My December

— И что? — девушка зло глянула на друга. — Сколько раз я говорила тебе, что не следует верить всем слухам!

Гермиона сидела за длинным столом в Большом зале на короткой перемене между зельеварением и нумерологией. Ее лицо было нахмурено, а брови приподняты. Гриффиндорка старательно вчитывалась в текст книги, которую держала тонкими пальцами рук. Она закрывала древней литературой лицо, покрасневшее от возмущения и стыда.

— И что? По-твоему, мои братья мне же соврали? — нахмурился Уизли, положив ягоду в рот. Он внимательно глядел на подругу, которая еще сильнее скрылась, натянув волосы на глаза. — А?

— Нет, Рональд, они всегда говорят правду, — она вдруг стукнула книгой по столу, от чего Гарри, сидящий напротив, подскочил, вылив на себя яблочный сок. — Прости, — Гермиона слегка улыбнулась, глянув на Поттера быстрым взглядом, который изумленно вытирал салфеткой кофту. — Твои братья, — продолжила Грейнджер, обращаясь к другому человеку, — никогда не врут, — она скривила лицо, закатив глаза.

— Пусть и бывает, что они выдумывают что-либо, — старательно принялся защищать семью Рон. — Но в этот раз я уверен в них на сто процентов.

— И почему же? — девушка окончательно потеряла терпение и теперь даже не могла сделать вид, что читала какой-то важный-преважный урок. Она ощущала, как краска приливает к лицу, но уже не из-за стыда. Ее сполна охватила необоснованная ярость. Ведь Уизли говорил чистейшую правду — она действительно целовалась с Малфоем тем днем в коридоре.

Нет, это Драко ее целовал.

— Да потому! — вскипел он. — Я не дурак! И сам вижу, что между вами что-то происходит. К тому же, об этом частенько ходят слухи, — произнес менее громко Рон, наклонившись к подруге. Гарри, который наконец покончил с облитым напитком, преклонился через весь стол, чтобы расслышать каждое слово.

— Вот! — вскинула руку Гермиона, притопнув ногой. — Опять! Слухи. Ты веришь каким-то слухам, а не мне, — тараторила она, цепляясь за последнюю соломинку. Каждое предложение было всем миром для девушки, потому что именно от них зависело все. — Так поступают друзья?

— Что? Это сейчас ты мне говоришь? — сорвался на крик Рон, но опустился на октаву ниже, заметив заинтересованные взгляды на парочке. — О друзьях? О, Гермиона, не в твоем положении так рассуждать. Именно ты отдалилась от нас, и мне приходится верить хоть чему-нибудь, чтобы узнать, что происходит с тобой! — парень стукнул кулаком по столу от досады.

Девушка слегка опустила глаза, понимая, что он абсолютно прав. И на это не найдешь даже крошечного оправдания, которое помогло бы ей в данной ситуации. Больше не оставалось ничего, что смогло бы выгородить ее прямо сейчас.

Гермиона провела взглядом по столам с учениками, словно пытаясь найти в них какую-то помощь. Словно эти неугомонные дети могли подсказать ей хоть что-то.

— Если бы ты хотел... — медленно произносит девушка, уже взвешивая каждое слово, — то интересовался бы, как я и что. Но тебя, видимо, это мало волнует.

Тут уж нервы у Уизли совсем не выдержали, и он со злостью опрокинул рядом стоящий стакан. Он с грохотом упал на стол, разливая содержимое по нему. Красный напиток медленно полился по поверхности, сгущаясь в некоторых местах. Сок пролился на юбку Лаванды, и она подскочила, громко ругаясь.

— Рон! Ты совсем уже? — негодовала гриффиндорка, бросая уничтожающие взгляды на Уизли, который понурился. — Еще раз это повторится, и я, клянусь, убью тебя на месте.

— Прости... — промямлил парень, опустив плечи.

— Не прощаю, — заявила она, подергивая ногой. — Слышать тебя не хочу! — шикнула гриффиндорка в последний раз и побежала из зала, закрывая пальцами пятно.

— Вот видишь... — задумчиво сказала Гермиона, мирно сложив руки на коленях. Она сделала милейшее лицо, которое придавало ей невинность.

— Что "вот видишь"? — зло пробормотал Рон, кидая вопросительно-яростные взгляды на друга, будто именно Гарри был виновен во всем. Но парень решил не замечать настрой Уизли, внимательно слушая девушку.

— А то, — Грейнджер закрыла книгу, словно собралась куда-то уходить. То, что она всегда спешила по делам — привычное дело, и друзья не станут останавливать ее. — Ты совершенно не умеешь обращаться с девушками.

— Что, извини? — с вызовом спросил рыжий, внезапно покосившись на женский пол, сидящий за их столом. Они переговаривались между собой, бросая соблазнительные взгляды на парней, которые могли быть из другого факультета. Некоторые посылали воздушные поцелуи, пока их подруги строчили за них домашнее задание. — По-моему, не тебе судить в этом деле.

— Что значит "не мне"? То есть, по-твоему, я ничего не понимаю в такого рода вопросах? — Гермиона смахнула волосы назад, чтобы лучше видеть друга. Ее терпение сходило на нет, и девушка не могла обуздать свой пыл.

— А ты как думаешь? Будто у тебя когда-либо кто-то был! — закричал Рон, совсем потерявший суть разговора, запутавшись в эмоциях гриффиндорки. Если пару минут назад он еще пытался разгадать ее, то сейчас ему просто все надоело. — Не тебе судить.

— Ах, значит, не мне! — Грейнджер подскочила на месте, ударившись лодыжкой об лавочку. Она тихонько вскрикнула от боли, но лицо моментально приобрело возмущенный вид. — Слушай ты, женский сердцеед! Не смей говорить со мной в таком тоне! И вообще...

Девушка не закончила фразу, потому что прям ей в руки упало письмо. Она отпрянула назад, выронив бумагу от неожиданности. Испепеляя Уизли грозным взглядом, Гермиона подняла с пола упавшую посылку, недовольно разворачивая ее.

Текст написан неаккуратно, явно наспех законченный. Девушка на секунду глянула вниз, разглядев кривую печать, которую ставила ее мать. Сердце мгновенно забилось с возрастающей силой. К голове пошел приток крови, а пальцы уже дрожали. Гриффиндорка медленно присела обратно, забыв обо всем.

Мама никогда не писала криво.

Закрыв на мгновение глаза, девушка принялась за чтение. В некоторых словах не хватало букв, а предложения клонились то вниз, то вверх. Иногда все сбивалось в одно целое, и было очень трудным для прочтения.

"Гермиона,

Случилась беда. Отец поехал в другой город за твоим подарком, как мы и договорились. Но случилась страшная авария, его машина врезалась в чужую. Я не знаю еще точно, что и как произошло, но отец виновен в этой аварии — это точно.

Я в больнице, у отца — критическое положение. Состояние здоровья наихудшее за всю жизнь. Случилась беда с позвоночником. Из-за этого отказали ноги. Он никогда не сможет ходить.

Поездка отменяется. Ты можешь приехать домой на пару дней, если хочешь. Но отец все равно не очнется, так говорят врачи.

Я посчитала нужным отослать тебе подарок. Папа купил его и уже возвращался обратно.

Будь сильной, мама"

* * *

Бег — это, наверное, то, что спасает людей. От посторонних звуков, от ненужных людей. От проблем и боли, которые могут навалиться на тебя в одну минуту и задавить своими же силками. Ты словно летишь в неизвестное пространство, закрываясь в себя. Зарываясь в свои мысли. И полет не лишает тебя трудностей, лишь останавливает их на мгновение. На долю секунды, но и от этого может стать легче. И ты радуешься тому, что хоть какая-то вещь приносит радость.

Длинные волосы развевались на ветру. Мантия тянулась позади, словно огромные крылья. Они могли защитить ее, укрыть своими огромными перьями. В такой опеке нуждался каждый, но не все могли получить ее. А она — могла, но не понимала этого, потому что совсем потеряла голову.

Метр, еще один. Затем километр и еще. Стремительные шаги и углубление вдаль. Закрытие себя для других, но внезапное сближение с природой. Иногда девушка оборачивалась назад, зарываясь лицом в кудри.

Она бежала в глубь леса, касаясь руками деревьев. Ладони были разодранными в кровь, но девушка не чувствовала боли. Ноги ужасно ныли, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Все страдания были строго посаженными внутри ее тела, закрытые под большой замок. Но слезы будто давали им надежду — один малюсенький шаг к выходу, к свободе.

Гермиона останавливается у огромного ствола, прислоняясь спиной к нему. Ступни не выдерживают веса, и тело бесшумно опадает на землю. Оттуда веет холодом, который окутывает ее всю. Пожирает сполна, не желая отпустить. Ветер помогает ему, дуя со всех сторон. Юбка и кофта девушки поднимаются вверх и ложатся обратно на туловище, как красивые бабочки, оседающее на деревья. Холод сковал полураздетую Гермиону. Внутри и снаружи. Мурашки бегали по коже, а зубы стучали друг о друга на весь лес. Но она не замечала ничего, кроме своей боли. Такой неистовой, затмевающей голову. Такой нежеланной и невозможной.

Маленькие снежинки плавно падали на одежду, красиво располагались на руках, ногах и животе. Грациозно украшали ресницы и губы. Маленькая книга с письмом внутри, которую родители собирались подарить ей, лежала рядом. Страницы дрожали под напором ветра, раскачиваясь из стороны в сторону. Беленький снежок словно пытался помочь девушке, как-то приободрить ее. Тона природы успокаивали ее, и Гермиона была благодарна этому. Единственному моменту для уединения. Для того, чтобы побыть одной в окружении ее новых друзей: деревьев, кустов и земли. Пусть это и звучало смешно, но Грейнджер впивалась пальцами в мягкую тропинку, впитывая ее запах. Запах зимы, снега и зверей, что недавно проходили здесь. Гриффиндорка не чувствовала себя одинокой тут — в километрах от школы. В лесу, где тебя поджидали опасности на каждом шагу. Где любой зверь может обернуться смертоносной тварью. Но она ощущала, что находится в своей тарелке. Что именно этот лес напоминал ей ту поляну, на которую она приходила со своими родителями. Где они устраивали пикники, собирали грибы и ягоды. Где веселились и кидали друг в друга листьями. Где маленькая девочка с каштановыми волосами пряталась за широкими ветвями, играя в "Прятки".

Родители...

Слезы уже давно высохли, но они все равно остались в ней. Липкостью на лице, несуществующим запахом. В красных глазах и пересохшем горле от криков и воплей. Она орала, звала на помощь. Но никто не приходил, и девушка углублялась в темноту. Ноги несли еще сильнее, а рот не закрывался от всхлипов. Она не переживала, что может нестись навстречу своей смерти — она была готова. Убить, уничтожить палочкой. Да голыми руками. Только бы перекрыть те мучения, что зарождались в ее сердце.

Какой там Драко, какая учеба? Какие разборки с Роном? По отношению с тем, что произошло с ее отцом, все это было детским лепетом. Который, казалось, был так давно. Все переживания по поводу парней, ее красоты.

Гермиона засмеялась на всю рощу, чувствуя приход новой истерики. Раньше она волновалась из-за неудачных оценок или разборки с друзьями, а сейчас все осталось так далеко, позади. Было ощущение, что до того старого, веселого детства, можно было пройти не одну и не сто миль, но все равно она не смогла бы вернуться в то время. Не смогла бы вернуть время вспять, пробежав миллион километров. Не смогла бы сделать что-либо, что бы этого не произошло...

Хорошо, что друзья потеряли ее далеко сзади. Они застряли где-то на опушке с деревом, что опало и не давало прохода. Но Гермиона пролетела над ним, словно маленькая птичка с красивым оперением. С израненной душою и сердцем. Будто ее подстрелил какой-то охотник, попав в цель. И ничто не смогло бы спасти крошечное животное от гибели. Душевной, эмоциональной.

Длинные ресницы медленно смыкаются, и девушка погружается в страшный, дикий сон. Сон, где она опять бежит вдаль, позабыв о том, что есть в этом мире что-то, кроме ее горя. Что-то, кроме ее мучений и слез. Что-то, о чем ей следовало бы заботиться. Гриффиндорка оставляла все это за спиной, не желая оборачиваться. Не желая хоть один раз взглянуть на свое прошлое. Она покидала его, перемещаясь в новый мир. Мир, где не будет ничего. Лишь легкое заблуждение и удрученность. Быть может, надолго, но Гермиона справится. Сможет жить с этим. Все будет казаться намного проще, чем жить на чертовой земле и знать, что отец может умереть из-за тебя.

Грейнджер резко открывает глаза, по инерции схватив палочку. Она беспокойно вертит головой в разные стороны, пока не находит книгу в метре от себя. Подняв ее к себе, прижимает и гладит пальцами, про себя прося прощение за вчерашнее издевательство. Пару минут Гермиона отходит ото сна, с которым еще долго не может покончить. Он был таким реальным, таким прекрасным. Девушка и вправду подумала, что поднялась в небеса и отпустила проблемы в ее жизни. Что будет просто сидеть на белых облаках и охранять своих родителей, как ангел с длинными крыльями и красивым оперением...

Но все это ложь. Новая затея мозга. Голова будто специально играла на нервах гриффиндорки. Будто показывала — смотри, так для тебя было бы лучше, да. Но ты не получишь ничего из того, что только что появилось в твоей фантазии. Потому что это твоя кара — нести огромный груз за спиной, ни разу не присев на землю. Ни разу не дотронувшись до коры деревьев, не проведя пальцами по траве. Не заговорив с людьми, не присев около них. Одиночество — вот, что ожидало ее, и Гермиона была готова принять все, что угодно, лишь бы только отец пришел в себя. Лишь бы его ноги смогли ходить, а сердце продолжало умерено биться. Лишь бы он снова улыбался и дарил им радость. Смеялся, бегал, ходил на работу. Приносил цветы для мамы и маленькие конфетки для своей девочки с каштановыми волосами.

На шатающихся ногах она поднимается и бредет обратно. Легко было вернуться в школу — тропинка настолько протоптана, что не понятно: почему ее не нашли до сих пор? Почему не забрали в палату к мадам Помфри, посчитав сумасшедшей?

Хотя... Ведь это всего лишь Грейнджер. Никто, наверное, даже и не шелохнулся, чтобы искать ее. Наверное, никто даже не знает, что девушка пропала. Или знает. Но ему просто все равно.

С ватной головой она доходит до главных дверей. Мозги плавятся, создавая впечатление не из лучших. Ощущение, что Гермиона упадет прямо на месте, не покидало ее ни на секунду. Голова кренилась в бок, а колени подкашивались. Руки безвольно свисали по бокам, стуча по костям. Она выглядела, как приведение: уставшие, израненное и почти убитое.

На дворе стоял полдень, когда девушка зашла в свою гостиную. Медленно Гермиона прошла внутрь, падая на диван. Сил совершенно не было, и все, о чем она могла мечтать, — поскорее забыться. Поскорее уйти из этого мира, что бы все закончилось побыстрее.

Она все лежала, пока солнце меняло свое положение. Освещало лес и озеро, дарило легкие лучи ученикам, которые гуляли на улице, веселясь от души. Радуясь снегу осенью. Вопли доносились до ушей девушки, и она снова кричала. Вопила, прислоняя ладони к лицу. У нее не оставалось сил, чтобы закрыть окно. Чтобы закрыть это чертово стекло.

Людской смех раздражал ее с невероятной силой. Как кто-то мог радоваться жизни, когда ей так плохо? Когда она почти умирает от бессилия и своей провинности? Когда она — страдалица в этом идиотском мире.

И как только он устроен? Ты растешь, взрослеешь. Появляются друзья, отношения. Ты строишь свои планы, выстраивая их по кирпичику, и складываешь их постепенно, делая из них дом. Сначала нижнее этажи в начало жизни, а потом — крышу под конец судьбы. Когда уже есть дети, работа. Любящая семья, здоровье и счастье. И ты думаешь, что все неприятности, которые приключается с людьми, — не твоя забота. Что они затронут любого, но тебя обойдут стороной. Что не посмеют причинить тебе боль, забрав родных, работу или счастье. Почему? Да ответа и нет. Лишь твердишь себе простое: "Это же я", успокаивая себя тихим шепотом. Такой легкой отмазкой, не являющейся действительностью. Потому что в один прекрасный день смерть постучится в твою дверь, и неизвестно — придет она за тобой или за твоими близкими. И неизвестно, сколько горя оставит после себя. Просто заберет чье-то тело, не задумываясь о последствиях. Просто оставит страдающих родных оплакивать жертву. Это — ее работа, вот и все.

Как же быстро могут измениться обстоятельства. Еще вчера Гермиона думала о том, как сдать зельеварение и придумать себе отговорку для друзей, а сегодня ее жизнь меняло русло с такой стремительностью, что, казалось, пройдут года, как один день. Маленький, но такой удручающий. Маленький, но приносящий столько боли, что думается: "а не прошла ли неделя, пока я лежал здесь, рыдая над своими ошибками или проблемами?"

Когда приходит закат, в комнату заходит парень. Как всегда, бесшумно и гордо. Со своей коронной осанкой, долгим взглядом и кривой ухмылкой. Он хочет сказать новую язвительную фразу, но обрывается на первом же слове — замечает, что девушке плохо. Она ничком лежит на диване, свернувшись калачиком. Юбка порвана, а кофта скомкана. Губы дрожат, а веки подергиваются, хотя Гермиона спит. Ее руки до крови впились в колени, словно что-то могло разъединить их. Каштановые волосы изрядно потрепались: виднелась разная длина в некоторых местах. Создавалось ощущение, что на девушку напал какой-то дикий зверь, и ей пришлось год скрываться в пещере, потому что остальная стая поджидала ее у входа.

Первая реакция у парня: разбудить. В обычной манере нагрубить, предъявив наказание — она прогуляла дежурство. Но что-то в ее виде останавливает даже такого холодного, как Малфой, человека. Второе, что думает сделать: просто пройти мимо, сделав вид, что не видел ее. Закрыться в своей комнате или пойти в холл, к Забини. Сделав вид, что никакой Грейнджер и ее проблем не существует.

Он так и поступает, повернувшись к двери. Делает пару шагов, но замирает на месте. Бросает короткий взгляд на Гермиону и подходит ближе. Садится около нее, протягивает теплую руку, чтобы вытянуть ее изо сна, но резко отдергивает, не успев дотронуться до кожи. Она была покрыта ссадинами, царапинами и ушибами. Раньше худые руки, стали более широкими. Кожа натянулась и слегка вздулась. Одна щека опухла, и глаз уменьшился.

Драко только сейчас заметил книгу, которую девушка сжимала второй рукой. Гермиона всем телом лежала на ней, словно боялась, что кто-то может отобрать у нее эту ценную вещь. Парень медленно вытягивает книгу в новой обложке. Он почти переложил ее в свои руки, как гриффиндорка резко просыпается и с криком вырывает свой подарок. Будто обезумевший зверь, прижимает ценную вещь к груди и выкидывает руку с палочкой впереди себя. Когда сонные глаза привыкают к свету и различают удивленного Драко, девушка медленно опускает пальцы на живот. Она снова ложится на диван пластом, еще сильнее прижимая книгу.

— Совсем уже с ума сошла? Да?

Совсем не холодный голос, не обвиняющий. Спокойный и слегка равнодушный. В его взгляде можно было прочесть маленькую заинтересованность происходящим, но не более. В этот день слизеринец был настроен положительно. Даже к таким, как Грейнджер.

Девушка промолчала, поджав губы. Она слышала голос где-то вдалеке. В конце длинного тоннеля, через который невозможно расслышать речь. Да ей и не нужно было все это. Какие-то мелкие проблемы ее не волновали. Ни что не могло огорошить Гермиону сильнее, чем то, что ее отец — инвалид. И это, скорее всего, на всю жизнь. И не понятно еще: придет он в себя после комы или нет? И сможет ли его голова работать? Или же головной мозг так же задет из-за спины?

Драко опустил взгляд на пол, где лежало небольшое письмо. Он, хмыкнув, глянул на девушку, которая лежала с приоткрытыми веками. Он медленно приподнял письмо, смотря, не видит ли Грейнджер. Но она пустым взглядом смотрела куда-то прямо. Наверное, на камин.

Костер успокаивал нервы и приводил девушку в состояние транса. Она непрерывно наблюдала за тем, как огоньки прыгают по бревнам. Они плясали в бешеном танце, характеризовавшие ее жизнь: невероятно быстрый темп, который не всегда приводил к хорошим последствиям. Неудачно прыгнешь, и все. Ты умираешь на черном дереве, который поглощает тебя. Да, ты убиваешь его, но и твоя жизнь уходит. Незаметно и очень быстро.

У Гермионы всплыли перед глазами образы маленьких фей, которые перелетали с дерева на дерево. Они были такими маленькими, почти не заметными. Существа дарили радость всем людям, в том числе и ей — бедной гриффиндорке. Грейнджер потянулась рукой к одной ветке, где сидела улыбающаяся фея в голубом платьице, но вместо этого пальцы наткнулись на что-то твердое. Гермиона моментально открыла глаза, отпрянув назад.

Новая волна гнева окатила ее с головой, будто на нее обрушилось ведро, которое висело над головой девушки не один час. Раскачиваясь из стороны в сторону, готовое вылить все содержимое наружу, облив при этом незащищенную Гермиону. И сейчас она кричала и метала за это. За то, что Драко посмел взять ее письмо и прочесть. За то, то его кошмарные глаза бегали по строчкам, адресованным ей. За то, что этот мерзавец влез в ее жизнь. Со злостью, она вырывает бумагу, порвав ее по краям.

— Теперь мы квиты, — спокойно бросает парень, выкинув кусочек листика в камин. — Ты же тоже...

— Как ты посмел?! — вдруг заорала девушка, подскочив на диване. Это было настолько резким движением, что она повалилась обратно. Голова сильно закружилась, и перед глазами появились черные пятна.

— Ты что делаешь? — возмутился Драко, на всякий случай отползая от нее подальше.

Гермиона действительно походила на ненормальную: запутавшиеся волосы, вырванные в некоторых местах; безумные глаза, испепеляемые каждый сантиметр, пуская снопы искр; дрожащие руки и подкашивающиеся колени.

— Зачем ты сделал это? — повторила она, смотря на парня ненавидящим взглядом. Грейнджер не моргала уже пару минут, и Малфоя это очень смущало.

— Что? Прочел?

Он совершенно не напуган, наоборот: в коем роде заинтересован. Не каждый день увидишь, как гриффиндорка теряет контроль над всем и просто поддается внезапному потоку эмоций. К тому же, его немного радовала подобная ситуация — сейчас он был нормальным и уравновешенным. И именно Гермиона раскрывала свои секреты эмоциями и поведением. Именно она открывала парню новые места, на которых можно было надавить при нужных ситуациях.

Драко прочитал письмо от начала до конца. Даже принялся за повторный круг, но эта истеричка заметила нежеланное действие, проявленное со стороны парня. Пусть она и была ненормальной, но Малфой помнил себя в этом состоянии: когда узнал, что его мать на грани смерти. Поэтому осуждать или презирать не мог ни в коем случае. Оставалось только проявить понимание и сочувствие. Помочь словами и успокоить бедную девушку. Так было бы правильно, и смогло бы уравновесить человека. Так сделал бы каждый, не будь он Малфоем.

Какой-то процент его сущности он понимал девушку и сожалел о произошедшем. Но это было настолько мизерным проявлением чувств, скрывающихся за безразличием и насмешкой... он был рад.

Тому, что Гермиона поняла, каково это, когда твое личное читают без спроса. Что поняла, каково это, когда лезут в проблемы, не касающихся других. Когда понимает, что такое знать, что одного из родителей может не стать в одну секунду — пусть только Господь распорядиться. Драко не хотел смерти ее родственникам, не подумайте. Просто легкая нахальная улыбка появилась на лице парня. Ведь мы никогда не поймем страдания других людей, пока не почувствуем то, что испытали они. Пока не окунемся в ледяную воду, в которую сует их жизнь. Такая несправедливая и суровая. Не подкупаемая и безжалостная. Убийственная.

— Прочел, — сказала она дрогнувшем голосом, сильнее прижавшись к подушкам.

— Ну-ну, — задумчиво ответил Драко, прокрутив в руках палочку. Очередного нападения Гермионы желательно остерегаться. Никто же не знает, что взбредет ей в голову снова. — Ты ведь сделала так же.

В здравом рассудке девушка бы согласилась. Но не сейчас. Не тогда, когда отец находится за чертой: жизнь или смерть. И все может решиться в одно мгновение. Не тогда, когда девушка тратила свои часы в пустую, когда могла бы проводить их с отцом или матерью. Не тогда, когда она готова была разрыдаться при любом неправильно обращенном к ней словом или взглядом. Теперь все без исключения гриффиндорка принимала в штыки.

— Зачем ты вообще пришел?

— Зачем? — он хмыкнул. — Я живу тут. И прошел бы мимо, если бы ты не разлеглась на весь диван, как бомж на лавочке.

Гермиона медленно спустилась на подушке, чуть ли не касаясь волосами пола. Ее рука скатилась вниз, но девушка быстро спохватилась, хватая письмо и книгу. Аккуратно положив их вместе, она смотрит на парня.

— Я не просила тебя помогать мне.

Драко долго смотрел в ее карие глаза. Зрачки быстро расширялись и уменьшались, словно придаваемые какому-то гипнозу. На лице застыла странная гримаса: ни то ярость, ни то горе. Но больше всего было заметно отрешенность. Потому что во взгляде не читалось осмысленных речений или планов, которые всегда находились в голове у Гермионы.

— А я что, помогаю?

— Не нуждаюсь в твоей компании. Можешь быть свободным, — проговорила она так холодно, что, казалось, огонь в камине прекратил свое движение. Замер на месте и не шевелится, ожидая, когда Снежная Королева вернет его к жизни.

Девушка поправила волосы и не сдержалась. Из глаз полились теплые, почти горячие, слезы. Они стекали в рот, слегка смягчая горло, что ужасно болело. Глаза закрывались и открывалась, словно все тело ужасно болело. Грудь вздымалась и опускалась. Вся ее сущность предалась огромной боли, и ничто не смогло бы излечить ее. Никакая мазь или лекарство не помогло бы заживить раны, ставшие размером с мужскую ладонь.

— Нет? Не нуждаешься? — Драко почти засмеялся.

Он прекрасно помнил свое состояние: это ужасное чувство, что все выходит из-под твоего контроля. Что все мысли несутся в неизвестность, и ты не можешь их остановить. Что все вокруг раздражает, и ты готов убить это все. Но, говоря по правде, Малфой нуждался в понимающем друге тогда. В том, кто смог бы прийти и успокоить. Пусть на это и ушел бы битый час, но парень бы знал, что есть кто-то, кто любит его в независимости от ситуации. Что в произошедшем виноват не сам парень — просто так сложились обстоятельства. Он просто хотел обнять кого-то и услышать: "Ты не виновен". И, быть может, это успокоило бы слизеринца. Тихий шепот, приятное звучание слов. Но никто не дал это Драко, и он понимал, насколько Гермиона нуждается в этом. Хотя и бежала куда-то, скорее всего. Точно так же, как сделал сам Малфой: скрылся ото всех, не желая видеть никого. Зарываясь в свои мысли, погружаясь в свою проблему с каждой секундой все глубже. Ведь именно тогда, когда ты одинок, есть время, чтобы поразмышлять и подумать. И это убивает изнутри. Сначала больно царапается, о чем-то предупреждая. Затем уже дерет тело, разрывает на части. И тут уж убивает одним выстрелом в висок. Бум, и тебя нет. След простыл.

— Уйди, — хрипит она, тяжело вздыхая.

Девушке так больно и одиноко, что от присутствия парня становится еще хуже. Пустота внутри ее расширялась все сильнее, и Гермионе казалось, что еще чуть-чуть — и живот разорвется на части. Такая зияющая дыра, что смотри внимательнее: раз, и что-то проникнет внутрь. Чьи-то грубые слова, дурные вести. Все теперь ходуном проходило сквозь девушку, и она скручивалась на диване, пытаясь заслонить себя от этого мира.

— Ты же не хочешь этого, — прохладно отзывается Драко, но не спеша поднимается на ноги. Бросает быстрый взгляд на старосту и уходит к себе в комнату.

Гермиона продолжает смотреть на камин, слушая громкий стук каблуков парня. Он отдается в ее голове ужасным грохотом, и девушка мечтает, чтобы он поскорее закончился. Но эта мука продолжается так долго, что Грейнджер кричит в сотый раз за этот день, заслонив уши ладонями. Книга выпадает и опускается на пол, раскрыв страницы.

— Нет! — срывается на ор гриффиндорка.

Она не хотела открывать подарок. Она боялась читать этот текст, боялась вообще прикасаться к ней. И было бы лучше выбросить ее, но Гермиона просто не могла отодвинуть ее хоть на сантиметр от себя. Девушка бросается на пол, как умалишенная, закрывая листы телом. Она свисает головой вниз, пока звук от каблуков продолжает отдаваться в ее голове. Хотя обладатель "музыки" давно замер у лестницы, смотря на сожительницу.

— Хватит! — кричит она, сползая на красивый коврик.

Гермиона совсем одна — в этой огромной башне с открытым окном. Ветер ласкает кожу. Он намного теплее, чем был в лесу, и девушки приятно ощущать его прикосновения. Дуновение слегка успокаивает, возвращая в реальность. И гриффиндорка с радостью бы поддалась этому напору и вернулась бы в свою обычную жизнь: уроки, друзья, дежурства, уроки. Так по кругу, день за днем. И она была бы счастлива и стала ценить каждое мгновение. И перестала бы гоняться за какими-то идеалами — просто жила себе в радости, не забывая о родных. Гермиона смогла бы восстановить утраченное время. Смогла бы возвратить уют в их семью. Но просто не могла. Просто было невозможно больно от того, что случилось с отцом.

— Я ничего и не делаю, психованная, — спокойно произносит Драко, держась рукой за холодную стену.

Он внимательно наблюдал за тем, как девушка лежит на полу. Ее волосы шевелятся, закрывая то шею, то лицо, то плечи. Кажется, что Грейнджер похудела за эти два дня: ключицы выпирали сильнее обычного, лицо уменьшилось в размерах, а ноги стали совсем худыми и маленькими. Она выглядела, как незащищенный ребенок, нуждающийся в помощи. Ясно же, что Гермиона сама не придет в себя после некой потери. Что сама не сможет восстановить себя — для этого понадобиться другой человек.

"Ты — аристократ. Чтобы очистить свою и без того чистейшую кровь, нужно слова доказывать поступками. Если человек нуждается в деньгах — помоги. Покажи остальным, что лишение грошей на тебя никак не повлияет — у тебя итак их предостаточно. Если человек нуждается в твоей помощи — помоги. Даже если потребуются слова — ты докажешь всем, что знаешь, как вести себя в подобных ситуациях. У тебя имеется все нужное для успокоения пострадавшего, и ты — знаешь, как правильно применить все правила и манеры..." — голос матери отчетливо звучал в голове у Драко, и парень быстрым шагом вернулся в центр комнаты.

Он не хотел помогать Гермионе, не собирался это делать. Да и протягивать руку помощи было не в его вкусе. Говоря по правде, он не особо умел это делать. Потому что если кому-то из слизеринцев было плохо душевно, появлялись другие, и Малфою просто не приходилось делать это. Его раздражали слезы других людей, их ненужные истерики и крики. Драко всегда думал, что это пустая трата времени — уходить в себя и нагнетать проблемы. Думал до того времени, как сам не оказался в подобной ситуации. Именно то состояние, что испытывали его сокурсники, пережил он и на себе. Только в его случае никто не пришел на помощь, словно где-то сверху решили отомстить младшему Малфою за то, как насмехался над теми, у кого было горе.

— Эм... — начал парень. — Есть явный плюс.

— Что? — Гермиона подняла заплаканные глаза на старосту.

Только его ей не хватало. Этого дурного голоса и взгляда. Именно сейчас гриффиндорку он не пронизывал на сквозь, не заставлял мурашки бегать по коже. Даже присутствие аристократа никак не волновало девушку. Она сама стала той холодной глыбой, которой был Малфой.

— Ну, ведь отец не умер.

Секунда для того, чтобы схватить подушку и бросить ее с размаху. Чтобы парень пошатнулся на ногах, наткнувшись на стол. Который впоследствии опрокидывается, и на полу оказываются миллионы осколков с разорванными книгами. Со стеклами, которые долетают до голых ног девушки и крепко впиваются.

— Ты дура, что ли?

Гермиона со злостью выдирает два осколка из лодыжек, проскрипев зубами. Пятна крови появились на пальцах, но девушка лишь сильнее прижала к себе подарок, кладя голову обратно на ковер.

— Ты не смеешь разговаривать о моем отце. Никогда. Ты понял меня?

Парень усмехнулся, взяв палочку покрепче. Произнеся заклинания, он восстановил столик и стеклянную вазу, которая до этого красовалась на нем. "Заживляет" книги, прикрепляя страницы. Но некоторые все же угодили в камин и теперь безжалостно сгорали там дотла.

— Ты же посмела говорить о моей матери. Так что не стоит здесь условия ставить, — ответил Драко, закончив с починкой гостиной.

Голубые тона больше не успокаивали ее, а лишь нагнетали обстановку. Гермиона вспомнила, что темно-голубой — это любимый цвет ее отца. Влажные глаза потратили еще тонну слез, которые разрезали ее щеки. Попадали в рот, и девушка почти захлебывалась от них, глотая против своей воли. Ее организм еще никогда не терял столько воды и соли, так что ощущение слабости с каждой минутой наваливалось на нее с новой силой. Давило на голову, уменьшая ее размерах. Еще чуть-чуть, и Гермиону сдует тем ветром из окна, как крошечную птичку с красивым оперением.

Она закрыла лицо руками, лишь бы не видеть эту комнату цвета неба. Цвета моря, который опять напоминал ей о родителях. Как они ходили по берегу, как бросались с отцом песком друг в друга. Как затем бежали в соленную воду, чтобы смыть с себя теплые ракушки. И затащить маму в холодное море, пока та будет кричать и ругаться, что не хочет еще окунаться.

Воспоминание о том, как отец учил ее плавать, врезалось в голову девушки. Стоял теплый день, и они впервые поехали на море. Честно говоря, Гермиона не могла припомнить, где именно это было, но главное все же осталось — там был отец. Он держал девочку большими руками, пронося над голубой водой. Она барахталась и смеялась, еле касаясь телом моря. Медленно мужчина отпускает ребенка, и девчушка начинает быстро грести руками и ногами, пытаясь удержатся на плаву. И — о, чудо — у нее выходит достаточно быстро. Потому что через неделю, когда они покидают белый пляж и зеленые пальмы, Гермиона уже может проплыть метров десять без поддержки отца.

— Мне так плохо... — вдруг произносит она. Скорее себе, чем Драко, но тот все слышит и думает, что это адресовано ему.

Впервые в жизни Малфой понимал второго главного старосту. Не дело объединяет людей, а общее горе. Кто, как ни он, мог знать, что такое пережить подобное? Когда сидишь без дела и знаешь, что ничем не поможешь своему родному. Но Гермионе было еще хуже, наверное. Из письма парень понял, что девушка попросила подарок, и отец попал в аварию, когда поехал за ним или уже возвращался. Соответственно, гриффиндорка испытывала сильнейшее чувство вины, а у Драко этого не было. Ведь не он виновен в том, что яд проник в организм Нарциссы. И все же... девушка слишком сильно убивалась из-за происшествия.

— Говоря по правде, я не знаю, что делать в подобных случаях, — бросает тот и приближается на один шаг ближе. Парень садится около нее, смотря в пустые глаза.

Девушка пару раз моргает, словно только что вспомнив, что не одна в башне. Она хмурится, не понимая, кто сидит перед ней. Когда голова наконец вспомнила человека, Гермиона говорит:

— Ты все равно не поможешь мне. Никто не сможет сделать этого. Но ты — особенно.

— Почему это? — удивляется парень, приподняв брови.

— Потому что ты никогда не переживал то, что чувствую я, — Грейнджер ткнула пальцем в грудь и ощутила боль от этого жеста. Даже легкое прикосновение расширяло дыру в ее теле сильнее.

— Я не понимаю? Ты что, серьезно сейчас? Вообще-то, хочу напомнить тебе: моя мать умирает. И, в отличии от твоего отца, ей осталось жить недолго, — почти обвиняющее ответил Драко, сложив руки на груди.

Даже сейчас они были разными. Она лежала, свернувшись в калачик, а он восседал с ровной спиной, будто царь. Она готова была разрыдаться от любого слова, а он сам делал эти грубые предложения. Она сжимала книгу в руках, думая, что это — самое важное в ее жизни, ее подарок; а он и не думал, что может быть что-то лучше и ценнее, чем он сам.

— Пусть так, — безразлично соглашается девушка, продолжая, — но ты не виновен. А я — только я и никто другой — заказала этот дурной подарок. Я сделала своего отца инвалидом, понимаешь? — ее голос задрожал, как натянутая струна. В горле появился ком, и оно заболело с новой силой. — Я виновата! Понимаешь?! — девушка сорвалась на крик, наконец отбросив книгу от себя. — Если бы не я и мои невероятные замашки на эту жизнь, все было бы хорошо! Сейчас бы родители сидели у бабушки в Швейцарии и ждали меня! Понимаешь?! Господи... — она приподнялась на локтях, принимая сидячее положение. Только сейчас до Гермионы дошла одна мысль. — А что, если бабушка... если бабушка не сможет пережить эту аварию. У нее слабое сердце, очень слабое. И она может так переживать за сына, что сердце может не выдержать и... — безумная гримаса застыла на лице Грейнджер, и она испуганно глядела на Драко. — Такое ведь может быть?

Она отчаянно хотела услышать от парня: "Нет. Бабушка сильная и переживет". Так хотела поверить в это, что почти умоляюще смотрела в серые глаза. Почти просила в голове, чтобы он сказал именно это. Но он кивает головой, тихо проговаривая:

— Может.

Гермиона подскакивает на ногах, возвышаясь над парнем, как гора. Она испепеляюще смотрела на него, сжигая на месте. Теперь именно девушка убивала его на месте такими жестокими глазами, выгнутой линии губ и рук, расставленных по бокам.

Драко знал, что в Грейнджер боролись разные эмоции ранее: то она его не любит, даже ненавидит, затем испытывает легкую симпатию. И снова не любит, а потом смотрит на каждом уроке, пытаясь скрыть это. И ненавидит. И каждый день в ее голове не могла появиться одна четкая мысль, что же все-таки Гермиона испытывает по отношению к парню. Но сейчас все было по-другому. Девушка готова была разорвать его на месте. И не из-за личной обиды или каких-то причин в ее сознании. Лишь из-за неправильно сказанных слов. Неправильного взгляда, адресованного ей. Точно так же, когда она пришла к Малфою. Говори девушка в другом тоне, с другими эмоциями, реакция была бы иной. Но, когда ты в таком состоянии, любое замешательство со стороны человека, любая провинность воспринимается, как ужас. Как истинная несправедливость, которую немедленно нужно исправить.

— Как твой поганый рот вообще может говорить такие вещи? Кто тебя вообще просит? Кто?!

Гермиона закричала, ударив руками в грудь. Надеясь, что так боль сможет уйти. Но ничего, конечно же, не произошло. Только тоска пришла и привела с собой своих друзей — слез. Девушка заплакала, подбегая к книге. Схватив ее на руки, гриффиндорка разорвала листы на маленькие бумажки, забрасывая в камин. Она все рвала и рвала страницы, ругаясь на подарок.

— Это ты виновата, идиотская книга! Ты!

Когда не осталось живого места от литературы, Гермиона осела на пол, закрываясь руками. Она прижала колени к груди, тяжело всхлипывая. Мокрое лицо было опухшим, глаза красными, а губы дрожали.

— Не стоило этого делать, — подумав, сказал Малфой. — Все-таки отец попал в аварию, когда ехал за этой книгой. Значит, хотел подарить ее дочке, потому что пришлось направиться в другой город.

— Закрой свою пасть! — крикнула в ответ Гермиона и снова поднялась.

* * *

Горгулья молчаливо смотрела на девушку, что посмела ее потревожить. В коридоре иногда шастали другие ученики, но их было очень мало, и Гермиона не обращала на них внимания. Она стучала руками и ногами по статуе, требуя, чтобы она впустила ее немедленно. Отсутствие пароля не волновало девушку. Да и горгулью, в принципе, тоже. Та лишь грозно глядела на ученицу, не пуская к директору. Она не поддавалась никаким уговорам: ни тому, что Гермиона нуждается в профессоре, ни тому, что случилось с ее отцом. Гриффиндорка даже попыталась пригрозить статуе, но та почему-то не испугалась и не пропустила наверх.

Девушка осела на пол, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Ей нужно было поговорить с Дамблдором, чтобы тот отпустил ее на пару дней домой. Гермионе ужасно хотелось увидеть отца, сжать его руку и попросить прощения. Хотелось сказать, что все будет хорошо, потому что его вылечат. И еще одно — девушка отчаянно надеялась, что профессор сможет излечить ее отца. Пусть на это уйдет много лекарств из школы, но ее отец сможет снова ходить. Потому что городские врачи не помогут — тут уж и сомневаться нечего. А магия — это то, что нужно было.

Взяв себя в руки, Гермиона почувствовала, что немного приходит в себя. План созрел в ее голове и, собравшись, она поспешила по бесконечным ступенькам к другому профессору.

В ее голове крутились действия вчерашнего и сегодняшнего утра. Да уж, проблема с отцом дала о себе знать: почти на целый день Грейнджер полностью отключилась и действовала каким-то животным рефлексам. Вместо того, что бы немедленно поехать к отцу, поддержать мать, позвонить бабушке из дому, она понеслась в лес, убегая от друзей и проблем. Ее волновало лишь то, что больно Гермионе. И совершенно забыла, как там матери, которая сейчас, наверное, сидит около койки мужа и плачет горькими слезами.

Огромный груз вины еще сильнее стал давить на спину девушки. "Спокойно, соберись. Сейчас же!" — приказывала она себе, пробегая по коридорам школы. Картины возмущенно смотрели на нее, потому что Гермиона позволила себе вечером разбудить их. Но девушка не смотрела в их сторону даже секунды. Перед ее глазами четко застыл образ того, как ее матери сейчас тяжело.

Добежав до нужной двери, без стука отворяет ее. Профессор сидит в своей черной мантии, перебирая бумаги. Как всегда, около нее лежит перо и он что-то быстро строчит. МакГонагалл удивленно смотрит на ученицу, проводя взгляд снизу вверх. Она снимает очки, устало спросив:

— Мисс Грейнджер? Вы решили прийти в школу? Ваши друзья обыскались вас.

— Я была в гостиной, — перебила ее Гермиона, без разрешения присаживаясь на ближайший стул. Профессор выгнула линию губ, внимательно наблюдая за поведением старосты. — У меня проблема, профессор.

— Я вас слушаю.

Девушка без промедлений поведала о письме и отце, не рассказывая в красках. Она так же опустила тот момент, что сама попросила родителей купить эту книгу и то, что Гермиона провела ночь в лесу, а весь следующий день таскалась по школе, будто приведение. Ну, и про горгулью так же решила забыть.

— И мне нужно увидеть отца. Мне нужно домой хоть на пару дней, — умоляюще проговорила девушка. Конечно же, в таких просьбах не отказывают. Особенно в такой ситуации.

— Конечно, мисс Грейнджер, — мягко ответила Минерва. Она махнула палочкой, и перо перестало писать на листе. — Мы сейчас же двинемся к директору.

Весь путь они шли молча. Гермиона ощущала холод, бегающий по ее спине, и закрывала глаза. В ее голове крутилась лишь одна мысль — поскорее увидеть больного отца. Посмотреть в его уставшие глаза и прочесть в них любовь. Заметить легкую улыбку, которая всегда смеялась в любой ситуации. Поговорить с матерью, успокоить ее. Ведь поддержка дочери — это то, в чем нуждалась мать. И девушка чуть ли не прыгала на месте, думая, что поможет ей. Но внезапно поднятое настроение быстро развеялось, когда они подошли к знакомой горгулье. Гермиона вдруг поняла: виновата она. А что, если отец не захочет ее видеть? Что, если мать обвинит в случившемся? И вообще откажется от такой ужасной дочери? Что, если состояние отца уже ухудшилось, а с ее появлением все пойдет наперекосяк?

Девушка замерла перед ступеньками, открывшимися для входа в кабинет. Неуверенными шагами она ступила на них, поджидая декана. Плавно они поднялись вверх, ступая на порог красивого и, в тоже время, странного кабинета. Добродушный старец сидел за столом, встретив их тревожной улыбкой.

— Что-то случилось, Минерва?

Дальше девушка отключилась. Не слышала пересказа МакКогнагалл, сочувственных слов. Не видела, как они договариваются о том, как переправить девушку в другую часть мира. Она думала только о том, что ее не рады видеть дома. Что ей не следует ехать туда. Что было глупой ошибкой — прийти к МакГонагалл. Потому что груз ответственности навалился на нее снова.

— Нет... — пробормотала она. — Я не хочу... — медленно проговорила девушка, поднимая глаза на Дамблдора. — Я не поеду.

— Простите, мисс Грейнджер? — Минерва удивленно застыла около стола директора, опираясь рукой о стену.

Маленькая птичка перелетала на руку к Гермионе, клювом уткнувшись в волосы. Животное пару секунду сидело без движения, но затем холодные слезы полились из глаз. Они капали на расцарапанные руки и не зажившие ноги. Раны затягивало, и зуд постепенно пропадал. Девушка ощутила облегчение во всем теле, и легкий вздох вырвался из ее уст.

— Спасибо, — девушка слегка улыбнулась, поглаживая Феникса по крыльям. — Профессор Дамблдор, — гриффиндорка в миг посерьезнела, наклоняя голову в сторону. — Я... мне тяжело, — Гермиона сомкнула губы, еле сдерживаясь слез. Расплакаться в кабинете у директора — не лучшая перспектива.

— Мисс Грейнджер... — ласково позвал ученицу Дамблдор, протягивая стакан с каким-то напитком. — Присядьте и попробуйте эту настойку. Очень успокаивает. В свои годы, когда времена были не лучшими, бывало по пять кружек выпивал, — усмехнулся добродушной улыбкой он.

Девушка приняла чашу с благодарностью кивнув головой. Жест получился не таким спокойным, как ей хотелось бы, потому что волосы выбились из-за ушей, падая на глаза, и Гермиона смахнула их. И, конечно же, содержимое чаши слегка вылилось, но гриффиндорка сделала вид, что этого не было, сжав зубы от боли — уж больно горячим был отвар. Девушка подносит к губам теплую жидкость и пьет, прикрыв глаза. Действительно — помогает, и очень сильно. Тело приятно согревает чай, обволакивая горло. Боль быстро проходит, и Гермионе становится немного легче, не считая того, что зияющую дыру в ее теле никакой отвар не закроет.

— Я знаю, это против правил, — сказала девушка, выпив почти половину предлагаемого напитка, — но... ведь исключения можно делать, так?

Профессор Дамблдор внимательно смотрел на девушку, нахмурив брови. Белая борода свисала вниз, раскачиваясь при каждом его шаге. Старец шагал по кабинету, сложив руки впереди. В его голове крутились какие-то мысли. И Гермионе оставалось надеяться, что они направлены на то, как спасти ее отца.

— Продолжайте, — ответила Минерва, которая продолжала стоять у стола, словно статуя.

— И... мой отец, он... наверное, не сможет никогда больше в жизни ходить, — ком вернулся в горло, и Грейнджер сделала еще глоток, боясь сломаться на месте. — Врачи обычные не помогут, я знаю, в каком состоянии медицина сейчас, — говорила девушка, сжимая пальцами кружку. Она была еще теплой и согревала порядочно замерзшие руки. Оставалось непонятным, как девушка до сих пор не заболела, проведя столько времени на улицы без куртки и теплых вещей. — Поэтому я прошу помощи у вас. — Дамблдор понимающе кивнул головой раз, затем еще один и остановился, готовый что-либо сказать, но девушка сделала это быстрее его. — Если бы врачи — маги могли помочь одному магглу, ничего бы не случилось. Вылечить единственного маггла.

Гермиона понимала, что жалобная фраза не заставит этих двоих пойти против правил, закрыв глаза, но она просто не могла придумать какое-либо убеждение. Умные мысли и планы застряли сегодня не в ее голове.

— Мисс Грейнджер, я бы очень хотел, чтобы ваш отец восстановился, но не могу ничего поделать. Главный закон для волшебников — нельзя помогать магглам с медициной, материальной помощью и так далее. Мы живем в одном мире, но жизни у нас разные. Их нельзя переплетать ни при каких условиях. Да, это весьма жестко по отношению к народу, который не знает о магии, потому что они бы имели все, что есть у нас: здоровье, деньги и многие другие преимущества. Но законы придумали давно, и мы не смеем нарушать их.

Холод пробежал по ее спине. Ненависть к профессорам, злость на тех, кто придумывал законы, и злоба на себя саму просто заполнила все нутро девушки. От отчаяния хотелось полезть на стену и перевернуть этот чертов кабинет с ног на голову. Но Гермиона лишь коротко кивнула и отставила чашу на столик. Погладив птицу напоследок, гриффиндорка зашагала прочь кабинета.

— Простите еще раз, мисс Грейнджер. Если вам понадобится какая-либо помощь — обращайтесь, я... — но девушки уже и след простыл.

Она медленно шла по коридором, теперь уже внимательно рассматривая картины. Кто-то из этих людей мог придумать дурной закон о том, что помощь магглам воспрещается. И теперь из-за этого отец страдает. Из-за жадности к магии, деньгам. Из-за предрассудков и всей дури, что сидела в голове у первых колдунов.

"Твари, — проносилось у девушки в голове. — Как можно так поступать с простыми людьми?"

Обвиняя всех и все, Гермиона никакая добралась до своей башни. Она через силу поднималась по многочисленным ступенькам — силы совсем иссякли, и Грейнджер еле переплетала худыми ножками. Только сейчас она поняла, насколько грязная: спутанные волосы в листьях, земле; порванные и запачканные юбка с кофтой; руки и ноги черные, а в некоторых местах есть занозы.

"Пришло время привести себя в порядок".

Гермиона решительно направилась в душ и простояла там, наверное, целый час. Смывала всю грязь, прилипшую к ней намертво. Мыла голову, боясь, как бы там не завелись нежданные гости. Душилась пряными духами, а затем подстригала волосы под нужную длину. Сейчас они заканчивали на уровне плечей, и девушке даже понравилась новая прическа.

Словно вылечив тело, Гермиона почувствовала некоторое облегчение. Будто она сбросила килограмм десять лишнего веса. Теперь, здоровой и чистой, гриффиндорка могла более осмысленно принимать какие-либо решения. Только не понятно: надолго ли эта решительность и настроенность? Потому что, стоило ей сесть за столом, чтобы написать ответное письмо, как новый поток слез снова полился из ее глаз.

* * *

Высокая стройная фигура мужчины размерено шагала вперед. Длинные платиновые волосы струились по тонким плечам, закрывая спину. Лицо было идеально выбрито без единой царапинки. Бледная, словно фарфор, кожа выделялась на фоне черной одежды. Стальные глаза, в которых отражался блеск серебра, глядели вперед, не замечая ничего вокруг. Лицо оставалось непроницаемым и холодным, а движения — правильными и изящными. Длинная мантия развевалась сзади, то и дело путаясь под ногами. За каменным выражением лица Люциуса и твердым взглядом серых глаз скрывалось беспокойство. Ведь стать пожирателем смерти в шестнадцать лет — большое испытание. Драко будет уже не просто мальчиком, а хладнокровной убийцей.

Ему придется таким стать.

Уже не будет ни детских радостей, ни поблажек, ни ошибок, посмеявшись над которыми, можно будет сказать: "Я же еще ребенок". Сын вынужден будет смириться с тем, что теперь его жизнь в руках Темного лорда. И если Малфой не справится, то будет мертв. Но Люциус правильно воспитал парня. Мальчик сильный и жестокий, чистокровный с четкой целью, что ожидает его в будущем. Он был таким, каким должен стать.

Однако, едкий страх отравлял сознание мужчины, поселяя в его голове сомнения. А если мальчишка не справится? Что, если Драко слишком мягок? Что, если детская психика еще не устоялась, и старший Малфой переоценил сына?

Через какое-то время, он посмотрит в глаза Драко, такие же чистые, какие были раньше у его матери. Немного раскосые, обрамленные густыми ресницами, с легким блеском. Люциусу прийдется сказать правду, сказать Драко, что время настало. Теперь он — один из них, хочет парень этого или нет.

* * *

Впервые в жизни Драко не скрывал своей усталости. Под глазами красовались огромные синяки, кожа была бледной с зеленоватым оттенком, а глаза мутными. Он не спал ни одной чертовой секунды этой ночи. Он мучился, убивался, переворачивался с боку на бок. Метался по комнате, разбрасывая газеты и книги. Вновь и вновь. Теперь во снах Драко появилась она. В своей привычной манере.

Девушку пытали, резали на части, убивали. Выкачивали из нее все, до последнего всхлипа, до последней капли крови. И парню приходилось смотреть на это откуда-то издалека. Будто ему снова показывали: ты — никто и ничего сделать не можешь. Это было безумием. Драко был безумцем.

Слизеринцу это напоминало кошмары с матерью. Кошмары, в которых он также стоял в сторонке, наблюдая за изощренным убийством. Ему можно было делать все: уйти, кричать, плакать, бить по стеклу. Все, кроме того, что спасти мать или девушку. И это было его личным ужасом, от которого теперь никто не защищал.

Его так же настораживал тот факт, что ему снились кошмары, когда Нарциссе было плохо. Они будто предвещали что-то плохое. Что-то, что двигалось на миссис Малфой смертельным обручем. Значит, эти сны могли указывать на плохое будущее у Грейнджер?

Гермиона — беззащитная, беспомощная, слабая, рыдающая перед ним, такая хрупкая, словно тончайшее стекло. Задачей парня было не дать ему разбиться. Одно прикосновение, и она разлетится на миллионы острых, как бритва, осколков, врежется в каждую часть его тела. И будет мучить, разрывать изнутри, до того, как Драко проснется. До того, как будет судорожно метаться по кровати, смахивая слезы, борясь с подступающей к горлу тошнотой.

Затем он поднимется, шатаясь из стороны в сторону, держась за стены, что ходят ходуном из-за адской головной боли. Она заполняла каждую клеточку, не давая соображать. Мысли стягивались в один тугой пучок, который уже было непосильно распутать шестнадцатилетнему парню.

Дрожа от озноба, стирая капельки пота со лба, Малфой подойдет к соседней двери, приоткроет ее... Прижавшись к дереву, услышит тихие всхлипы, сбившееся дыхание. От этого станет легче, но всего на секунду, пока Драко не поймет, что реальность не так уж и сильно отличается ото сна. Наяву она так же страдает, пусть не физически, но морально. Каждый день, обливая подушку горячими слезами, отчаиваясь от боли, Гермиона теряет саму себя. Такую привычно спокойную и смышленую. Тихую, скромную и умную. В голове у которой каждый день расписан по часам от А до Я.

А Малфой… он оставался прежним. Ничто в мире не способно разрушить те крепкие и высокие стены, которые он возводил вместе с отцом. Непроходимые, нерушимые и широкие. Но рядом с девушкой ему приходилось играть, чтобы выглядеть, как обычно. Лишь для того, чтобы она не различила его эмоций, не увидела истины, которую он так отчаянно скрывал. Гермиона могла заглянуть в его душу. Она знала, каким Драко может быть. Жизнь — это игра, и показывая себя таким, какой ты есть на самом деле, ты ощущаешь себя незащищенным, почти что голым.

Как же сложно было держаться рядом с гриффиндоркой и не снимать с лица холодную мину, злобный оскал. Как было невыносимо тяжело раздавливать ее раз за разом, превращать мечты в прах. И, честно говоря, Малфой понимал, что каждая секунда, проведенная с Гермионой, делает парня слабым. Ребенком, у которого забирают конструктор, выстраиваемый много лет. Оставался вопрос: «почему она?». Нет, ни Пэнси, ни Астория не вызывали в нем то, что пробуждала эта грязнокровка. Тот разноцветный ураган эмоций, настолько мощный и всепоглощающий.

Драко ненавидел человеческую натуру в целом. Он не понимал, зачем ему чувства, зачем лишний раз страдать? Переживать за кого-то, заботиться? Разве не проще было бы ничего не чувствовать и делать то, что нужно, не задумываясь о других?

Интересно, на что пошел Темный лорд ради власти? Могло ли его сердце испытывать любовь, радость, горе? Или же у него в груди дыра? Просто черная, гноящаяся дыра, которая становится больше с каждым годом. Хотел ли Драко такой же участи? Наверное, нет. Но парень проклинал то, что Грейнджер делала с ним. Он — Драко Малфой, угнетающий всех, кто слабее его, живущий ради денег и своей выгоды, а не ради других. Но было ли это настоящим? Или же просто стереотипы, подкинутые отцом в красивой упаковочной коробочке? И нужно было подметить то, что сам Люциус любил. Пусть не так горячо, как пишут в книгах, но любил...

В конце концов, ничего уже не изменить. Драко вылепил отец. Всю эту ледяную глыбу от начала и до конца. Каждый взгляд, каждая привычка, даже интонация была воспитана Люциусом. Малфой никогда не выбирал, где ему быть, кем стать, в каком обществе находится и что в нем делать. Этот выбор сделали родители, еще задолго до его рождения. И не ему рассуждать было ли это правильно или абсурдно. Драко жил в таком мире, где любая оплошность могла стоить жизни. А отец справился со всем этим, смог дать своей семье неприкосновенность и богатство. Но вся эта идиллия могла расколоться в один миг.

Бах.

Один неверный поступок, и рука Волан-де-Морта не дрогнет перед тем, как произнести убийственное заклятие.

Драко перевел взгляд на Блейза. Тот сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Бежевая рубашка выбилась из-под черных брюк, а зеленый галстук оттенял костюм. В руке был продолговатый стакан, наполненный какой-то жидкостью.

Они сидели так больше часа около камина, в котором бегал огонь. Просто погрузились в свои мысли, которые тяжелым облаком повисли над обоими, не зная, что сказать. Периодически, парни поглядывали друг на друга, пытаясь прочесть мысли другого. Кажется, Забини понимал, понимал все. Он больше не задавал ненужных вопросов, не требовал объяснений. Он был тем, в ком сейчас нуждался Малфой. Человеком, который не норовит залезть тебе в душу и выковырять содержимое на поверхность. А потом ходить по школе и показывать все на золотой тарелочке. Забини был другом, что понимает с полуслова. Этого так не хватало — иметь того, кому доверяешь, в ком уверен. Блейз был воплощением всех лучших мужских качеств: он был храбр, в отличие от Драко; не назойлив, в меру высокомерен, умен не по годам и красив. Слизеринец всегда мыслил трезво и благоразумно, а этого бы сейчас Малфою, ой, как не помешало.

Вот опять. Карие глаза Забини задумчиво уставились на Драко. Он просто смотрел, поглощая напиток, как бы говоря: «Я здесь». И на душе сразу становилось спокойней, а парень расслабленно растягивался на кресле. Но докучающие образы не уходили ни на секунду. Малфой прикрывает веки, и вот: покрасневшее лицо, по которому ручьями текут слезы, каштановые волосы, что сбились в клочья, ее полный боли голос, дрожащие конечности.

Парень резко открывает глаза, положив руку на пульсирующий висок. Судорожный вдох, и шум колотящегося сердца, которое, в отличие от сердца Темного лорда, пульсировало, сокращаясь каждую секунду. Сердце, покрытое толстой коркой льда, которая со временем проползла глубоко внутрь, вычеркивая из жизни Малфоя самое главное.

Словно сквозь тысячу километров он услышал кошачью походку профессора Снейпа. Даже такой тихий звук, как треск пламени в камине и чьи-то шаги, действовали на нервы.

Ему хотелось тишины.

Такой умиротворенной, мертвой тишины. Скрипучей, давящей на голову. Без постороннего шума и людей. Просто отдохнуть, побыть наедине с собой, разобраться во всей этой несуразице.

Расслабится. Отдохнуть. Поспать.

— Мистер Малфой, — раздался отстраненный голос Северуса, в котором слышатся хриплые нотки, — не могли бы вы пройти со мной?

"Нет, не могу. Оставьте меня в покое, я устал. Устал от этого дерьма."

Сдержанный кивок и обеспокоенный взгляд Блейза. Драко распрямил плечи, поднимая голову настолько высоко, насколько он был сейчас способен. Стук каблуков отзывался эхом по темному коридору. Привычно ровная спина Северуса была некрасиво сгорблена, а руки безвольно болтались около тела. Мужчина был пропитан напряжением, которое тут же передалось и Драко.

Полумрак, царивший в замке, давил на психику, словно глумясь над парнем. Сквозняк то и дело проскальзывал сквозь старые деревянные окна, обжигая кожу.

— Куда мы идем, профессор? — спросил Драко, сжав кулаки.

Он не любил находиться в неведении. Парень всегда должен быть в курсе всего происходящего до самых мелочей. А сейчас он шел, не понятно куда и зачем.

— Терпение, мистер Малфой. Терпение, — выдавил мужчина, делая поворот вправо.

Что-то внутри трепетало, предчувствуя беду. Слизеринец ощутил тяжесть в ногах, хотелось развернуться, убежать, но не делать еще один шаг вперед.

Завернув за ближайший угол, они остановились напротив искусно кованой двери. Она была покрыта всевозможными узорами с устрашающим сюжетом. Малфой залюбовался такой тонкой работой, которая очень напоминала ему мебель в родном Меноре.

Он так скучал по дому, по родным стенам, по матери. Замок был местом, где хранились самые теплые и самые жуткие воспоминания. Малфой до сих пор помнил, как будучи маленьким, мучался от бессонницы, слыша звуки, доносящиеся из подземелий. Это было место, где Драко было страшно и спокойно одновременно.

Северус остановился, указывая вперед. Драко нервно сглотнул, чувствуя, как по виску стекает капелька пота. Сжав зубы, он положил ладонь на металлическую ручку. Сделав глубокий вдох, Малфой нажал на нее, и та послушно отворилась.

Среднего размера комната была отделана черным деревом. По виду — очень редким. В самом центре стоял огромный комод высотой почти до потолка. Пол был потертым, а гардины надо было бы постирать еще лет сто назад. В воздухе ощущался запах сырости и затхлости.

Спиной к слизеринцу стоял человек, облаченный в роскошную, черную мантию, доходящую до самого пола. Его идеальные серебристые волосы гладкими волнами спадали на ровную спину.

Люциус Малфой повернул свое острое лицо к побледневшему сыну. Мужчина медленно подошел к Драко, положив руку на его плечо. Отец был, как никогда серьезным и устрашающим. На щеках проступили красные пятна, которые свидетельствовали о сильном волнении.

— Драко... — протянул Люциус, холодно смотря на сына.

Парень почувствовал, как трясутся поджилки, а сердце отбивает бешеный ритм. Первой мыслью было то, что его самый большой страх стал явью.

Нарцисса. Его мать.

Не может быть! Этого просто не может быть! Юноша не хотел верить в то, что она... Нет, он не может произнести это вслух. Не с Драко. Не с его семьей. Эта женщина для него всё, и никто никогда не сможет отнять ее у него. Ни болезнь, ни кинжал, ни чья-то палочка или яд. Хотя, Драко прекрасно знал, что смерти не избежать никому, даже таким людям, как Малфои. Он почувствовал, как губы начинают дрожать, не в силах выговорить ни слова, а ноющая боль в груди перерастает в агонию. Но слабая надежда мерцала в сердце. А вдруг Люциус пришел не за этим? Может быть, просто, навестить сына? Но в это "просто" верилось слабо, считая то, что за пять лет обучения он повидаться с сыном просто так не приезжал.

— Драко, — повторил отец, прочистив горло, — ты ведь знаешь, что настали тяжелые времена. Темному лорду понадобится каждый, без исключения. Он выбрал тебя, сынок.

Парень непонимающе уставился на Люциуса, чувствуя, как душа уходит в пятки. Он пришел сюда не для того, чтобы сообщить, как себя чувствует Нарцисса. Отец здесь для того, чтобы сказать, что настало время для обряда.

Резкий всплеск адреналина ударил в голову, убрав усталость. Страх, смешавшийся с ужасом, проникал в кровь, растекался по венам, отравляя Малфоя. Все это время слизеренец считал, что у него есть время. Год, два, неважно… Драко успокаивал тот факт, что есть время. Такое бесконечное и долгое. А сейчас его нет. Каждая секунда приближала к неминуемому. Он станет пожирателем смерти.

Это значит, что Малфою придется убивать. И неважно, кто это будет: эльф, грязнокровка или чистокровный маг. Он будет вынужден взять палочку в руку и произнести: «Авада Кедавра!». Два решающих слова, двенадцать букв. И свет в глазах жертвы потухнет, что будет на его совести. Одно дело — бездумно угрожать, а другое — лишить кого-то жизни. Лишить человека будущего ради своего собственного. И самое ужасное — придется с этим мириться, принимая, как что-то должное. Смотреть в глаза тем, чьих любимых ты лишил права на существование. Ложиться спать с осознанием того, что твои руки по локти в крови, с осознанием того, что ты сам заслуживаешь самой худшей смерти.

Драко был просто ужасным человеком с темным сердцем, но не убийцей. Он был подлым, высокомерным эгоистом, но то, что делают пожиратели смерти... то, что для них значит человеческая жизнь. Да, люди учатся убивать, но поступки, на которые они пошли, остаются навсегда. Тьма не полностью проглотила Малфоя, оставив в его сердце способность чувствовать что-то светлое. Но убив человека, он убьет и добро внутри себя.

— Это значит... — прошептал слизеринец с дрожью в голосе, со слезами на глазах.

Откашлявшись и смахнув влагу, Малфой посмотрел прямо в глаза отца, такие до боли знакомые, которые могли утешить и напугать. Сколько раз он смотрел в этот серый океан, пытаясь понять его эмоции, прочитать там хоть что-то. Сколько раз Драко мечтал услышать одобрение отца, гордость. Но получал лишь пронизывающий холод, бесцветный и убивающий. Так было и сейчас. Хотелось обнять кого-то, хорошенько выплакаться, покричать в подушку, срывая голос, разбить руки в кровь. Сказать, как Драко страшно, какой леденящий ужас поглотил его душу. Но снова был лишь только холод, жгучий, серый холод.

— Когда? — на этот раз, голос звучал ровнее, но не намного.

Парень делал все, чтобы не выглядеть слабым перед Люциусом. Пусть сейчас это было естественным: биться в истерике, крушить все вокруг. Но не для Драко, не для этой семьи. Отец любил его, но не прощал ошибок. Перед ним Малфой был натянут, словно струна, и спокоен, как вода. Он старался идти к своему идеалу, в роли которого, собственно, и выступал Люциус, никогда не показывающий слабости.

— Через три часа начало церемонии, — ответил мужчина, пригладив волосы.

Три часа до того, как все изменится.