Женский клуб княгини Прозоровской

Вот так, дорогой читатель, я совершила огромный кривой круг, и вновь оказалась в тёмной комнате в попытках напиться. Как причудлива и вместе с тем заурядна жизнь, она будто и не умеет придумывать новые сюжеты!

Я выбрала своим убежищем комнату Цешковской – она жила не во флигеле, а на втором этаже, как гостьи княгини. В центре её стола возвышалась фляжка, наполненная водкой до самого горлышка. Я ненавидела водку, потому что пьянела сходу, поэтому я схватила эту фляжку, села на пол, открутила крышку и начала пить.

Внизу импровизированный приём Ростовцевой только набирал обороты: я слышала крики и смех, среди которых нельзя было не услышать голос Серёжи. Пока здесь было одно из самых спокойных мест в доме, потому что никто не стал бы меня здесь искать, но в последнее время, до возвращения Сашки, Цешковская предпочитала ложиться спать пораньше в надежде хоть немного отдохнуть (бессонница всё равно не позволила бы ей уснуть), а это значит, что у меня было не больше двух часов на то, чтобы напиться, протрезветь и напиться вновь. Впрочем, трудно было предсказать, как возвращение Сашки скажется на её сне и распорядке дня, поэтому, быть может, у меня в запасе появятся лишние два часа?

Правда, Аня так не считала. Она нашла меня час спустя – так утверждали часы на столе, но я, если честно, уже потеряла счёт времени и не верила им. Фляжка опустела не сразу, пить было тяжело и я заставляла себя продолжать, обещая неминуемую лёгкость, радость и спасение от ревности, поэтому на дне ещё оставалось немного огненной воды, когда дверь в комнату отворилась без стука.

Аня долго вглядывалась в полутьму – мне не пришло в голову зажечь свечу, – и уже было сдалась, но я случайно выронила пробку от фляжки, и та звякнула, укатываясь под стол.

– Боже! – Аня присмотрелась. – Женя? Ты здесь? – осторожно спросила она.

Я молчала, надеясь, что она не заметит меня и уйдёт.

– Женя? Ты прячешься? – она шагнула в темноту. – Или это... мыши?

Она двинулась к столу и нащупала на нём спички. Как могла Цешковская не хранить запасной коробок на самом видном месте, чтобы закурить, едва ей вздумается? Спичка выхватила из тьмы очертания стола, какие-то бумаги, упаковку табака, спинку стула и мою неясную фигуру, сидевшую около незаправленной кровати.

Аня вскрикнула, уронила горящую спичку на пол и тут же задавила её туфлей, чтоб она не загорелась.

– Это я, извини, – негромко ответила я. – Надеялась, ты меня не заметишь.

– Почему? – Аня быстро пришла в себя, подняла с пола сгоревшую спичку и зажгла на столе свечу.

Но подойти ко мне не посмела, уважая моё право на одиночество. Мне было так больно смотреть, как свеча очерчивает её силуэт в том самом тёмно-зелёном платье – правда, чуть исправленном швеёй: без длинного шлейфа, подходящего исключительно для бала. Вот и наряды Ани тоже сделали круг. Совсем как я.

– Я не хотела попадаться на глаза. Сегодня я пью неромантично и не хочу портить о себе впечатление.

– И такое тоже бывает. Ты не осуждала меня, когда мне было плохо, и я не буду осуждать тебя, – она покачала головой и, как прежде, села рядом со мной.

Но на уважительном расстоянии.

– Ростовцева хочет сделать вам предложение, Анна Петровна, – сообщила я, стараясь контролировать свой голос.

– Что?

– Вам удалось невозможное. Вы скоро станете избранницей одной из самых богатых холостячек во всей России. За счастливый брак по расчёту. Если он ещё не грозится стать браком по любви, – я улыбнулась, воздела фляжку к потолку и выпила всё до дна.

Аня сжала руки у себя на коленях.

– И откуда... тебе это известно? – спросила она, отказываясь играть в мою игру «сделай два шага назад к третьему сервизу».

– Эмилия Фёдоровна сама сказала. Может, она просто хотела посмотреть на мою реакцию, может, это неправда, но мне кажется, она не стала бы над таким шутить. Она не жестока сама по себе, просто ревнует вас.

– Почему ты так говоришь? Почему на «вы»? – в её голосе слышалось негодование, и всё же это был голос самой беззащитной женщины на земле.

– Я не хочу стоять на твоём пути. Хочу отойти как можно дальше, – призналась я. – Я не хочу тебя ревновать.

– Но ревнуешь.

Мы посмотрели друг на друга, и мне показалось, что расстояние между нами исчезло. Мы могли с тем же успехом находиться на разных концах большого зала, и я бы не чувствовала, что нас разделяет хоть что-то. Её губы чуть приоткрылись. Может, она собиралась что-то сказать, а может, сама не заметила этого, но я заметила и не могла отвести от них взгляд.

Конец Анны и Антиопы вдруг пришёл мне в голову, как к Сивилле приходили божественные послания. А за ним в голову пришёл конец для нас. Венчание в душной церкви, множество гостей, платье с длинным шлейфом, и Анин взгляд, цепляющий душу и разматывающий её, как клубок ниток, пока на её месте не останется ничего. Но венчание это было не со мной.

Аня протянула мне свою ладонь. Фантазии будущего растворились в воздухе по мановению её руки, как дым от трубки Цешковской. Я вновь рухнула в реальность, как в пруд, но вода в нём кипела.

Я осторожно взялась за её пальцы. Она подвинулась ко мне, и вновь мы сидели рядом, касаясь друг друга плечами и едва не задевая друг друга бёдрами. Дышать стало невыносимо. В комнате было открыто окно, но я задыхалась от желания коснуться Ани: не обнять за плечи, не взять за руку и не заплести ей, чёрт подери, волосы! А притянуть к себе, дотронуться до её шеи, скользнуть пальцами по открытой спине, обхватить её талию гораздо крепче, чем во время вальса, коснуться её щеки, убрать с лица выбившийся из причёски локон, склонить её голову к себе, поцеловать её губы и позволить себе не останавливаться, даже когда она начнёт стаскивать с меня фрак, развязывать шейный платок и завязки на рубашке, даже когда вновь поцелует меня, даже когда повернётся ко мне спиной и позволит расстегнуть её платье, снять сорочку, расшнуровать корсет...

Зверь, имя которому желание, бесновался, одурманенный и разъярённый любовью. Обычно послушный верный пёс, тихо скулящий внутри, он обрёл надо мной такую власть, что мне впору было спасаться бегством, чтобы не переступить черту.

– Я не думаю, что я... – начала я и тут же забыла, что хотела сказать. – Кого я обманываю, я не могу думать. Я слишком пьяна, чтобы думать, и недостаточно пьяна, чтобы поступать опрометчиво.

– Опрометчиво? – потрясённо повторила Аня.

– У меня уже заплетается язык? Прошу прощения. У Цешковской водка ещё страшнее, чем у Сашки.

– Ты..!

Аня уже собиралась ответить мне, яро и возмущённо, может быть, даже накричать, но дверь в комнату вдруг распахнулась, а затем почти бесшумно закрылась, и две фигуры остановились у стены – не от испуга или неожиданности. Они медленно целовались, но поцелуй набирал темп, руки бегали по плечам и талиям, и движения становились всё резче. Одна фигура отстранилась от другой. Её нельзя было не опознать по недлинным седым волосам и неизменному зелёному мундиру.

– Тебе нужно идти, – произнесла Цешковская, большим пальцем гладя чужую щёку.

Вторая фигура прижалась к стене, запрокинула голову, чтобы смотреть на неё, и кивнула. Свет свечи обрисовал Сашкин профиль.

– Я пойду, да.

Цешковская поцеловала её на прощание и с трудом оторвалась от её губ. Они смотрели друг на друга с таким обожанием, что совесть завизжала у меня в голове поломанной скрипкой.

– Иди.

– Иду.

– Но ты стоишь.

– Я иду. Просто очень медленно.

Сашка выглянула из-за плеча Цешковской, наверное, из любопытства высматривая её постель, и вскрикнула, увидев на полу у кровати нас.

– Грабители! Ева, грабители!

Цешковская потрясённо обернулась к нам. Уж не знаю, обманывало ли мой взор пламя свечи, но я была убеждена, что она покраснела. Я никогда раньше такого не видела.

– Боже мой... – пробормотала мне Аня. – Теперь я знаю, что ты чувствовала, когда мы познакомились.

– Что вы здесь забыли? – обманчиво спокойно спросила Цешковская.

Она сразу же подобралась, выпрямилась, пригладила волосы и поправила мундир. Её взгляд метал молнии. Помните мою любовь к божественным сравнениям? Цешковская была Зевсом, первобытной силой, сметающей всё на своём пути. Она была великолепна тогда, на прудах, когда я впервые заметила в ней что-то неземное (Сашка-то увидела это уже очень-очень давно), и была, без сомнений, великолепна в гневе сейчас, как гроза, ещё не обрушившаяся на землю ливнем и ураганом, но уже угрожающе сверкающая молниями и ревущая громом.

– Я не знала, куда пойти пить, – призналась я, потому что, напиваясь, всегда становилась крайне откровенной.

– А я её искала: во флигеле не было, в кухне не было, в моей комнате не было, у княгини – тоже. Ваша комната была последним оплотом моей надежды, – сообщила Аня в высшей степени красноречиво, даже чересчур красноречиво для кого-то, кто выпил пять бокалов шампанского.

– Вон отсюда. И чтоб никому ни слова, – тихая ярость добавляла голосу Цешковской вкрадчивости.

– Правда, молчите, – поддакнула Сашка. – Мы никому не говорили. Если до княгини дойдут слухи вместо нашего признания, нам... мало не покажется.

– Простите, – сказала я, вставая и протягивая Ане руку, чтобы помочь подняться.

– Вы такая красивая пара. Позовёте на свадьбу? Мы, в конце концов, первые свидетели, – усмехнулась Аня и встала, проигнорировав мою руку.

– Вон.

– Мы уже уходим, извините, что так вышло. Мы будем немы, как гранитная плита на могиле, – клялась я, неловко протискиваясь мимо них и открывая дверь.

– Я могу помочь с устройством свадьбы, я переженила всех подруг и бывших возлюбленных! Когда-то я бывала на свадьбах до трёх раз в месяц!

– Спасибо за предложение, Анна Петровна. Мы обязательно подумаем, – Сашка радостно кивнула.

– Дверь закрывайте. Без разговоров. Бесшумно, как будто вас тут и не было, – процедила Цешковская.

Сашка мягко вытолкнула нас с Аней за дверь, закрыла её и повернула ключ в замочной скважине. Выдохнула и прижалась к двери спиной. Их с Цешковской взгляды столкнулись.

– Мы должны завтра же просить у Её Сиятельства благословения, – прошептала Сашка.

– Она никогда не одобрит наш брак, – Цешковская устало потёрла пальцами виски.

– С первого раза – не одобрит. Со сто первого – может и задумается.

– Мудро. Но я не знаю, переживу ли я её гнев.

– Я возьму саблю и пистолет. А вы возьмите свои револьверы. Живыми не дадимся, – Сашка счастливо улыбнулась. – Разве может Её Сиятельство быть страшнее лося во время гона?

– Может. Ты её плохо знаешь.

– Тогда хорошо, что мы уже попрактиковались в выживании на том лосе.

А мы с Аней нервно топтались в коридоре, не зная, как попрощаться. И стоит ли нам прощаться? Мы избегали смотреть друг на друга: я изучала взглядом красный ковёр, она – стены, щедро украшенные лепниной под потолком.

– Помнишь, я сказала, что люблю, когда ты не молчишь? – наконец решилась заговорить она.

– Я боюсь открыть рот и совершить ошибку.

Например, поцеловать тебя в коридоре, куда в любую минуту может вернуться кто-то пострашнее Цешковской и Сашки, кто-то, у кого нет секретов, но кто захочет поделиться нашим секретом со всем миром.

– Ты уже говорила много ошибочных вещей, и до сих пор не провалилась в Преисподнюю, – произнесла Аня.

– Почему ты пошла меня искать?

– Потому что хорошо знаю, что, когда тебя нет, значит, что-то не так.

– Я не хочу стоять у тебя на пути, – повторила я.

– Так теперь в нашем клубе признаются в том, что неравнодушны к кому-то? Кажется, я не поспеваю за модой. И совсем её не понимаю, – отрезала она, похоже, прекрасно понимая, что каждая её фраза выворачивает меня наизнанку и бьёт прямо в моё несчастное обнажённое сердце.

Расстояние между нами было, и если бы вы взглянули на нас со стороны, то не заподозрили бы ничего неприличного. Но я не чувствовала это расстояние, внутри меня почти разбилась цепь, державшая на привязи зверя-желание.

– Ты сказала, что не откажешься от неё, – наконец нашлась я.

– Тогда я не верила, что у неё хоть в мыслях есть нечто подобное! – возмутилась Аня.

Я вздрогнула от того, как зазвенел её повышенный голос.

– Она... прекрасна, талантлива, богата, умна и... – начала я, путаясь в словах и не зная, что сказать.

Они вихрем носились в голове, и я выхватывала из этого вихря лишь случайные слова, которые не складывались в предложения, только в бред сумасшедшего.

– ...и знает, чего хочет, и не боится своих чувств, и рисует картины, и будет идеальной женой...

– Так иди и женись на ней сама! – вскрикнула Аня.

Из комнаты Цешковской вышла Сашка. Она закрыла за собой дверь и осуждающе посмотрела на нас.

– Молчите, – прищурившись, приказала она. – Обо всём.

Мы кивнули.

– Почему ты назвала Евпраксию Ильиничну Евой? – осторожно спросила я.

Голос у меня, правда, дрожал, и я боялась посмотреть на Аню, и её слова эхом проносились у меня в голове.

– Предлагаешь мне звать мою невесту по имени и отчеству? – возмутилась Сашка. – Я, конечно, странная, но не настолько.

– Ева? Правда? – зачем-то переспросила я.

– Отстань, ей нравится.

– Красивое имя, – чтобы не молчать, тихо согласилась Аня.

Сашка ещё мгновение изучала нас взглядом, а затем протиснулась между нами и направилась к лестнице. Аня вновь обратила на меня всё своё внимание и горько произнесла:

– Я пьяна и ты пьяна. Пора расходиться, пока мы и вправду не совершили опрометчивых поступков, – она помедлила, прикусив губу, – о которых потом пожалеем. Я вернусь к ней, потому что так надо, а ты можешь и дальше пить где-нибудь, но на этот раз с радостью – ведь именно этого ты для меня хочешь, правда? Чтобы я делала то, что считаю нужным, а не то, что хочу?

Вихрь из слов осел и испуганно притаился. Ни одного слова было не найти, как я ни махала руками в своей пустой черепной коробке. Аня посмотрела на меня, глубоко вздохнув, чтобы сдержать слёзы.

– Я не люблю, когда ты молчишь.

– Ты лишаешь меня дара речи, и мне ничего больше не остаётся, – ответила я.

И цепь звякнула, но не лопнула. Одно из звеньев растянулось под натиском зверя, рвавшегося на волю, и он смог дотянуться до меня и больно цапнуть за бедро. Я протянула к Ане руку, грустно улыбнулась, поправила ту самую прядь волос, что выбилась из её причёски, отдёрнула ладонь и ушла.

– Дура, – прошептала Аня мне вслед, вернулась в свою комнату, коснулась пуховкой с пудрой носа и щёк, походила из стороны в сторону, нервно обмахиваясь веером, чтобы высушить глаза, полные слёз, заставила себя улыбнуться своему отражению в зеркале на трюмо, спустилась вниз и смеялась над чужими шутками, держалась за локоть Ростовцевой, пила исключительно лимонад и делала вид, что всё прекрасно.

Это было не сложно, потому что я заперлась в своей комнате, легла спать, не изволив спуститься на ужин, и тем самым не нарушала её покой.

***

Всё следующее утро Серёжа бегал за княгиней и упрашивал её приказать растопить баню, в качестве аргументов каждый раз возвращаясь к одному: «Но Аусдис же до сих пор ни разу не парилась в русской бане! Как же можно приехать в Россию и не попариться в бане?!» Княгиня быстро сдалась. Баня была самая обыкновенная и, вообще-то, была построена исключительно для слуг и топили её исключительно в зимнее время, когда проще нагреть воды в одном большом банном котле, чтобы все вымылись разом, в один день, чем тратить дрова на пару вёдер для каждого в отдельности.

И пока всё тот же несчастный дворник с бессонницей топил баню и таскал воду в котёл, Сашка с Цешковской в тысячный раз обговорили, что и как следует сказать, и вошли в гостиную, куда Аусдис специально для них заранее привела княгиню.

Они сидели в креслах и читали: княгиня – газету, Аусдис – литературный журнал. У Сашки ком встал в горле.

– Ваше Сиятельство, – она прокашлялась. – Мы... – она вдруг испуганно застыла.

– Мы хотели с вами поговорить. Наедине, без Аусдис, если можно, – вступила вместо неё Цешковская, сжав её плечо в знак поддержки.

– Аусдис свободная женщина, я ей не приказываю, когда приходить, а когда уходить. Обратитесь к ней сами, – хмыкнула княгиня, переворачивая страницу.

– Мы... обе не умеем говорить по-французски, – напомнила Сашка. – Не могли бы вы помочь нам? В этом?

Княгиня вздохнула и витиеватой французской трелью уговорила Аусдис выйти и обождать, пока она закончит этот разговор. Аусдис встала и зашагала к дверям, но бросила им с Цешковской взгляд, полный поддержки.

– Ну, так что?

– Аусдис с вами случайно ни о чём не говорила? – попыталась выведать Цешковская.

– Чего стоите? Садитесь, – княгиня нахмурилась.

Цешковская опустилась в кресло, в котором сидела Аусдис, а Сашка растерянно плюхнулась на диван, крепко сжимая руки, сцепленные в замок. Княгиня заметила, что они, обе не отличающиеся особой любовью к этикету, ведут себя необычно: слишком скованно и педантично, – но промолчала и ничего не сказала.

– О чём хотели поговорить? Не хотите идти в баню? – усмехнулась она.

– Мы любим друг друга! – не выдержав нервного напряжения, выпалила Сашка.

Княгиня раскрыла рот и приподняла брови, ничего не понимая. Цешковской показалось, что весь их план (с самого начала не очень-то удачный) уже летит в тартарары, и она схватила Сашку за руку, крепко сжала и продолжила, взывая к своему извечному спокойствию и выдержке:

– Мы любим друг друга и хотим пожениться как можно скорее. Нам нужно твоё благословение. И, в идеале, твоя помощь, потому что Сашка не хочет пока бросать службу...

Княгиня всё сильнее бледнела с каждым словом. От шока её лицо даже несколько вытянулось и стало совсем не похоже на её лицо. На нём ничего нельзя было разглядеть, кроме потрясения. С громким хрустом смялась газета, которую она слишком сильно сжала в руках.

– Вы что, меня разыгрываете? – с холодным смешком уточнила княгиня, прервав Цешковскую на полуслове.

– Нет, Ваше Сиятельство, – опустив взгляд, ответила Сашка. – Это правда. Я люблю Еву, а она любит меня. Мы только этим летом додумались, что происходило между нами последние пару лет.

– Это правда, – Цешковская нервно улыбнулась, чтобы подтвердить её слова.

– Ева? – переспросила княгиня, словно из всего сказанного услышала лишь это имя.

– Это я придумала, – затараторила Сашка. – Вскоре после того, как сделала ей предложение. Я поэтому так много убегала этим летом, Ваше Сиятельство, мне было страшно, когда я поняла. Я думала, у меня нет никакой надежды...

– И я тоже испугалась. Я понимаю, что тебе кажется, что мы – самый странный союз на свете, но мы будем счастливы. Пусть это будет хоть самый странный брак на свете...

– Замолчи хоть на секунду, – вдруг тихо произнесла княгиня. – Я правильно понимаю, что ты, живя под моей крышей, посмела соблазнить девушку, которая находится под моим покровительством?

Тихая ярость самой Цешковской была страшна, но тихая ярость княгини была гораздо страшнее. Нетрудно представить, что последует за яростью Цешковской: она угрожающе сожмёт руки в кулаки, прикрикнет на тебя, ты убежишь, и в следующий раз, как ты попадёшься ей на глаза, её гнев уж утихнет, и она, пару раз сделав вид, что не видит тебя, через день-другой сменит гнев на милость.

Что последует за тихой яростью княгини, предсказать было невозможно. В позапрошлый раз, как вы помните, нас с подругами обязали поселиться в высшем обществе на ближайшие пару лет и настойчиво рекомендовали задуматься о женитьбе. В прошлый раз княгиня устроила жесточайшую выволочку Тоне и Марии и до сих пор не простила их за бесстыдство и злоупотребление её покровительством. Да даже Серёжа три месяца спустя по-прежнему находился под её пристальным вниманием и ускользал от него лишь глубокой ночью.

– Я не... – Цешковская дёрнулась от слов княгини, как от оплеухи.

– Такого не было! Что вы, Ваше Сиятельство, я первая призналась ей в любви и имела неосторожность её поцеловать, но она была образцом чести и достоинства и ответила взаимностью только когда была уверена...

– С тобой я поговорю позже, – шикнула княгиня и вновь обратилась к Цешковской. – Вся вина лежит на тебе. О чём ты только думаешь?! На сколько лет ты её старше?! Это об этом ты мне так хитро рассказывала накануне?

– Ты пообещала не препятствовать.

– Я же не знала, что ты хочешь жениться на моей Сашке! Ты с ума сошла?! Что вы только делаете со своей репутацией!

Она, к счастью, не могла себе позволить повысить голос, чтобы эту весьма скандальную новость не подхватили ни слуги, ни случайно проходящие мимо гостьи. Но от этого факта никому не было легче.

– Ваше Сиятельство, я люблю Еву, и мне нет никакого дела до того, что будет с моей репутацией! – едва не плача, воскликнула Сашка, крепче сжимая пальцами руку Цешковской.

– Я говорю не с тобой.

– Разумеется, ведь я, по вашему, ребёнок?! – вскрикнула она.

– Криками делу не поможешь, – мягко шепнула ей Цешковская, погладив большим пальцем тыльную сторону её ладони.

– Вы не получите моего благословения, потому что это – безумие.

Сашка сжала губы и вновь опустила глаза.

– Екатерина Алексеевна, пожалуйста...

– Я одобряю твои попытки жить дальше, но не с девицами, которые годятся тебе в дочери!

Вот на этом месте Сашка, лежащая на лавке в бане, и остановила свой рассказ о том, как прошёл их с Цешковской разговор с княгиней. Дальше было только хуже: ещё больше слёз и криков, ещё больше ссор, ультиматумов и возражений. Мы втроём охнули и испуганно переглянулись. Сашка положила руки под щёку, прижала ноги к груди и смотрела, как берёзовые листья плавают в тазу с вениками, который стоял прямо под её лавкой.

– Вот это, конечно, очень жестоко, – тихо сказала я, протянула руку, чтобы похлопать её по плечу, но Сашка дёрнула им, отвергая любую ласку и сочувствие.

– И это правда, – ответила та. – Более того, она могла бы приходиться мне бабушкой, если бы родила дочь в тринадцать, а та меня – в четырнадцать.

– Господи боже, Сашка! – вскрикнула я.

– Это ужасно! – Серёжа вздрогнул.

– Отвратительно, почему ты об этом только думаешь? – сморщилась Ирина.

– Потому что вот так люди будут видеть нас со стороны. Как будто Ева вырастила себе жену! – Сашка хлопнула рукой по листикам в тазике, которые её особенно бесили, и охнула, отдёрнув ладонь, когда оказалось, что вода для веников – сущий кипяток.

– Но это не правда. Всего лишь... разница в возрасте, – попытался подбодрить её Серёжа. – Я вот старше Джавахир на восемь лет.

– Ева старше меня на двадцать семь лет, – Сашка схватила веник и стала бить им себя по лицу.

Мы с Серёжей бросились его у неё отбирать, чтобы она не причинила себе вред раскалёнными берёзовыми листьями. Я держала Сашкину руку, а Серёжа разжимал её пальцы – задачка оказалась не из лёгких, – чтобы вырвать из них веник.

– Давай не по лицу, ты же знаешь, что бить им надо по другим местам?

– Это не так больно. А настоящая боль приносит облегчение, – пробормотала Сашка, снова свесив руку в кипяток с вениками и лодочками-листиками на поверхности воды.

И держала в нём пальцы, пока я насильно не вытащила её руку из тазика. Ладонь была красная, как клешня варёного рака.

– И что вы собираетесь со всем этим делать? – спросила Ирина.

– Я предлагаю смириться и жениться, – начала Сашка, – но Ева предлагает ещё подождать. Потому что, видите ли, осуждения будет меньше, если хотя бы Её Сиятельство будет на нашей стороне. Но она не будет!

– Ева права, – вставила Ирина; Сашка зло зыркнула на неё за использование имени, которое дозволялось использовать только ей. – То есть, да, Евпраксия Ильинична права. Осуждение, даже если это обычные кривотолки, переживать непросто. Каждый друг на счету, когда против тебя целый мир.

– О, а как насчёт тех стариков, которые женятся на маленьких девочках? Вот это по-настоящему отвратительно, а Ева – прекрасная, благородная, достойная женщина, которая всю жизнь только страдала, и теперь ей нельзя даже немного побыть счастливой?! Со мной, такой же взрослой женщиной? – вспыхнула Сашка.

– Да-а. Дело дрянь, – протянул Серёжа. – Давай я тебя хотя бы попарю?

Сашка перевернулась на живот, сверкнув своим задом.

– Только бей как можно сильнее, – угрюмо попросила она. – И двумя вениками сразу.

Серёжа хорошенько хлопнул её по спине.

– Замечательно. Вот в том же духе и продолжай, – вздохнула Сашка, то ли грустно, то ли горько, сложила руки на лавке перед собой и опустила на них голову.

Веники взлетали только так, а она больше не издавала ни звука. В какой-то момент Серёжа наклонился проверить, не бьёт ли он вениками спящего человека, но глаза у Сашки были открыты, просто она, как тогда на прудах, совершенно ушла в себя и не подавала никаких признаков жизни. Серёжа похлопал её по ногам, напоследок ещё раз прошёлся по спине и – как же без этого? – звонко шлёпнул по заду. Сашку разморило в банной жаре, и её уже ничто не могло вывести из равновесия.

– Кого ещё? – угрожающе подняв веники и так же угрожающе оскалившись, спросил Серёжа.

Мы с Ириной потрясли головами.

– Ирина, давай, иди ложись. Женька, уступи ей место.

– А можно лучше меня спереди так же побить? – подала голос Сашка.

Тут, надо сказать, Серёжа наконец почувствовал, что границы лучше не переходить.

– Еву потом попросишь... спереди... когда поженитесь, разумеется, – усмехнулся он. – Ирина!

Так она и стала его следующей жертвой, но, как оказалось, наша чёрная ворона наслаждалась парением ничуть не меньше, чем Сашка.

– Странно это всё равно, – для приличия фыркнула она. – Я не привыкла ходить в баню не одна.

– А кто это всё виноват? Природа! – Серёжа часто-часто бил её двумя вениками по спине. – Вот природа выдумала нам притяжение к женщинам, и теперь мы в бане не можем друг с другом париться. Я считаю, природу нужно приструнять и всё равно ходить с подругами в баню!

Ирина усмехнулась.

– Тебе легко говорить. А я даже была в тебя немного влюблена, когда ты только поступила к нам в полк.

– И чего ж ты молчала?! – рассмеялся Серёжа.

– Быстро одумалась, когда узнала тебя поближе.

– Это прекрасная новость, но ты, как бы это сказать... не входишь в разряд женщин, которые мне нравятся. Не обижайся.

– Я не имею возможности обижаться, у тебя в руках веники и орудуешь ты ими как двумя топорами, – фыркнула Ирина. – Я не буду обижаться ради своего же блага.

– Но, знаешь, я не говорю, что ты не можешь смотреть, – он рассмеялся. – Может, тебе всегда было интересно, а я всегда готова удовлетворить любой интерес. За измену это не считается, точно тебе говорю! Мне же Джавахир разрешила с вами париться...

– Ой, чего ты только не болтаешь!

– Да посмотри!

– Не буду я тебя разглядывать, что я, грудь что ли не видала? – Ирина фыркнула от смеха.

Серёжа притих, обмакнул веники в воду и продолжил орудовать ими по Ирининой спине.

– У меня много ещё на что можно посмотреть. Грудь – это уже какая-то пошлость. Какая разница? Лучше б её не было, – он снова притих, но на это раз виновато, словно сказал лишнего.

– Это правда, лучше б её не было, – согласилась Сашка.

– Даже если бы не надо было что-то делать с ней на службе, было бы здорово, если бы она не мешалась. Иногда раздражает всё время переживать, не трясётся ли она при беге или езде, – робко продолжил Серёжа. – Всю жизнь я постоянно поправляю одежду, потому что страшно, что она... себя проявит.

– У груди много полезных свойств, – не соглашалась Ирина. – Удовольствие...

– Мне и без неё хорошо. Я бы испытала больше удовольствия от её отсутствия, – фыркнул Серёжа.

– Какой любопытный спор, – слабо улыбнулась я.

– Нет, правда, долой грудь! – заявила Сашка. – Мы амазонки или кто? А амазонкам её в детстве прижигали, чтоб не мешала стрелять из лука.

– Грудь стрелять из лука не мешает, я умею стрелять из лука, и, как видите, у меня есть некоторая грудь, – обиделась Ирина.

– У тебя прыщики, а не грудь. Я тебе завидую. Несправедливо, что у тех, кому грудь нравится, её нет, а у тех, кому она совершенно не сдалась – есть, – Серёжа сжал губы. – Женя, поддержи меня!

– У меня нет на неё жалоб.

– Твоя грудь – нечто среднее между мной и Ириной, – сообщила Сашка, беззастенчиво изучив меня взглядом. – Конечно, у тебя нет жалоб, она тебе явно не мешает.

– На службе всё-таки несколько мешает, – я пожала плечами, смывая пену с волос; половину их дискуссии о груди я пропустила мимо ушей, потому что мыла голову.

– Но ты присоединишься к тем, кто считает, что она не нужна, или к Ирине, которая не права? – усмехнулся Серёжа.

– Наверное, большая грудь никому не нужна...

– Это и ежу понятно!

– Большая неудобная, это правда, – согласилась Ирина. – Я же не говорю, что вы не правы, но мне лично...

Серёжа как раз перешёл к Ирининым ногам и бил её веником по пяткам, что, впрочем, никак не мешало Ирине продолжать свои размышления. Тем не менее, дискуссия о груди быстро зашла в тупик – мы с Ириной дружно посочувствовали Сашке и Серёже и воцарилось молчание – говорили только листья, бившиеся об Иринину кожу, и вода, лившаяся из Сашкиного ковшика – Сашка решила наконец начать делать то, ради чего и пришла в баню – мыться.

– Женька, что-то ты слишком тихая сегодня, – заметил Серёжа с улыбкой.

– Не смей! – я пригрозила ему пальцем.

– Как там Анна Петровна поживает? – он дьявольски улыбнулся.

– Она... мы... я не знаю, – вымученно отозвалась я.

– Сейчас как веником по голове дам, и узнаешь!

– А можно лучше мне веником по голове? – снова отозвалась Сашка.

– Отставить меланхолию! – снова возмутился Серёжа. – Женя, рассказывай. Остальные – усиленно ей сочувствуем!

– Всё плохо, ничего хорошего, – я закрыла лицо руками. – Всё очень-очень плохо.

– Сочувствую, – сказала Сашка, но вряд ли она сочувствовала мне – скорее, самой себе, и я не могла её за это винить. – И всё-таки, грудь – это такая вещь, которая... – и она тоже пустилась в пространные и почти полностью лишённые смысла размышления об этом столь щекотливом предмете.

На пару минут я словно пропала и вернулась во вчерашнюю ночь. Аня с тех пор вновь сохраняла между нами дистанцию, и я подыгрывала ей, потому что мысли сводили меня с ума. Одна часть меня не видела никаких препятствий для того, чтобы сейчас же, прямо после бани, постучаться в её комнату, войти без приглашения, обнять её (только если она не занята чем-то крайне личным) и поцеловать. Вторая часть перечисляла, сколько проблем я ей принесу, загибая пальцы сначала на одной руке, потом на другой, а дальше и вовсе на ноге. Третья норовила вновь толкнуть её в объятия Ростовцевой. Четвёртая плакала, не останавливаясь, а пятая до сих пор не могла отойти от того факта, что несколько дней назад мы держались за руки.

– ...но когда речь идёт о груди другой девушки! – Серёжа всплеснул руками. – Это нечто божественное! Прекрасное! Божественно-прекрасное!

– Не используй имя господа всуе, – пробормотала я, продолжая упорно тереть мочалкой свою ногу, которую я тёрла уже не меньше минуты.

– Ты со мной не согласна? Это ты так говоришь, пока грудь твоей Анны Петровны тебе недоступна, поверь, едва увидишь её – дороги назад в жизнь до неё уже не будет.

Я в ужасе уставилась на неё. Ирина рассмеялась, Сашка кивала, но невольно краснела.

– У неё, к слову, замечательная грудь. Трудно не заметить что-то столь великолепное и выдающееся. Я бы, конечно, такую не хотела, и всё же...

– Софа!

– Я не Софа! – вдруг взвился Серёжа.

– София Ивановна? – фыркнула я.

– Нет, я... – он замялся. – Я, вообще-то, именно затем вас здесь и собрала, – тихо добавил он.

Мы устремили на него ленивые взгляды, даже не подозревая, какое откровение нам предстоит услышать, и не представляя, какая внутренняя борьба происходит в голове у Серёжи, который внешне, как и всегда, казался совершенно невозмутимым.

– Знаете, некоторые женщины... – дыхание у него снова спёрло от страха. – ...и, наверное, мужчины тоже, но я об этом не так много слышала...

Вдох и выдох. Мы с Ириной переглянулись, уже начиная волноваться. Мы редко видели Серёжу таким... странным, не способным подобрать подходящие слова.

– Некоторые люди не хотят быть теми, кем родились. Быть кем-то другим кажется самым правильным выбором, единственным, который приносит хоть немного спокойствия и радости. Может, мы... они сломаны, может, на небесах была какая-то ошибка, а может, так и должно быть, чтобы наш путь был другим. Я не знаю. Но мне кажется, это... – снова вдох и выдох, рваные и быстрые, – ...и мой путь тоже.

– Ага, – Ирина кивнула, не понимая ровным счётом ничего.

– Очень любопытно, – согласилась я, не до конца понимая, с чем соглашаюсь.

– Быть кем-то другим – это как когда в детстве хочешь быть кошкой, потому что ей уроки учить не надо? – уточнила Сашка.

– Нет! Быть другого пола! – не выдержал Серёжа.

– А, так это ж про нас, – усмехнулась Ирина. – Спасибо, что попарила, мне хватит, – она села и облилась водой из ковшика, чтобы смыть с себя листья, прилипшие к коже, чертыхнулась, когда обнаружила, что один из них оказался на мягком месте, и убрала его, приподнявшись со скамейки.

– Нет, я не хочу быть мужчиной только в полку, – тихо продолжал Серёжа. – Мне хотелось бы быть им всегда. Хочу очень низкий голос и бороду, в конце концов! Разве мне не пошла бы борода?

– Тебе пошёл бы...

– Ирина, – одёрнула её я.

– Извините.

Серёжа сглотнул, набрался смелости и продолжил:

– Мне очень тяжело говорить об этом. Я знаю, что, наверное, тут можно много шуток придумать, и я бы сама посмеялась над ними, но пока у меня нет на это сил. Я могу случайно разреветься, и это будет ваша вина.

Джавахир была абсолютно права: невозможно смотреть, как кто-то такой сильный и смелый так сильно чего-то боится. Мне ни разу не случалось видеть Серёжу в таком состоянии: ни после его первого сражения, ни после ранения, которое чудом не оказалось смертельным, ни во время войны, ни в мирные времена. Он был в смятении, когда Джавахир попыталась разорвать с ним связь, он угасал на глазах, но это было совсем другое дело. Мало ли у него за плечами было неудачных романов? А признаваться в чём-то настолько личном и становиться уязвимым не физически, а душой ему перед нами ещё не приходилось.

– Всё в порядке. Ирина не хотела тебя расстроить, – сказала я. – Так... ты хочешь быть мужчиной, да?

– Я правда не хотела, – пробормотала Ирина. – Просто я не понимаю. Я слишком долго жила среди мужчин, чтобы хотеть быть одним из них. Некоторые из них временами просто отвратительны.

– Не надо меня понимать, только принимать. Я знаю очень мало историй о таких людях, как я, наверное, поэтому нас так сложно понять. Просто... не будет ли вам сложно, – Серёжа заламывал руки, тяжело дыша и всё так же медленно подбирая слова, – звать меня моим полковым именем? Всегда? Даже когда никого рядом нет? И говорить обо мне в мужском роде? Мне станет немного легче. Это, конечно, не внезапное исчезновение груди, не борода и не другой голос, но это всё, что у меня есть.

Он с тоской опустился на скамейку рядом со мной.

– Нам не сложно. Да ведь, Ирина? – я зыркнула на неё.

– Да о чём речь? Это ерунда, главное, чтобы тебе было приятно, – искренне согласилась она.

– Спасибо, – Серёжа подавил всхлип, закрыв лицо ладонями.

– Да брось, Серый, чего, из-за этого плакать теперь что ли? Всё будет хорошо, – я улыбнулась и положила руку ему на плечо.

Серёжа едва заметно улыбнулся, глядя себе под ноги, на потемневшие от времени, воды и жара половые доски, по которым медленно ползла пена, а верхом на ней плыли берёзовые листочки.

– Мне бы пригодились объятия.

– Пока не оденешься, никаких тебе объятий! – в шутку пригрозила ему Ирина. – У меня невеста есть, она не одобрит объятия с голыми друзьями любого пола.

– Ладно, – Серёжа потёр глаза, на которые уже было навернулись слёзы.

– Давай, я тебя обниму, – я обняла его за плечи. – Спасибо, что сказал. Какие бы из нас были подруги, если бы мы продолжали делать что-то, что тебе не нравится? И если бы мы не знали, с кем мы вообще дружим?

– Слушайте! – вдруг осенило Сашку. – Если ты теперь Серёга, как на службе, то, получается, мы сидим в бане с мужиком?! А он ещё и бьёт нас веником?!

Мы с Ириной испуганно переглянулись и одновременно бросили взгляды на Серёжу. А Серёжа посмотрел на Сашку и вдруг расхохотался так сильно, что от смеха у него из глаз покатились слёзы.

– Нет, вы задумайтесь! – хихикнула Сашка. – Мы впервые пошли в баню с мужиком...

– Ты не понимаешь, это другое! Это совсем другое, это вообще не то же самое! – возмутилась я.

– Да нет, то же самое, – возмутилась Сашка. – Какая разница, внутри ты мужик или снаружи? Всё одно – мужик!

– Для меня это великая честь, – сквозь смех произнёс Серёжа. – Спасибо, что впустили.

– Как впустили, так и выгоним, если ещё раз предложишь мне на тебя позаглядываться, – в шутку пригрозила Ирина. – У меня невеста есть! – гордо повторила она.

– Знаете, я тоже иногда чувствую себя мужчиной, – вдруг добавила Сашка. – Но иногда и женщиной. А иногда я и то, и другое, но ни то, ни другое.

– Средний род? – усмехнулась Ирина.

– Нет, а что, почему бы и нет? – Сашка пожала плечами.

– Я думаю, ты почти всегда ни то, ни другое, – добавила я.

– Спасибо, я стараюсь, – Сашка улыбнулась от уха до уха. – Ева зовёт меня «очаровательным существом».

– Погодите, тогда здесь сразу столько разных личностей находится! – воскликнул Серёжа. – Не баня, а проходной двор какой-то! Три женщины, три мужчины, одно очаровательное существо...

– А кто третий мужчина? – тупо спросила я.

– Ты в банника что ли не веришь? Банник третий, он тут тоже сидит наверняка, куда ему деваться, он тут живёт!

Мы ещё долго хохотали и никак не могли по-хорошему помыться, а когда стали по очереди выбираться в предбанник и счастливо дышать его прохладным воздухом, оказалось, что Ирина забыла помыть голову, я забыла попариться, Сашка забыла попросить нас потереть ей спинку, а Серёжа и вовсе не помылся из-за того, что всё время переживал за нас и за себя. Аусдис и княгиня, дожидавшиеся своей очереди пойти в баню, были нами очень недовольны, но мы выглядели такими радостными и свежими, что нам простили все наши грехи.