В дребезги
Наступил следующий день. Ужасные события, унесшие несколько жизней и вслед за ними надежды, отступили вместе с этой чёрной датой на календаре. Ответственное лицо, которое должно было найти виновника этого происшествия в кратчайшие сроки, возможно, приняло неверное решение, но оно было принято. Тяжёлой рукой или без малейшего колебания, Алина Лопес обвинила Альфреда Стоуна во всех жертвах, которые постигли этот город. Тотчас же он был объявлен в розыск. Все информационные каналы заполнились объявлениями с его именем. Каждое газетное издательство непрерывно печатало крупными заголовками: "Альфред Стоун – Щелкунчик". Стопки газет, связанные крепкой нитью, уже готовились к продаже утром. Небо, которое так мрачно покрывало местность, наконец-то, кажется, иссякло от долгих ливней. Но солнца всё ещё не было. Оно продолжало бояться явиться наблюдателям, скрываясь за грозовыми тучами, которые время от времени раскатывались, показывая, что это ещё не конец.
Утро было не таким добрым, каким оно могло быть. Но не для всех. Тот, кто был осведомлён о ярких новостях, словно ощутил привкус надежды, хоть и размытой. Никто даже не понимал, как он связан с этим и как сотрудник правоохранительных органов мог совершить такие поступки. Множество вопросов кружили в головах простых людей.
Альфред проснулся очень рано, даже раньше, чем начали пробиваться первые проблески утреннего света над горизонтом. Его разбудил звонок телефона от его друга и соседа по совместительству — Скофилда Лифо. Он сообщил ему о том, что происходит, предложил прийти к нему, остаться у него и выяснить, что всё это значит. Альфред сразу же вскочил с постели, не развязывая шнурков на своей рабочей обуви, даже не смыв грязь, накопившуюся на них из-за этой непогоды. Он надел повседневную одежду и направился к своему соседу. Переходя дорогу, он несколько раз оглядывался по сторонам, его сердце колотилось от волнения. Войдя в дом, он также огляделся в обе стороны — кто знает, может, кто-то следил за ним. С лёгким стуком открылась дверь, и с тревожным выражением на лице Лифо приветствовал его и провёл в свою обитель, словно это был обычный серый будний день, чтобы выпить чаю. Альфред сел на старый деревянный стул, который выглядел как обычная фабричная модель. Неудобный и скрипучий, он колебался на одной из покосившихся ножек.
Интерьер был, мягко говоря, убитый. Казалось, что всё, что не являлось жизненно важным для хозяина, было в разрухе, покрыто пылью и грязью. Комната была классической, хоть и построена по старому плану. Стены были из серого кирпича, видимого через рваные дыры в обоях. Обои были жёлтого, грустного, бледного цвета. Изменённый линолеум слегка напоминал дубовый оттенок, хотя и потерял свой первоначальный вид. В некоторых местах его лоскуты отсутствовали, показывая бетонное основание — фундамент дома. Вокруг царил хаос из мусора и всякого хлама, но не было зловония. Весь мусор был аккуратно упакован, завязан или запечатан и сложен в углу, неподалёку от стола для приёма пищи. Сам стол стоял в другом конце комнаты. На нём находилось огромное количество посуды различной важности, назначения и размера. Стаканы, кастрюли, тарелки, вилки и ложки были навалены у раковины. Что не помещалось в раковину, находилось рядом, на сушилке. К удивлению, всё это было чистым. Но не чистым в смысле отмытого до блеска, а скорее неиспользованным, покрытым тонким слоем пыли. Все предметы были пыльными. Классический пульт телевизора и кнопки под экраном были, конечно, чистыми, без пыли. Они даже слегка блестели, хотя и не новыми. Люстра с несколькими перегоревшими лампочками служила освещением, проливая свет в тихую обстановку. Лучи света словно рассекали дымное пространство, создаваемое Альфредом его вредной привычкой — курением. Он сидел, напряжённо выкуривая одну дешёвую сигарету за другой. Горечь табака появлялась и исчезала в его рту. Слегка пожелтевшие зубы сжимали никотиновый клубок, перекидывая его из одной части челюсти в другую. Иногда он откашливался и переводил взгляд на пол, сидя и уставившись на телевизор, переключая новостные каналы и читая бегущие строки. Было видно, что Лифо крайне недоволен курением в своём доме и последующим дымом, который походил на смог. Отмахиваясь ладонью от душных облаков, он иногда бросал фразы в сторону курильщика, пытаясь успокоить его и внушить надежду.
– Не слушай эти бредни, тебя явно хотят подставить. Прессе и людям просто нужен мальчик для битья. Иначе говоря, кто-то должен понести вину на своих плечах, чтобы успокоить других. Чтобы все, кто боялись, снова могли верить в завтрашний день! – воодушевлённо сказал Лифо.
– Пусть всё это идёт кувырком. Не знаю, кто, но какая-то мразь решила, что виноват именно я... Почему они подумали, что это именно я? – злобно говорил Альфред.
– В конце концов, нет никаких весомых доказательств. Повторюсь, не впускай это в голову! Сиди здесь, никуда не выходи. Мне кажется, они вскоре поймут, что это не ты. В конце концов, они восстановят порядок! В нашем районе тебя знают с хорошей стороны и помнят о тебе. Наше начальство не безразлично к тебе. Хоть ты и не занимал какого-то высокого статуса в последние годы, тебя всё равно уважали все, кто знал твоё имя – Альфред Стоун, человек с гигантским стажем и опытом! – величественно и с пафосом развёл руками Лифо, проглотив несколько глотков крепкого напитка.
Атмосфера была напряжённой, хоть и тихой. На пластиковом столе стояла самодельная пепельница, сделанная из старого блюдца, на краю стола, который находился возле Альфреда. В противоположном углу была маленькая рюмка и армейская фляга, сделанная из матового цинка. В центре стояла ваза с засохшим букетом цветов. По ним было видно, что прошло уже много времени с тех пор, как бутоны были наполнены соками и излучали жизнь и яркость. Сейчас же от них исходила только смерть и уныние. Некому было убрать их, точнее, никто не хотел заметить эту насмешку над прежней красотой разноцветного букета. Рядом со старым ржавым холодильником, который почти не выполнял своих функций, было окно. Подоконник был из железной пластины. На нём стояла рамка со старой, уже пожелтевшей фотографией. Альфред и Лифо стояли прямо и гордо, сердито глядя в объектив устаревшей камеры. Они были одеты в форму, полны энергии молодости. Справа внизу на фотографии красной ручкой была написана надпись: «Лучшему напарнику, на повышение. 1988 год. 10 апреля».
– Хм, Скофилд, у тебя до сих пор сохранилось моё поздравление? Ха, мы такие мужественные и уверенные здесь, на что мы такими были тогда? – риторически сказал с удивлением и усмешкой Альфред, держа рамку в руке.
– Да, я хранил её. Хороший ракурс. Прекрасные времена. Хотя, правда, у тебя на фото лицо жёлтое, кажется, не от старости бумаги, а от твоих любимых сигарет, – с улыбкой перехватил рамку из рук Альфреда он и подшутил.
– Старик, давай без глупостей, сам ты бы тогда на себя не похож был! Ты же меня на это и подстрекал!
– И сам же кинул эту дрянь на следующий день! Я говорил, что не нужно было курить за компанию с этими отбросами с участка. Эх, где же они сейчас, даже интересно...
Стёкла были закрыты с внутренней стороны шторами. Шторы были очень тёмной палитры и не пропускали даже немного изображения, которое они скрывали за собой. Из-за калёного стекла, по ту сторону оконной рамы, доносился лёгкий и глуховатый отблеск скрежета грома. С одной стороны окна штора была немного порвана. Ей не хватало небольшого лоскутка ткани для полного покрытия вертикальной плоскости. Альфред, который уже несколько минут стоял возле просвета, заинтересовался вторым фото, которое было весьма помутнено. Разобрать что-то там было трудно, и картинку вовсе не было видно. Нагнувшись и присев на корточки, он рассматривал его своим заинтересованным взглядом искоса. Скофилд же в это время бесстрастно и лёгкой дрожащей рукой переливал из большого бутылка в малый запасы своего алкогольного "снадобья", которое якобы ему прописал его лечащий врач, на учёте у которого последний уже давно не стоит. На фоне рамки с фото в ракурсе взгляда Альфреда виднелся открытый вид на улицу — пускай и через маленький промежуток в тяжёлых свисающих тканевых занавесках. Напротив, через дорогу, был его дом. Приглядевшись, он увидел интересную картину. Возле двора, почти зацепив деревянное ограждение, покрашенное им в прошлом году, была припаркована полицейская машина, а рядом с ней ещё одна, а потом ещё и три, и ещё дальше четыре. Территория была оцеплена. Разозлившись, он вызвал Лифо, чтобы тот разделил его негодование в происшедшем посреди белого дня. Они сидели, подставив тот самый стул, а также ещё более мерзкий табурет, который даже имел опору только на трёх ножках, стоял на одной вере в себя. Проходили часы, долгие и интригующие. Альфред постоянно ворчал, а Лифо в свою очередь защищал его фразами, на которые первый вовсе не реагировал, уставившись жадным взглядом на метание полицейских, в мелькающих лицах которых, наверное, уже узнавались бывшие знакомые, друзья и коллеги по работе. Стрелки перевалили за полдень. Почти шесть часов прошло с момента чрезвычайного объявления, которое потрясло внимание многих, ну или пускай повергло их в интерес. И как четыре часа прошли разногласия по его владениям. Сидя и ничего не предпринимая, чувствуя обиду, он спокойно сидел до одного момента. Люди с яркими погонами начали ускоренно сходить в дом, заходя один за другим в дверной проём. Через пару мгновений в нём уже было, как будто, две эмоции, разрывающие его на части — радость и злость. В окружении служителей закона, один из самых крепких полицейских вёл его сына за руку. Сын шёл с заплаканным видом, в изодранной и немного порванной одежде. Дойдя до одного из транспортных средств, его усадили на заднее сиденье. Вскоре ленту, которая перекрывала вход посторонним, начали скручивать, все собирались по машинам и покидали место. Альфред и Лифо молча просто смотрели на это. Альфред ударил кулаком по подоконнику, так что ваза, стоявшая на столе позади него, содрогнулась и опрокинулась, покатившись к краю стола, с грохотом разбилась. На пол пролилось мутное, грязное, водянистое содержимое, которое, видимо, ещё не высохло за такой период времени.
– Что же получается? Мой сын всё это время был в моём же доме? Где он находился? Нужно сейчас же встретиться с ним! – начиная искать своё пальто, кричал Альфред.
– Подожди! Стой! Не уходи никуда сейчас! Не смей! – схватил его за плечо его сосед.
– Как так? Мой сын сейчас один, в окружении подонков, а я тут прохлаждаюсь? Прячусь, как последний пёс...
– По-другому никак... Твой сын теперь точно будет и так в безопасности, ему никто не причинит вреда – это точно. Можешь не беспокоиться. Но вот за тебя я бы побоялся. Не выходи, не рискуй, ты ничего этим не добьёшься! – сжал хватку Лифо.
– Убери руку, Скофилд. Я всё понял. Ты прав, – спокойно ответил Альфред, снимая плащ.
– Вот и славно, успокойся, он жив – это главное. Ведь так?
– Да, конечно! Теперь не нужно его искать... Но я обыскал всё, что мог, за эти дни. Ему негде быть там не могло, вообще! Меня конкретно подставили, якобы это совершил я... Теперь все точно будут уверены в том, что маньяк – это я. И во всём, что произошло, виноват тот человек, о котором сейчас кричит вся пресса.
– Не делай кипиш. Всё окей. Старик, не всё так плохо, как тебе кажется. Мы оба знаем, что это же не ты...
– Да, спасибо тебе, Скофилд! Что бы я делал, если бы не ты! Хоть много лет мы не виделись, ты как ангел, мать его, хранитель, появился в моей жизни. Я тебе жизнью обязан уже вот как – второй раз! Спасибо ещё раз, дружище! – обнял друга Альфред.
– Не благодари так сильно. Я всего лишь в нужное время был в нужном месте. Какой бы друг так не поступил... Ты же мне как брат...
– Жалко, что мы нашли друг друга при таких обстоятельствах, мрачных...
– Да. Жаль, – кратко и терпко ответил ему Лифо, опрокинувшись рюмкой абсента и подав ему прикурить сигару, окончил разговор.
Облаканачинали расходиться, но не очень-то и спешили. Уходя под ансамбль из ударныхвзрывов грома в облаках, они знали, что им есть что ещё показать... Это былозатишье, затишье перед бурей, грядущей где-то вдали и находящейся рядом,крадущейся сквозь тени прошлого...