Вита Берген
Простить – это очень много, думала она. Но понять и не простить – это гораздо больше.
Когда ты не только видишь почему, но и понимаешь всю цепочку событий, которые привели в конце концов к болезни, то голова кружится. Кто называет это первородным грехом, кто – предопределением, но на самом деле это лишь холодная, как лед, лишенная сантиментов последовательность событий.
Лавина. Круги на воде после брошенного камня. Проволока, натянутая в самом темном месте велосипедной дорожки, опрометчивое слово и пощечина в пылу минуты.
Иногда речь идет об умышленном, сознательном деянии, где последствие – один параметр, а собственное удовлетворение – другой. В том бесчувственном состоянии, где «эмпатия» – просто слово, семь букв без смыслового содержания, приближаешься к злу.
Отрицаешь все человечество и дичаешь. Голос становится глухим, меняется рисунок движений, взгляд делается мертвым.
Она беспокойно ходила взад-вперед по гостиной, потом пошла в ванную и вынула из шкафчика упаковку успокоительного. Налила воды, приняла две таблетки пароксетина, запила, суетливо сглотнула. Скоро все кончится, подумала она. Жанетт Чильберг знает, что убийца – Виктория Бергман.
– Нет, не знает, – сказала она сама себе вслух. – И Виктории Бергман не существует. – Но эти слова были напрасным притворством. Голос был здесь и звучал громче, чем когда-либо.
...на самом деле это как зажмуриться, и задержать дыхание, и притвориться, что там, снаружи, ничего нет – вот холод есть, хотя дверь удерживает его снаружи, и можно понежиться на диване в обставленной по-деревенски гостиной с деревянными панелями, с попкорном и соком, который называется Rose's Lime и который на самом деле – содовая...
Она снова вышла из гостиной в кухню. В глазах мелькали мошки, как при начале мигрени.
На диктофоне горел красный огонек – аппарат все еще был в режиме записи.
Она держала диктофон перед собой, руки дрожали, она вся взмокла и, словно выйдя из своего тела, смотрела на саму себя, стоящую у стола.
...но это работает – размешать в напитке немного сахара и сказать приятелям, что такой и должен быть вкус у настоящего сока, хотя все понимают, что ты врешь, и в один прекрасный день тебе двинут за это в челюсть. Но в тот момент это не важно, потому что тебе хорошо, по телевизору покажут интересное кино, и все довольны и счастливы – ведь не здесь идет война, а в Черной Африке. И еда на столе, хотя вкус у нее странноватый, если вдуматься, но лучше этого не делать, потому что тогда разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи...
София словно бы находилась в двух местах одновременно.
Стоя у стола – и где-то в голове девочки. Голос был глухим и монотонным, он эхом отдавался в ней каждый раз, когда начинал резонировать между стенами кухни.
...разболится живот и придется ехать три мили до пункта скорой помощи, а там не найдут ничего такого, а просто отправят назад, домой, на заднем сиденье холодной машины. Человек – чертов трус, который не может продемонстрировать хоть немного силы, а только сидит, прикинувшись дурачком, хотя у него гости и все такое, и вот грог подернулся пленкой, и гости, наверное, недоумевают, в чем дело, хотя именно этого ты и добивался. Да что же, черт возьми, происходит – девочка ноет, все жалуется на боль в животе и кричит-кричит-кричит, пока машина не отъезжает, и обещают скоро вернуться, потому что все пройдет, она перевозбудилась и немного разнервничалась, не обращайте внимания, все разрешится, как разрешается запор, если принять инжирного масла...
Когда она работала над тем, чтобы понять Викторию Бергман, записанные на диктофон монологи сработали как катализатор, но теперь все было наоборот.
Воспоминания содержали объяснения и ответы. Они стали руководством, инструкцией по эксплуатации.
...потом все хорошо и праздник продолжается, с гитарами и скрипками, со всеми этими паскудными «хэлло!» и похлопываниями по плечу, и вид не такой кислый. И поздний ужин, когда солнце восходит за уборной Шёбломов, и щуки играют в заливе, и нож такой острый, когда держишь его в руке. Все кричат и спрашивают, что там делает эта чертовка, а ты режешь руки так, что кровь вырывается тугой струей, красная и чистая, и ты способна на нечто большее, чем грандиозный рекорд по прыжкам в длину, где единственный соперник на три года моложе и с заячьей губой, хоть и не знал об этом, а говорил, что так и должно быть, и потому что ты знала, что он знал, что сок не был соком, а был содовой, ты держала язык за зубами и прыгала так, словно от этого зависела твоя жизнь, хотя на самом деле это была просто игра, про которую взрослые думали – как здорово смотреть на малышей: такие милые – и такие умненькие и многообещающие...
С улицы донесся громкий звук, и голос умолк. София, словно очнувшись ото сна, выключила диктофон и огляделась.
Пустой бугристый блистер пароксетина на столе, загаженный пол – везде отпечатки грязных подошв. София встала, вышла в прихожую. Ботинки оказались влажными, запачканными землей и мелкими камешками.
Значит, она все-таки снова выходила на улицу.
Вернувшись на кухню, она увидела, что кто-то, может быть – она сама, накрыл стол на пять человек, и даже с распределением мест.
Она склонилась над столом и стала читать карточки. Слева должны были сидеть Солес и Ханна, справа от Софии должна была сидеть Йессика. В торце стола она разместила Викторию.
«Ханна и Йессика? – подумала она. – Что им здесь делать?» Ханне и Йессике, которых она не видела с тех пор, как сбежала от них в Париже двадцать лет назад?
София опустилась на пол, и тут оказалось, что в руке у нее черная перьевая ручка. София легла на бок, посмотрела в белый потолок. В прихожей зазвонил телефон – как сквозь толщу воды. София и не думала отвечать. Она закрыла глаза.
Она успела включить диктофон прежде, чем рев в голове затопил остальные звуки.
...многообещающие – они станут инженерами и учеными и уж точно не окажутся в «Консуме», там закупаются только коммунисты, лучше сесть в машину и поехать в «ИСА» – там делают покупки те, кто голосует правильно, а не за красных, и у кого есть чувство вкуса, чувство прекрасного. На стенах – не какое-нибудь говно из «Икеа», а настоящие рисунки, живопись, которую трудно создать, потому что искусство – это то, что чертовски хитро сделано, а не просто бросать краски на холст, как тот американец, что к тому же вечно ходит вокруг своих картин, курит и объясняет, какой он гений. Но он ни единого раза не гений, он просто надутый шарлатан, корень всего зла, потому что думает, будто это хорошо – ловить кайф от того, что ты наляпываешь краски на холст, куришь, пьешь и сквернословишь, как сам сатана, когда у тебя нет денег, когда ты думаешь, что женщины должны быть независимы, что у них должно быть право отказать, и не думаешь, что это здорово – трахать свою дочь, как делал Швед в Копенгагене...
Потом – темнота и тишина. Рев прекратился, София успокоилась и отдыхала. Таблетки начали действовать.
София все глубже погружалась в сон, и воспоминания приходили к ней колышущимися пластами: сначала как звуки, потом как запахи и в заключение – как картины.
Перед тем как сознание погасло окончательно, она увидела девочку в красной куртке. Девочка стояла на морском берегу в Дании. Теперь София поняла, кто эта девочка.
Квартал Крунуберг
– У убийцы нет безымянного пальца на правой руке, – повторила Жанетт и послала безмолвную посмертную благодарность человеку, которого звали Ральф Бёрье Перссон.
– Деталь не вполне незначительная, – усмехнулся Хуртиг.
– Это решающая деталь. – Жанетт улыбнулась в ответ. – Жалко только, что наша самая перспективная ниточка – от свидетеля, которого невозможно допросить. Может, эта записка – последнее и самое важное, что этот Бёрье сделал в своей жизни.
– Так. Что мы сейчас делаем? – Хуртиг посмотрел на часы.
– Продолжаем работать. Биллинг прислал мне шайку из Полицейской школы, ребята занимаются классными списками из Сигтуны, выпускниками. Они уже начали обзванивать бывших учеников, и я особенно надеюсь, что за вечер всплывут три имени.
Хуртиг задумался:
– Понимаю. Ты говоришь о жертвах посвящения. Виктория Бергман и две другие девочки, которые ушли из школы.
– Именно. Дальше, нужно сделать еще один телефонный звонок. Это самый важный звонок, и я поручаю его тебе, Йенс. – Она протянула Хуртигу телефон. – После того, что рассказала Беатрис Седер, узнать, как зовут тех женщин, не особенно трудно. Их фамилий нет в классных списках, потому что девочки ушли из школы, отучившись всего две недели, но есть человек, который наверняка их знает, и я сейчас говорю не о Виктории Бергман.
– А кто такая Беатрис Седер?
Жанетт поняла, что Хуртиг немного отстал.
Он вышел из ее кабинета самое большее полчаса назад. За это время она успела встретиться с Аннет Лундстрём и поговорить по телефону с матерью Регины Седер, Беатрис.
– Займемся этим позже. Человек, которому ты будешь звонить, был директором школы, сейчас она на пенсии и живет в Упсале. Естественно, она была в курсе произошедшего и активно пыталась замять дело. В любом случае она может помочь нам с именами, если она их не помнит – пусть поможет найти заявления. Ты звони, я вымоталась, и глюкозы в крови нет, пойду в буфет, принесу кофе и что-нибудь сладкое. Хочешь что-нибудь?
– Нет, спасибо, – рассмеялся Хуртиг. – Ну ты и ломишь. Я позвоню директору, а ты пока отдохни.
Жанетт купила кусок торта с марципаном и большую чашку кофе.
Возвращаясь к себе наверх, она немного уменьшила дефицит сахара в крови, отъев марципана с торта еще в лифте. Тут же она поняла, что не успеет домой вовремя и не приготовит ужин Юхану.
Когда Жанетт вошла в кабинет, Хуртиг как раз положил трубку.
– Ну? Как разговор? Что она сказала?
– Девочек звали Ханна Эстлунд и Йессика Фриберг. Личные дела придут сегодня вечером.
– Отличная работа, Хуртиг. Как думаешь, у кого-нибудь из них может не хватать безымянного пальца?
– У Фриберг, Эстлунд или Бергман? А почему не у Мадлен Сильверберг?
Жанетт развеселилась.
– Есть, конечно, мотив, и он касается ее отчима, но я не вижу прямой связи с Фредрикой Грюневальд, кроме того, что она ходила в ту же школу, что и Шарлотта Сильверберг.
– Ладно. Но этого недостаточно. Что еще сказала Седер?
– Что Генриетта Нордлунд вышла замуж за адвоката Вигго Дюрера. Погибла в прошлом году. Сбивший ее водитель скрылся с места аварии. Я хочу, чтобы ты проверил этот случай в полиции Сконе, а потом возвращайся ко мне.
Хуртиг только молча кивнул в ответ.
– И последнее, но тоже важное... Во время ритуала посвящения Фредрика Грюневальд подала Ханне Эстлунд, Йессике Фриберг и Виктории Бергман собачье дерьмо. Надо что-нибудь добавлять?
– Нет, спасибо, пока достаточно. – Хуртиг вздохнул, и у него вдруг сделался очень усталый вид.
День был долгий, конца ему не предвиделось, и физиономия Хуртига вызвала жалость у Жанетт.
Не имеет значения, насколько он устал, подумала она. Он не сдастся.
– Кстати, как отец?
– Папа? – Хуртиг потер глаза и как будто повеселел. – Ну, помимо случая с газонокосилкой, ему ампутировали несколько пальцев на правой руке. А сейчас он лечится пиявками.
– Пиявками?!
– Да, они не дают крови свертываться после ампутации. Эти маленькие благодетели спасли ему один палец. Угадай какой?
Настала очередь Жанетт прийти в замешательство.
Хуртиг ухмыльнулся и одновременно зевнул, после чего предвосхитил ответ Жанетт на свой собственный вопрос:
– Ему спасли безымянный палец правой руки.
Гамла Эншеде
Жанетт Чильберг в буквальном смысле принесла работу домой.
Она уже успела выучить личные дела Ханны Эстлунд и Йессики Фриберг наизусть, как и информацию, пришедшую вечером от полицейских-стажеров. Перешагивая порог дома на Эншедевэген, она была настолько вымотана, что сначала даже не обратила внимания на чад из кухни.
Ханна и Йессика, думала она. Две застенчивые девочки, которых никто особенно не помнит.
И... Виктория Бергман, с которой все знакомы, но которую никто на самом деле не знал.
Утром, если школьные фотографии придут, как условлено, у нее, вероятно, появится лицо Виктории Бергман. Девочки с отличными оценками, не считая оценок за поведение.
Жанетт повесила куртку и прошла на кухню. Мойка, которую она утром оставила сверкающей, сейчас походила на преисподнюю. В гостиной витал слабый дымок, свидетельствовавший о том, что что-то сгорело, а на кухонном столе лежала открытая упаковка рыбных палочек и обрывки салатных листьев.
– Юхан! Ты здесь?
Жанетт выглянула в прихожую. В комнате Юхана горел свет.
Жаннетт снова стало тревожно за него.
За последнюю неделю, по словам классного руководителя, Юхана несколько раз выгоняли с уроков, да и в классе он казался рассеянным и незаинтересованным. Угрюмым интровертом.
К тому же он успел несколько раз подраться с одноклассниками, чего раньше никогда не случалось.
Выйдя в прихожую, Жанетт чуть не упала, споткнувшись о сумку, которую накануне брала с собой в тир.
Проклятье, подумала Жанетт. В сумке лежал ее служебный пистолет, и не запереть его в оружейный шкаф было непростительно.
Приготовившись к худшему, она быстро открыла сумку и достала ящичек.
Пистолет лежал на своем месте. Кровь стучала в висках, когда Жанетт потрогала его.
Холодный.
Жанетт пересчитала патроны. Число пуль осталось прежним, и Жанетт выдохнула, хотя и обругала себя последними словами.
Халатная дура. Конченая, опасная для окружающих распустеха. Непростительно.
Накануне вечером она, как и сегодня, приползла домой без сил, бросила сумку в прихожей, да и забыла про нее, а в утренней спешке не обратила на сумку внимания.
Такого просто не должно быть, подумала она. Взяв ящик под мышку, она прошла в кабинет, открыла шкаф под книжной полкой и заперла оружие.
Пройдя через прихожую, Жанетт вернулась к комнате сына.
– Тук-тук, – сказала она и приоткрыла дверь. Юхан лежал на кровати ничком. – Как дела, друг? – Жанетт подошла, присела на край кровати.
– Я приготовил тебе ужин, – буркнул мальчик. – Там, в гостиной.
Жанетт погладила сына по спине, обернулась и сквозь приоткрытую дверь увидела, что он накрыл стол к ужину. Жанетт поцеловала Юхана в лоб и вышла взглянуть на накрытый стол.
Тарелка с зажаренными в камень рыбными палочками, рожками и красиво разложенными салатными листьями с лужицей кетчупа. На салфетке рядом с тарелкой – нож и вилка, наполовину наполненный винный бокал, горящая свеча.
Жанетт поначалу не знала, что сказать.
Он приготовил ей ужин – такого еще никогда не было. Он так старался.
Да черт с ним, с бардаком на кухне, подумала Жанетт. Юхан готовил ужин, чтобы порадовать меня.
– Юхан?
Никакой реакции.
– Ты не представляешь себе, как я рада. Не хочешь тоже поесть?
– Я уже поел, – раздраженно буркнул Юхан из своей комнаты.
У Жанетт вдруг закружилась голова, и она почувствовала себя бесконечно усталой. Она ничего не понимала. Если Юхан хотел обрадовать ее, почему он ее отталкивает?
– Юхан? – повторила она.
Снова молчание. Жанетт подумала, что сын обижен на нее из-за того, что она так запоздала. Жанетт посмотрела на часы. Она должна была вернуться в половине девятого, а сейчас уже начало одиннадцатого. Жанетт встала в дверях, заглянула в комнату:
– Прости, что я поздно пришла. На дороге такая пробка...
Господи, подумала она. Не могла придумать что получше?
Жанетт села на кровать, посидела, потом поняла, что Юхан спит. Выключила свет, тихо закрыла дверь и вернулась в гостиную. Снова увидев накрытый сыном стол, она чуть не расплакалась.
Жанетт принялась за ужин. Конечно, все уже остыло, но на вкус было не так плохо, как на вид. Она отпила вина, соскребла с салата кетчуп, пожевала рожки и пережаренные рыбные палочки и быстро поняла, что проголодалась.
Милый мой Юхан, подумала она.
Поев, Жанетт убрала со стола. Привела кухню в порядок и вернулась в гостиную, на диван. Ей вдруг пришла в голову мысль позвонить Оке, но у него было занято. Когда Жанетт попыталась добраться до него через Александру, ответил автоответчик, а у Жанетт не было никакого желания посвящать Ковальску в проблемы Юхана. Она оставила короткое сообщение, попросив Александру передать Оке, чтобы тот позвонил домой, как только сможет.
Жанетт надеялась, что какая-нибудь ерунда по телевизору поможет ей расслабиться, но скоро поняла, что работают только кабельные каналы.
После того как она забраковала два вгоняющих в депрессию документальных фильма по SVT и тупую развлекательную программу по четвертому каналу, она сообразила, что не оплатила счет поставщику телеуслуг.
Жанетт вздохнула, вспомнив, как часто они с Оке проводили вечера перед телевизором, ели чипсы и смеялись над каким-нибудь дурацким фильмом, но она понимала теперь, что едва ли станет жалеть о том периоде жизни. Он был бессмысленным ожиданием чего-то лучшего, бедным на эмоции существованием, неумолимо проглатывавшим вечер за вечером, которые слагались в месяцы и годы.
Все-таки жизнь слишком дорога, чтобы тратить ее впустую, ожидая, когда же что-нибудь случится. Когда же произойдет что-нибудь, что подхватит тебя и понесет дальше.
Она даже не могла вспомнить, на что надеялась тогда или о чем мечтала.
Оке, наоборот, воображал, как его грядущий успех позволит им воплотить их общие мечты в жизнь. Говорил, что она сможет уволиться из полиции, если захочет, и злился, когда она возражала, говоря, что это ее жизнь и что никакие деньги в мире этого не изменят. Ее представления о том, что мечты должны всегда оставаться мечтами, Оке отрицал как псевдоинтеллектуальную чепуху, вычитанную из еженедельных журналов.
После той ссоры они не разговаривали несколько дней, которые, может быть, не были решающими, но все же стали началом конца.