Женский клуб княгини Прозоровской

Чего Цешковская уж точно не ожидала от Сашки, так это того, что она идёт в лес по какой-то причине, по прямой или заранее зная дорогу – и была права. Сашка петляла из стороны в сторону, и иногда казалось, что она перемещается в пространстве совершенно случайным образом: то зигзагом, то волнами, то описывает окружность, то заполняет её хаотическими хордами, то двигается квадратом, то ромбом, то звездой. Цешковской пришлось хорошенько приглядеться – благо, дальнозоркость помогла, – чтобы понять, что она ходит от одного понравившегося ей дерева, покрытого мхом, к другому, от большого и красивого (но явно червивого) гриба к необычному цветочку, от калины к кусту волчьей ягоды и так далее – к любому предмету, который её заинтересует. Одного она не делала – ни к одному из этих предметов она не возвращалась, напрочь забывая о его существовании, едва намечала для себя новую цель.

Цешковская прислонилась к одному из особо мшистых деревьев, наблюдая за ней издалека, и не смогла сдержать улыбку. Невероятная несобранность Сашки даже вдохновляла! Она жила по своей собственной логике и строго ей следовала.

Чем дальше в лес они заходили, тем сильнее становился дождь, но далеко не все капли долетали до них, а трава, мох и хвоя плотно устилали землю, и нигде нельзя было завязнуть в грязи, как на дороге. Цешковская вдруг поймала себя на том, что давно не была в лесу просто так, и начала оглядываться и присматриваться к деревьям, цветам, мху и ягодам, к которым присматривалась Сашка. И тогда они начали казаться ей необычными.

Жёлтые цветы зверобоя глубоко в лесу? Прекрасно. Ярко-оранжевые грибы, похожие на оленьи рога? Великолепно. Просто мох на дереве? Потрясающе. Грибы, растущие на стволе лесенкой? Ошеломительно!

Цешковская продолжала следовать за Сашкой, хотя раскрытие её слежки было вопросом времени: не зря же Сашка служила в гусарах, ведь гусары – первоклассные разведчики. И какой бы несобранной ни казалась Сашка со стороны – она замечала многое, просто этого не замечали люди вокруг неё.

– Долго ещё будете ветками хрустеть? – вдруг оглянувшись, крикнула она Цешковской через всю поляну. – Уходите. Я хотела побыть одна.

– Не уйду, – пытаясь нагнать её, ответила Цешковская.

– Вы мешаете мне быть одной.

– Потому что не хочу оставлять тебя одну.

Цешковская остановилась напротив неё. Сашка была не в силах даже улыбнуться ей, поэтому она отмахнулась и зашагала дальше.

– А я-то специально петляла, чтобы вы отстали от меня.

– Мне показалось, ты наслаждаешься природой.

– Я всегда наслаждаюсь природой, – согласилась Сашка. – Видели оленьи рожки? Рыжие такие грибы? Мы их всей семьёй всегда ели, а потом я как-то увидела их в справочнике и узнала, что они несъедобные. Но мы-то не померли. Как так?

– Понятия не имею. Я никогда не видела таких грибов.

– Они большими полянами растут. И никто их не берёт, и черви едят их не так активно, как маслята.

– Я никогда не замечала, что восхищаюсь тобой, – вдруг вырвалось у Цешковской.

– Я ем несъедобные грибы, чем тут восхищаться? – ощетинилась Сашка.

– Твоей свободой.

– Бросьте. Вон куда меня эта ваша свобода завела. Глупость это, а не свобода, – она развела руками, словно её душа, сохранившая в себе детский восторг, была главной виновницей её безответной любви.

У Цешковской снова ёкнуло сердце. Сашка вздохнула:

– Но я всё равно буду глупой. Мне так нравится.

– Ты чудная, а не глупая.

– Это одно и то же.

– Неправда, – Цешковская громко хрустела ветками, упорно следуя за ней.

– Я не собираюсь вешаться на сосне, если вам интересно. Я просто погуляю и вернусь.

– Но не раньше, чем через две недели? – с болью переспросила Цешковская.

– Боюсь, если я не уйду, то буду смущать вас своим присутствием и вызывать жалость. А я глупая, а не жалкая, и мне... – она на мгновение замолчала, – ...больно видеть вас. Когда вас нет, мне чуть-чуть проще.

– А мне нет, – выдавила Цешковская. – Сашка, остановись хоть на минуту, пожалуйста!

– Я хочу наконец немного подумать о себе, а не о вас, если вы не против.

– Пожалуйста, остановись. Я виновата перед тобой, я была жестокой и...

– О нет, – Сашка застыла на месте, неотрывно глядя в одну точку.

– Мне замолчать?

– Да. Молчите, – она чуть обернулась, и в её глазах скользнули страх и сомнения.

– Что такое?

– Тш-ш!

Цешковская проследила за её взглядом и, вновь спасибо дальнозоркости, увидела вдали, в кустах, огромную вытянутую голову, увенчанную раскидистыми, как крона дерева, рогами.

– Лось, – прошептала она.

Сашка кивнула. Лось внимательно смотрел на них, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия – тщательного пережёвывания травы.

– Конец июля, – едва слышно произнесла Сашка, и на её лице отразился ужас.

– Что?

– Сейчас конец июля.

Цешковская переводила взгляд с лося на Сашку.

– Вы не бывали на охоте? – спросила та всё так же тихо.

– Мне хватило смертей в этой жизни, – фыркнула Цешковская.

– У лосей гон с августа по октябрь. Тогда они особенно опасны.

– То есть...

– Сейчас.

– Может, это лосиха?

– У них нет рогов.

Сашка схватила Цешковскую под руку и осторожно зашагала спиной вперёд, не оборачиваясь ни на секунду и делая маленькие шаги.

– Мы должны казаться больше, – шёпотом объяснила она. – У лосей плохое зрение. Он решит, что мы здоровенное чудище, и не станет нападать.

При других обстоятельствах Цешковская уже каталась бы по земле от смеха, но Сашка выглядела предельно серьёзно, и она стала повторять её движения и медленно двигаться назад, ведь она-то о лосях ничего не знала! А затем Сашка вдруг распахнула фрак и подняла его край как крыло. И пихнула в бок Цешковскую, чтобы та сделала то же самое со своим мундиром. Цешковская подчинилась.

Лось продолжал жевать и пялиться на них. Махнул ушами, тряхнул головой и с громким хрустом сорвал зубами новый пучок травы.

Сашка рядом вздрогнула от этого звука. Цешковская крепко обхватила её за плечи. Сашка не удержалась и бросила на неё испуганный взгляд.

– Шагай, не смотри на меня.

Сашка кивнула. Лось опустил морду и снова хрустнул травой. Но не предпринимал каких бы то ни было попыток двинуться с места.

– Убиты лосем. Что за глупая смерть, – прошептала Цешковская.

Сашка напряжённо улыбнулась и кивнула. Они отдалялись от лося так медленно, что хотелось взвыть. Каждое движение его морды заставляло сердце биться чаще.

Вдруг он дёрнулся вперёд и вышел из куста, явив своё могучее туловище целиком: всё та же несколько туповатая морда с широко посаженными глазами, большой кожистый вырост под шеей, похожий на длинный пушистый кадык, толстые блестящие бока, горб на спине, угловатый круп, едва заметный хвостик и длинные стройные ноги, едва ли согласующиеся со столь нелепым телом.

Лось тряхнул рогами, не сводя с них глаз. Сашка мёртвой хваткой вцепилась в талию Цешковской (потому что держаться за её руку больше не могла), а та сжала её плечо.

– Можно попробовать кричать, – сдерживая дрожь в голосе, предложила Сашка.

– С ума сошла?

– Они избегают громких звуков.

– Мы умрём.

– У нас нет шанса убежать. Только напугать. Надо полностью раскрыть полы фрака. И мундира. Дайте вашу руку.

Цешковская отпустила её плечи. Сашка отпустила её талию, раскинула полы фрака с обеих сторон, Цешковская сделала то же самое со своим мундиром и ухватилась за её руку, чтобы их «здоровенное чудище» не казалось близорукому лосю разрезанным пополам и не представляющим никакой опасности.

– Надо кричать, – прошептала Сашка.

– Не согласна.

– Вы ничего не знаете о лосях.

– Я знаю, что крики делу не помогут.

Лось вытянул морду и сделал шаг в их сторону. Цешковская изо всех сил подавляла желание рвануть прочь.

– Убиты лосем! – горько повторила она.

– Тш-ш! – нервно шикнула перепуганная до смерти Сашка, стиснув её пальцы.

Шаг за шагом лось становился всё мельче, но по-прежнему стоял на месте, озадаченно глядя на них. А потом резко дёрнул головой.

– В кусты. Срочно, – шепнула Сашка и, прежде чем Цешковская успела запротестовать, рванула за малинник, возникший рядом с ними.

Они всё ещё держались за руки, и Сашка невольно утянула её за собой: они обе потеряли равновесие и упали на траву и мох. Над их головами возвышался малинник. Снизу вверх высоченная крапива, окружавшая его по периметру, как верный страж, казалась десятками узких башен, уходящих прямо в небеса.

Где-то вдали лось вновь хрустнул травой и затих, пережёвывая её.

Сашка, зажмурившись, лежала рядом. А затем распахнула глаза, посмотрела на Цешковскую и прошептала:

– Ползём за деревья.

И они поползли, натянув на ладони рукава. Кололась трава, хвоя и шишки, и Цешковская морщилась, но продолжала двигаться вслед за вилявшими впереди полами Сашкиного фрака и подошвами её сапог. За деревьями они не остановились, а проползли ещё не меньше пятидесяти метров, прежде чем поспешили рухнуть в попавшуюся по дороге длинную канаву и застыть, прижавшись к земле.

– Вы были правы. Я сейчас умру, – пытаясь отдышаться, прошептала Сашка.

– Может, не умрёшь. Похоже, ты спасла наши грешные жизни, – ответила Цешковская.

Они лежали и ждали хоть какой-нибудь звук, хоть скрип травы, обрываемой лосиными зубами, хоть скрип веток под неуклюжими лосиными ногами. Но звуков не было. Свистели птицы, шмыгавшие среди травы, и скрипели стволы деревьев на ветру, и на листья папоротника падали редкие капли дождя. По мокрой земле стелился холод, пробиравшийся за шиворот.

– Как думаешь, сколько ещё нам ждать?

Сашка пожала плечами.

– Нужен какой-то знак, звук – что угодно.

– А может, самое время делать ноги?

– Опасно. Рано.

Над ними возвышались заросли бурьяна, под боком у Цешковской был не то муравейник, не то простая кочка (оглядываться и проверять ей очень не хотелось), над головой пищали комары, а под головой в затылок врезалась сосновая шишка, и всё, о чём Цешковская могла думать, было: «Что если бы они не спаслись, и Сашка так бы ничего и не узнала?»

Она повернула голову и посмотрела на профиль испуганной Сашки, зажмурившейся, чтобы ничего не видеть и не знать. На её носу с почти бесцветными веснушками собрались крошечные складки, брови сошлись на переносице, бледные губы сжались в узкую линию. Цешковская вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы разжать их (может... поцелуем?), и заставить Сашку расслабить челюсти, и не хмуриться, и не бояться так сильно, что невозможно было терпеть страх, не зажмурившись.

Поэтому она нащупала в траве её руку и крепко сжала.

– У вас шершавая рука, Евпраксия Ильинична, – тихо ответила Сашка, не открывая глаз.

– У тебя тоже.

Они замолчали. Сашка медленно разжала веки и посмотрела в хмурое небо, стыдливо прикрывавшееся кронами деревьев. Дождь капнул ей на нос, лоб и щёку. Она зажмурилась, но только на мгновение.

– Я тоже думала всё это время, – наконец произнесла Цешковская. – И я тоже люблю тебя.

– Дайте угадаю, – шёпотом начала Сашка, – любите, но не так, как я люблю вас?

– Я люблю тебя как свою чудную компаньонку, которая всегда рядом и изо всех сил старается мне угодить.

Сашка отпустила её руку и кивнула, отворачиваясь, чтобы спрятать слёзы.

– И я люблю тебя как верную подругу, которой ты мне стала за эти годы. И как непутёвую соседку, которая раз в неделю в три часа ночи за стенкой играет на гитаре.

– Пожалуйста, не продолжайте. Я всё поняла, – ответила Сашка, утирая глаза и отмахиваясь от комаров. – Спасибо, что в этот раз вы сказали всё это... помягче. Но мне от этого не легче.

– Я люблю тебя как талантливое, сильное и прекрасное, но странное существо, которое мне никогда не понять.

– Ещё скажите: как питомца, – Сашка вдруг шмыгнула носом.

– Я люблю тебя как девушку, которая никогда не оставляла меня одну, – продолжала Цешковская вполголоса. – Как девушку, которая забрала мои печали, когда я думала, что внутри меня ничего, кроме них, уже не осталось.

Сашка озадаченно повернулась к ней: волосы взъерошены, глаза блестят от слёз, щёки горят и губы дрожат. На лбу у неё уже алел маленький комариный укус, и ещё один на шее, и ещё один – на запястье. Цешковская вновь нащупала её руку и крепко сжала, чтобы вырвать её было невозможно.

– И я люблю тебя как смелую женщину, не побоявшуюся полюбить меня и открыть мне глаза на мою любовь, которую я не видела в упор. Как женщину, с которой я бы никогда не хотела расставаться. Как женщину, которая только что спасла меня, хотя сама была перепугана до смерти. Как женщину, которую я хочу хотя бы раз поцеловать, прежде чем вместе с ней принять смерть от лосиных рогов и копыт.

Сашка раскрыла рот. Её глаза вновь наполнились слезами.

– Правда? Вы не... не пытаетесь утешить меня? Ваши чувства – это точно не жалость?

– Закрой рот, комар залетит, – с улыбкой посоветовала ей Цешковская; Сашка послушно клацнула зубами и сомкнула губы. – Любовь и жалость – вещи, которые женщина в моём возрасте уже неспособна перепутать.

Сашка потрясённо смотрела на неё, не веря ни своим глазам, ни ушам.

– Вы правда любите меня?

– Я люблю тебя. Насколько ходячая тоска вроде меня ещё способна кого-то любить.

– Вы не тоска. Вы самая доблестная, самая великолепная, самая неописуемая женщина, которую я встречала. Я люблю вас, – выпалила Сашка, едва не плача. – Я так вас люблю!

– Я знаю, – она улыбнулась, на мгновение забыв и о лосе, и о его смертоносных рогах и копытах, и о том, о чём неделями переживала чуть ли не больше, чем сейчас – о смерти: о том, что была старше неё на много-много лет.

Цешковская села, опираясь на руки, оглянулась в поисках лося и, не услышав никаких странных звуков и не увидев никаких вытянутых бурых лосиных морд, придвинулась к Сашке, пригладила её растрепавшиеся волосы, легко провела пальцем по её носу, коснулась верхней губы, и, обхватив её подбородок, потянула к себе. Сашка подскочила, и её приоткрытые губы встретили поцелуй на полпути.

– Прости, что испугалась, – прошептала Цешковская.

– Ничего страшного, – ответила Сашка, касаясь её виска и щеки. – Это всё я. При рождении у меня отсутствовало терпение.

– Когда Бог раздавал терпение, ты бегала рассматривать грибы, – Цешковская улыбнулась.

– Думаете, там, где живёт душа, прежде чем отправиться на землю, есть грибы?

– Или мох, или деревья, или цветы – что-то же должно было тебя отвлечь?

– Или котята.

– Или котята.

Цешковская усмехнулась и поцеловала её вновь. Сашка обвила её шею руками, чтобы продлить поцелуй: он и вправду не кончался, но только до тех пор, пока где-то на дереве, под которым они сидели, не вскрикнула белка. Цешковская отстранилась, смеясь.

– Сведены лосем.

– Меня поцеловали благодаря лосю. Лосю-свахе, – Сашка фыркнула от смеха.

– Спасибо ему, век не забудем.

И их губы столкнулись и ещё долго не отрывались друг от друга.

– Я люблю вас, – снова прошептала Сашка между поцелуями.

– Ты давно убедила меня в этом. Я больше никогда не усомнюсь в тебе.

– Я люблю вас, – упёрто повторила Сашка, заглянув в её глаза. – Выходите за меня.

Цешковская на мгновение замерла, а затем улыбнулась.

– Разве женщинам не положено жениться?

– Я женщина только на треть.

– Как так?

– Ещё на треть я мужчина. И ещё на треть я странное существо.

– Самое очаровательное существо на свете.

– Вы выйдете за меня? – Сашка затаила дыхание.

– Да. Не думая дважды, – она улыбнулась так, как не улыбалась уже много лет. – Надеюсь, хотя бы тогда ты не убежишь от меня?

Сашка отрицательно потрясла головой. Ей показалось, её сейчас разорвёт от счастья, и она потянулась за ещё одним поцелуем, и ещё, и ещё, потому что, когда она целовала свою любовь, счастье чуть успокаивалось, переставало бесноваться и сосредотачивалось в её губах и руках. Весь мир стирался, оставался лишь поцелуй. Кроме комаров – комаров стереть было невозможно.

Вдалеке громко захрустел валежник под чьими-то не очень ловкими копытами. Сашка с Цешковской вздрогнули и застыли, разорвав поцелуй. В сотне метров от них лось степенно пересекал ту же длинную канаву, в которой они прятались. Сашка дёрнула Цешковскую на себя и прижала к груди.

– Зелёный мундир, – одними губами произнесла она. – Может, в траве не заметит.

Цешковская кивнула и упёрлась ладонями в траву, чтобы не придавить Сашку своим весом. Лось сбежал в канаву и стал неторопливо подниматься вверх, чтобы из неё выбраться. Оступился и свалился вниз, недовольно взвыв.

Сашка зажмурилась. Цешковская тяжело дышала, уткнувшись носом ей в шею.

Лось рванул на склон канавы. Взвыл и скатился вновь. Но сдаваться не собирался и попытался ещё раз – с разбегу. Взвыл и громко фыркнул.

Цешковская осторожно обернулась. Лось радостно подпрыгнул на вершине канавы и зашагал дальше, петляя между деревьев и останавливаясь, чтобы пожевать травы. Цешковская попыталась было встать, но Сашка вновь притянула её к себе, обхватив руками за талию.

– Надо переждать.

– А вдруг он не один?

– Самцы ходят поодиночке, – Сашка покачала головой.

И они продолжали лежать, прислушиваясь к каждому хрусту веток, к каждому гулкому звуку, напоминающему вой лося, к каждому шороху, похожему на его шаг. Цешковская положила голову Сашке на плечо, а Сашка пробежалась пальцами сквозь её волосы.

– А могли бы наткнуться на медведя, – прошептала она.

Цешковская беззвучно рассмеялась.

– Время у нас ещё есть. И на медведей, и на волков, и на кабанов.

Сашка счастливо кивнула.

– И на бешеных лисиц.

– Особенно на них.

Когда они с Цешковской вышли из леса, мы с Аней далеко не сразу заметили их. Аня стала распускать свои волосы, под дождём превратившиеся в спутанный комок, и протягивать мне шпильки одну за другой, а я складывала их в карман своего жилета и наблюдала за тем, как она, сморщившись, копается в своей причёске.

– Вот бы сейчас из ниоткуда появилась расчёска, – усмехнулась она, протянув мне последнюю шпильку и продолжая развязывать ленты – последнее, что держало её волосы собранными.

Я сунула руку во внутренний карман фрака, на котором мы сидели, и, прямо как фокусник, выудила оттуда старую и тонкую металлическую расчёску. Аня радостно улыбнулась.

– Ты волшебница.

– Это из-за тебя, – я пожала плечами. – Я стала постоянно носить её с собой, после того как испортила причёску в театре. А ты сказала мне, что мне идёт, когда волосы убраны от лица.

– Тебе и вправду идёт, – подтвердила она, развязав ленты и уверенно погрузив расчёску в свои волосы.

А затем она дёрнула её, и расчёска, двинувшись чуть вниз по её волосам, застряла.

– Так и знала, – пробормотала она.

– Ничего, если не спешить, всё получится. Она рассчитана на волосы чуть покороче, – сообщила я и, не принимая никаких возражений, взялась распутывать её волосы.

Там, где расчёска застряла, остался небольшой колтун, и я, при полном попустительстве Ани, стала осторожно расчёсывать её волосы, а она сама повернулась ко мне спиной, прикрыла глаза и запрокинула голову. И ругалась, когда я переусердствовала и тянула за пряди слишком сильно. К концу зубчики расчёски были скрыты облаком волос, запутавшихся вокруг них.

Я отложила расчёску в сторону и, сама не до конца понимая, что делаю, вдруг стала заплетать мокрые Анины волосы в косу. Она бросила на меня взгляд, чуть повернув голову, но ничего не сказала, только стала неторопливо качать ногой. Тогда она присмотрелась к приказчикову полю прямо перед ней и удивлённо сказала:

– Цешковская нашла Сашку!

Я выглянула из-за Ани и увидела, как они друг за дружкой шагают по узкой тропинке через всё поле. Я обвязала конец Аниной косы лентой и закинула ей на плечо, словно всегда так делала. Она была очень даже ровной, если учитывать, что со своей косой я рассталась больше десяти лет назад. Аня кивнула, оценив моё творение, и помахала Сашке.

– Всё хорошо? – крикнула ей она.

– Тише, там же Софа и... – шикнула я.

– Им давно пора собираться, пусть считают это сигналом к действию. Сашка! – снова крикнула она. – Ты в порядке?

Сашка с улыбкой кивнула и отмахнулась от её вопросов. Они прошли мимо, невозмутимо перекинулись с нами парой фраз и вернулись в избу, чтобы сообщить засидевшимся в гостях девушкам о том, что дождь прошёл, и пора бы возвращаться домой.

Аня вскочила и направилась к сеновалу. Я бросилась за ней, уговаривая дать Серёже и Джавахир ещё немного времени, но она была непреклонна и, несмотря на мои протесты, забарабанила в деревянную дверь.

– Выходим! Выходим и поторапливаемся! Все уже собираются уходить!

Первой робко выглянула Джавахир. Серёжа ещё шуршал сеном где-то в глубине сарая.

– Никто пока не вышел? – осведомилась Джавахир.

– Никто не вышел, шевелитесь!

Я поймала Джавахир, как только она покинула сарай, неловко отряхивая платье, и кивнула Ане, чтоб она разобралась с Серёжей.

К слову, дорогой читатель, позволяя себе небольшое отступление, должна признаться, что долго ломала голову над этой проблемой, едва вновь села писать: как говорить о Серёже после того разговора с Джавахир, но до того, как мы узнали о его решении и чувствах по поводу обращения к нему? Проблема быстро разрешилась благодаря ультиматуму самого Серёжи (без рассказов которого, как вы понимаете, не было бы и половины романа). Мне стоило лишь аккуратно спросить, и Серёжа тут же потребовал от меня писать о нём в мужском роде, как только до того дойдёт история, и я, разумеется, подчинюсь.

Будет ли это слишком запутанно и странно для вас? То, как на какое-то время его будут звать по-разному? Что ж, вы даже представить не можете, как запутанно и странно это было для него самого, с трудом, но привыкшего в своё время к двойной жизни, когда для близких он был Софой, а для самого себя и сослуживцев – Сергеем. Но порядок и единообразие определённо пошли ему на пользу.

Как бы я ни старалась показать его мысли и чувства, мне следует признать, что я никогда в полной мере не пойму, каково это, иметь тело, не совпадающее с разумом. И этот кусочек, тот период, когда мы ничего не знали о том, как чувствует себя наш ближайший друг, наглядно, хоть и не в полной мере, показывает, каково это, когда тебя воспринимают не так, как ты воспринимаешь себя.

Но вернёмся к моему разговору с Джавахир, ведь, в конце концов, история и жизнь Серёжи ни в то время, ни позже не ограничивалась его поисками себя. Я усадила Джавахир на скамейку, пока Аня ругалась, отряхивая Серёжу от трухи и сена, и у нас с ней появилась возможность поговорить. Я давно хотела вновь поговорить с ней о том, что...

– Это всё нужно прекращать. Мы с Аней не всегда будем рядом, чтобы вас прикрыть. Тайная связь никогда не приводит ни к чему хорошему, – я стала распускать её волосы, а затем осторожно расчёсывать их и доставать кусочки трухи, попавшие в причёску.

– Разве у вас самих нет тайной связи? – обиженно возмутилась Джавахир.

– Нет.

– И что, вы каждый раз всего лишь сидите и ждёте нас?

– Да, каждый раз мы просто ждём вас и надеемся, что однажды вы поумнеете. Софа или ты. Хотя на тебя надежды, конечно, больше.

– Нужно время. Немного времени. Я делаю всё это не напрасно. Всё будет хорошо. Я верю, что это любовь.

– Ты можешь верить, но верит ли она?

Джавахир ощетинилась.

– Ты сомневаешься в своих друзьях?

– Я переживаю за тебя. Ты же понимаешь, как легко оставить позади союз, который никогда не был официальным. Разве ты не чувствуешь, что она как будто оставляет себе запасной выход на случай, если однажды захочет всё оборвать? Если вдруг что-то всплывёт, и ей будет удобнее оставить тебя, чем переживать о твоей репутации?

– Ты ничего не знаешь. Ты не была на моём месте! – процедила Джавахир.

Я дёрнула расчёску, она охнула и зажмурилась.

– Извини, – буркнула я.

– Ни за что. Ты никогда не думала, что если ты не доверяешь кому-то, то проблема может быть в тебе, а не в этом человеке? Ты уже второй раз пытаешься мне «помочь», но заставляешь меня сомневаться, и это ранит человека, которого я люблю. Я больше не позволю тебе разрушать моё счастье.

– Джавахир, если бы она о тебе заботилась, она бы сделала тебе предложение и прокричала бы об этом на весь город с колокольни Ивана Великого.

– Что если это пока невозможно? Это ни о чём не говорит. Ты тоже не делаешь предложение.

– У меня есть свои причины.

– И у других людей тоже бывают причины!

– Я не думаю, что у Софы есть такие причины, как у меня. Именно потому, что я о ней очень высокого мнения.

– Я твоего высокого мнения что-то не заметила!

Я быстро заплетала ей косу.

– Спасибо за помощь, но я больше в ней не нуждаюсь, – отрезала Джавахир.

– Я не хочу, чтобы ты обожглась. Пожалуйста, пойми, я желаю тебе счастья. И чтобы это счастье не скрывало тебя от посторонних глаз, а хвасталось тобой, как и должно быть. Ты достойна быть счастливой невестой, достойна самого красивого кольца, всеобщего внимания и поздравлений, открытой любви и лучшей свадьбы во всей Москве, если не во всей стране. Ты достойна всего того, что есть у остальных. И Софа вполне могла бы тебе всё это дать, но почему-то она медлит и заставляет тебя прятаться.

Джавахир промолчала. Я закончила с её косой и даже помогла ей закрутить её в скромную причёску, закрепив на затылке шпильками. Даже если моя речь и затронула что-то в её душе, она ничем не дала мне об этом понять, и я не могла её в этом винить, я хорошо понимала, как я выглядела со стороны. Но я также очень хорошо знала Серёжу – пусть он меня возненавидит за эти строчки, но не я одна сомневалась в нём. Он мог быть лучшим другом на свете и самым жестоким любовником, когда дело начинало пахнуть жареным.

Аня в это время как раз его ругала:

– Имей совесть! Водить благородную даму на сеновал! Мы думали, ты шутишь. В этой пустой голове есть что-то, кроме трухи и опилок? – она взлохматила ему волосы. – Ведь должен же у тебя быть мозг! Хоть немного? Хоть где-нибудь?

Серёжа отнекивался и напряжённо улыбался. Все свои силы он направил на то, чтобы казаться спокойным, чтобы никто даже подумать не мог, что полчаса назад он плакал, как дитя, и не мог остановиться. И никто и вправду ничего не заподозрил ни во время прощания с хозяевами и их детьми, ни по дороге домой – настолько Серёжа преуспел в скрытности за всю свою непростую жизнь.

А по дороге тихая и загадочная Сашка вдруг стала активной и весёлой – нам было невдомёк, но уж вы-то, читатель, знаете, почему, – и начала рассказывать нам, опуская самые важные подробности, о том, как они с Цешковской повстречали лося:

– Он был ростом с Софу, отвечаю! Или с вас, Евпраксия Ильинична? Вы с ней почти одинаковые. Вот такой был, здоровенный! И толстый! Небось, отъел себе пузо за лето. А какие у него были рога! Охотники такие рога во снах видят! И они были красноватые, только облезли, наверное, и на них осталась кровь. Вы же знаете, что у оленей и лосей рога сначала покрыты кожей, а потом облезают?..

Аня, Джавахир, Надя и Евдокия разом распахнули рты. Шереметьева с отвращением передёрнула плечами. Серёжа посмеивался. Ирина качала головой, глядя куда-то в сторону, и, наверное, думала, как её угораздило оказаться в этом месте и в это время.

А Цешковская скромно улыбалась, потому что не могла не улыбаться, глядя на свою невесту. Тайную невесту, если быть точнее. Или тайного жениха? Или в какой-то мере и то, и другое, и ещё что-то третье, если верить самой Сашке? Да, определённо так: и то, и другое, и третье.

– ...и Евпраксия Ильинична мне говорит: «Без паники, не бойся!» А я ещё и боюсь, и в панике! И вот мы шагаем назад, и я говорю: «В малинник надо прыгать! И кричать!» А она мне говорит: «Нет, криками делу не поможешь! Тогда мы точно помрём!» И она, конечно, была бесконечно права. Вообще это всё она, это она спасла нас от верной смерти, я по гроб жизни у неё в долгу...

Цешковская не сдержала смешок и опустила взгляд, пока девушки с уважением посматривали на неё. Какая же Сашка фантазёрка!

– ...и тут мы значит сидим в канаве и думаем: «Ну, бог уберёг...» Но вдруг слышим, как кто-то ломится через валежник, так ломится, что весь лес трясётся, и даже деревья скрипят. Одно даже рухнуло, такой огромный это был лось. И вдруг этот огромный лось падает...

Серёжа, конечно, первым заметил, что что-то между ними изменилось. До этого момента Сашка за весь день ни разу не произнесла имя Цешковской, а теперь... Он улыбнулся. Может, и не было никакого огромного лося, но было что-то, о чём они решили умолчать. И что-то Серёже подсказывало, что день, когда тайное станет явным, был не за горами.

***

Прошла седьмая репетиция, и вторая примерка – оставалось три последние репетиции и одна контрольная примерка перед самой премьерой. Был последний день июля – тот день, когда неминуемое возвращение осени давит на плечи ещё не так сильно, как на следующий день, потому что первого августа лето уже оказывается позади и начинает блёкнуть, сколь бы жарко ни было на улице. Так оно сперва плавно уходит в прошлое, прежде чем броситься во весь опор где-то в двадцатых числах.

Костюмы, которые шились с нуля, подгонялись под наш размер, убирались все лишние складки и прятались сомнительные швы, крепились на булавки все ленты, шнуры и прочие украшения, были совершенно готовы короны для Титании и Оберона и драпированные накидки для всех, у кого были накидки. Под чутким руководством Ирины мы выбрали обувь тем, кому она была нужна – то бишь всем, за исключением Титании и эльфов с феями.

Я помню, как во время примерки мы с Аней лишь обменялись улыбками через всю гостиную, когда меня нарядили в ещё незаконченный дублет и штаны. Я выглядела весьма забавно оттого что боялась лишний раз согнуть ногу или руку, дабы скреплённые булавками части наряда не разъехались.

После примерки мы все разошлись нервно повторять текст – премьера подкралась к нам незаметно, и вот до неё уже оставалось полторы недели. Я, тем не менее, быстро пробежав глазами слова Лизандра, уткнулась в свои рукописи. Вчерашняя прогулка и время, что я провела с Аней на скамейке, открыли во мне неиссякаемый источник вдохновения, и я не могла остановиться: ещё минуту назад Сивилле и Антиопе было некуда идти, они прятались в пещере и их бросало в дрожь при мысли о будущем, но вот они приняли решение отдаться на суд Артемиде, спустились с гор, разожгли в лесу костёр и много дней и ночей совершали ритуалы во имя богини.

«...и пришла она на двенадцатый день вместе с полнолунием. Лунная богиня в облике лани, которую гнали по лесу охотники и охотницы. То было её первое испытание: Сивилла, рискуя быть растерзанной гончими, вопреки уговорам Антиопы, выскочила на дорогу прямо перед охотниками и, когда те спросили у неё, куда побежала лань, соврала...»

И лань спаслась, переплыв реку, и собаки потеряли её след. Но это было не последнее испытание...

«Той же ночью они проснулись, услышав рёв, и Антиопа, схватив свой лук и стрелы...»

Здесь я задумалась, было ли у неё хоть какое-то оружие и вспомнила, что во время странствий она могла полагаться лишь на свой посох. Тогда я перелистала весь рассказ и наставила в нужных местах галочек, чтобы потом, переписывая, добавить ей лук и стрелы, ведь это самое удобное оружие. Оно и намекает на то, как она добывала себе пропитание, и даёт ей возможность обороняться, и подразумевает, что у неё есть некоторые мышцы – а это важно, ведь Антиопа, несчастная и отовсюду изгнанная, всё-таки в каком-то смысле оставалась моим двойником. В мире явно недостаточно историй о крупных женщинах с мышцами, и эту несправедливость давно пора было начинать исправлять.

«...Натянув тетиву, Антиопа вышла на поляну и увидела раненую медведицу, около которой ютились спящие медвежата. Антиопа опустила лук. «Что ты делаешь?! Она убьёт нас во сне, если её не убьём мы!» – шептала ей испуганная Сивилла. «Погибнет она – погибнут и её медвежата», – покачала головой Антиопа, оборвала подол своего плаща и двинулась к медведице...»

Перевязанная рана медведицы вскоре перестала кровоточить, и, пока она не окрепла, они оставляли ей на краю поляны часть собственной еды.

«...Когда медведица ушла, прихрамывающая, но живая, забрав с собой своих медвежат, настало время для последнего испытания. На двадцатый день к их костру вышла девушка в драном хитоне и попросилась переночевать. «Кто ты и куда держишь путь?» – спросила Сивилла, а Антиопа накормила её той скромной дичью, которой они питались в изгнании. «Неужели не спросишь наперёд, откуда я?» – ответила незнакомка. «Кто я такая, чтоб судить тебя по тому, откуда ты пришла? Я не помогу тебе с прошлым, но могу помочь с будущим. Я много дней смотрю в огонь, и я видела в нём тебя, о тебе шептали деревья и журчали ручьи, о тебе шелестел ветер»...

И Сивилла поведала ей о том, что в видениях этих голос богов наказывал ей идти западной дорогой, а не южной, и ни за что не возвращаться, ибо там, откуда она пришла, её ждала беда...»

Наутро путница ушла по западной дороге, а ночью, едва Сивилла и Антиопа вновь развели костёр и пролили над ним кровь жертвенной птицы, из костра возникла женская фигура. Она шагнула на землю, чудовищная и ослепительная, и молвила, а слова её оглушали Сивиллу и Антиопу и разрывали небеса:

«Три испытания вы выдержали, но я не прощаю нарушение обета ни моим охотницам, ни моим нимфам, ни моим жрицам. Так почему я должна простить вас?

Ты, Сивилла Анна, впустила чужачку в мой храм, ты подпустила её к себе, ты познала её в стенах храма, и ты бежала от правосудия. А ты, гетера Антиопа, предала своего царя, посмела войти в мой храм, жить под его крышей, дотронуться до моей жрицы, осквернить её, и ты тоже бежала от правосудия. Теперь уж дважды, не правда ли?»

На этом месте я настолько вжилась в роль Антиопы, что мне самой стало дурно. Как настырно реальность перемешивается с выдумками, когда ты изо всех сил пытаешься её из них вытравить! Писать дальше было невозможно, поэтому я залезла на подоконник, притянула колени к груди и с трудом уговорила голову успокоиться, а совесть – замолчать.

Сначала, год назад, это было чудовищно сложно, просто невозможно, и я не спала ночами напролёт. Но любая боль утихает, любые воспоминания затираются и искажаются, и в ноябре, вместе с первым снегом, ко мне вдруг пришёл покой. Теперь с каждым днём этот покой уходил, и похороненный страх воскресал и в историях, которые я писала, и в моей израненной душе.

И вдруг за окном я увидела, как Аня идёт под руку с Ростовцевой мимо пруда перед домом. В руках у них были корзинки: в одной лежало покрывало и книжка, а другая была доверху наполнена едой. Я вдруг с неудовольствием заметила, что сердце отрицает сам факт того, что это возможно. Ведь это мы с ней ходили на пикник, и это был лучший день в моей жизни, и божья коровка бежала по её ключицам, и мне было нестерпимо жарко, и она так смотрела на меня, уложив голову на мой фрак!

Это наши воспоминания, и Ростовцева отбирала их у нас. Она вставала на моё место. Я вскочила, едва успев натянуть тапочки, пронеслась по коридору, сбежала по парадной лестнице вниз, пролетела через все гостиные и, перепугав кого-то из слуг, бросилась за дверь – она хлопнула у меня за спиной.

Я смотрела, как они отдаляются от меня по алее вдоль пруда, и пыталась скормить себе старую ложь: «Ей нужна жена, Ростовцева идеальна, а я не смогу дать ей того, в чём она нуждается, что бы ни говорила мне княгиня, когда мы сидели у фонтана, и я упускала шанс признаться Ане в чувствах».

Было бы всё иначе, если бы я пошла в обход? Успела бы я? Что бы она ответила?

Теперь уже не важно. Я обернуться не успею, как она станет её женой, свяжет себя долгом перед ней и разочаруется во мне. И как бы я ни хотела быть на месте Ростовцевой, двигать её – всё равно, что двигать гору. Кто выберет бесполезную меня без гроша в кармане, когда есть она? Кто выберет меня, когда есть богатая благородная женщина, не разваливающаяся на кусочки при мысли об ошибках прошлого?

Вся усталость в глазах Ани, которую я видела так много раз, вылетела у меня из головы, как и очевидный факт, что нас обеих тянуло друг к другу. Я вспомнила, как убеждала себя, что не имею права её ревновать, но эта мысль добила меня, будто эти два месяца я по капле пила яд неверия и обречённости, а теперь, осмелев, выпила склянку до дна и наконец в полной мере почувствовала приближение смерти.

Я села на каменную лестницу на крыльце и спрятала лицо в ладонях. Яд действовал очень хорошо.

Когда я подняла голову, к крыльцу бежала довольная Джавахир с улыбкой от уха до уха. В руках у неё был букет из княгининых роз и ножницы. Она проскочила мимо, даже не посмотрев в мою сторону, и скрылась в дверях.

Она нашла Серёжу в одной из гостиных, смеющегося вместе с Ириной, Сашкой и Цешковской, и при всех вручила ему розы. Она даже не подозревала, что добилась идеального эффекта: все присутствующие много раз слышали рассказы о розах и жемчужинах.

– Это тебе! На память о вчерашней прогулке.

– Мне? – сконфуженно ответил Серёжа, не задумываясь, принимая её цветы.

– Тебе. Кому же ещё?

– Софа, что это?! – Ирина прыснула со смеху.

Серёжа глупо улыбнулся.

– Возмездие, – хмыкнула Джавахир. – Я оставила шипы. Они колются так же сильно, как сено – тебе в назидание.

Она чмокнула его в щёку и зашагала прочь.

– Княжна, вы моя героиня! – крикнула Ирина ей вслед.

Тем же вечером Ростовцева объявила, что её Афродита окончена, и вновь устроила для неё выставку на несколько часов, превратив всё это в настоящий приём с закусками, сладостями и шампанским. Картина, совершенно безупречная, одиноко стояла в центре гостиной, пока девушки подходили рассмотреть её по очереди, собравшись в группы по три-четыре человека.

Мне казалось, чувство дежавю совсем не покидало меня несколько часов подряд: сначала в их с Аней пикнике я видела наш с ней пикник, затем я будто снова была на поводке у Ирины, притащившей меня посмотреть на Афродиту в первый раз, а после как будто вернулась в тот вечер в имении Ростовцевых. Мир сошёл с ума, всё повторялось снова и снова. Аня выходила с Ростовцевой во двор и держала в руках два бокала с шампанским. Кто-то увидел мышь среди остатков строительного мусора, забредя в большой зал, где уже установили сцену. Мне казалось, что все шансы потеряны, и Ростовцева вдруг решила заговорить со мной, когда я в числе последних подошла к картине.

– Её ещё покрывать лаком и сушить, выбирать раму и ждать, когда она будет готова. Дел невпроворот. Хотите шампанского? – она протянула мне бокал, из которого ни разу не отпила сама. – Мы с Анной уже немного переусердствовали. Она выпила пять, я выпила четыре. Хватит с нас на ближайшие пару часов.

– Спасибо. Яд уже добавили? Теперь можно пить? – уточнила я, принимая бокал и делая первый глоток.

– Какая вы всё-таки забавная, Евгения Александровна.

Я выпила бокал до дна. Пузырьки заиграли в носу.

– А я зову её Аней. Никаких формальностей, никаких Анн, – бросила я.

– Не нарушайте наше перемирие, всё так хорошо шло. Вы провели с ней один день, я – тот же вечер и следующие два дня. И, надеюсь, такими темпами проведу с ней ночь.

– Вы ошибаетесь, если вы думаете, что выведете меня из себя. Я просто расплачусь, и это будет неловко для нас обеих, так что попридержите свою тяжёлую артиллерию.

– Вы не думаете, что я победила?

– Я думаю, что сдалась ещё при нашей прошлой встрече, и никакой битвы не было.

– Как скажете, раз вы так упорствуете. Но проигрыш гораздо благороднее сдачи без боя. Я лишь предложила вам сохранить гордость.

– Не смейте говорить о ней за её спиной. Тем более о таких вещах, – внутри дрожа не хуже иного кролика под тесаком кухарки, произнесла я. – Это неблагородно и низко.

– Я вас не понимаю. Почему бы мне не провести ночь с женщиной, которая вскоре станет моей невестой?

Я могла быть хоть дважды гусаром, хоть трижды – поручиком, хоть четырежды – ветераном войны с Георгиевским крестом на груди, и всё равно не смогла бы сохранить в тот момент лицо. Я была черепахой, моя карьера была моим панцирем, но мягкое нутро под ним состояло из моих чувств к Ане, и Ростовцева всадила в него длинную вилку, поворочала и вынула наружу дымящиеся потроха. Она по-прежнему выглядела как генерал, одержавший свою самую крупную победу, а у меня в глазах стояли слёзы.

– Какой же из вас благородный победитель, если вы так жестоко расправляетесь с поверженным врагом? – спросила я.

– Очень даже римский. Vae victis. Горе побеждённым. А вы и дальше держитесь своих греков. Всего доброго.

Тогда я этого не знала, вычитала недавно специально, чтобы хоть в чём-то, хоть постфактум победить Ростовцеву, но эту фразу впервые произнёс не высокоцивилизованный римлянин, коих она почитала столь высоко, а вождь варваров, галл, когда взял Рим. Как же часто я теперь вспоминаю тот разговор и придумываю, что могла бы ей ответить! Вот оно, самое страшное проклятье, не дающее спать по ночам – попытка сослагательным наклонением изменить историю.