлив, что им почти никогда не приходится применять служебное оружие. Оказаться рядом с ней во время перестрелки значило бы подвергнуться серьезной опасности.