My December

Поместье Малфоев было окутано густым туманом. Белые щупальца пробирались сквозь деревья, поглощая все вокруг. Черные тучи, что низко висели над землей, плотно затянули небо, пряча солнце.

Драко словно постарел на десяток лет. Плечи были сгорблены и будто уменьшились в размерах, лицо осунулось, а глаза были красными и пустыми. Руки безвольно болтались, а походка больше не была такой уверенной и гордой. Тени падали на его лицо, подчеркивая усталость. Каждый шаг давался с огромным трудом, причинял боль. Малфой не ощущал ничего: ни холода, ни сильного ветра. Он думал лишь об одном — что его ждет там, за этой массивной дверью.

Парень почувствовал, как живот неприятно скрутило, и его содержимое подступило к горлу. Он закашлялся, развернувшись спиной к отцу, который неподвижно стоял, отрешенно смотря на сына.

— Будь сильным, Драко, — еле слышно прошептал Люциус. — Если ты справишься, нам все простят. Нам все простят. Слышишь? Ты слышишь меня?

— Слышу.

Малфой зажмурил глаза, чтобы снова не разрыдаться перед отцом. Медленно он выпрямил спину, судорожно вдыхая прохладный воздух. По щекам стекали капельки пота, челюсть была плотно сжата — так, чтобы не было слышно звука ударяющихся друг о друга зубов.

Он не подведет свою семью. Темный лорд выбрал его. Из всех других он выбрал Драко. И это — последний шанс Люциуса. Его семья снова будет неприкосновенной. И младший Малфой должен это сделать.

Кивнув, слизеринец направился вперед, не глядя на темную фигуру отца. Перед глазами стоял образ матери и ее слова:

«Мальчик мой, однажды ты станешь таким же, как мы. Темный Лорд набирает силы. Миром будет править он, вскоре Гарри Поттер умрет. Тогда все изменится. Ты должен быть готов, Драко. Я верю в тебя».

Тогда ему казалось, что стать Пожирателем — это судьба. Но с каждым годом приходило отчаяние, и перспектива стать таким гнусным человеком уходила. Потому что с каждым днем, часом, минутой Драко понимал — это случится скоро, совсем скоро. Но это было слишком неопределенно, чтобы бояться этого события. Но сейчас, когда Малфой был в каких-то чертовых секундах до превращения — хотелось, чтобы "скоро" тянулось вечно и никогда не заканчивалось.

Будучи тринадцатилетним ребенком, он не задумывался о таких вещах, как убийство. Нет, Малфой, конечно же, знал, что придется убивать, но тогда слизеринец не понимал, что за такие вещи платят душой.

Казалось бы, что значит душа для Драко Малфоя? Наверное, ничего. Какая-то выдуманная вещь, которая находится внутри каждого из нас. И испортиться или осточертеть, как любят говорить в книгах, она и подавно не может. Драко уверял себя в этом, насмехаясь над чудаками, думающими о том, что после убийства твоя душа, внутренний мир становятся ужасными. И если раньше что-то было невозможным для тебя — сейчас оно стало реальным. Потому что, забрав чужую жизнь, ты сможешь делать это снова и снова, не задумываясь. Не жалея. Не думая о жертве.

Драко знал наверняка — он не сможет убить. Не сможет произнести эти два чертовых слова. Это не так просто, как казалось всего несколько лет назад. Когда ты решаешь: забрать жизнь или оставить, когда ты владеешь своей судьбой — когда есть только ты и твой выбор.

Вот, что значит взросление. Все зависит уже не от родителей, родственников, каких-то друзей. А от тебя самого. И нет тех людей, что ответят за твои поступки, закроют спиной. Тех, что успокоят и заставят поверить, что все еще будет хорошо.

Драко может предать Люциуса, Нарциссу, Волан-де-Морта и остаться на светлой стороне. Но разве это значит, что Малфой не будет убивать? Совсем нет. Вот только придет время, когда палочка будет наставлена не на врага, а на близкого человека. И тогда он пожалеет, что не сделал того, что требовалось, когда была возможность.

Дверь с грохотом отворилась, пропуская парня вперед. Шаги разносились по Мэнору гулким эхом, мелодично отзываясь в голове. От мраморных полов замка веяло холодом. С картин горделиво поглядывали старики, внимательно изучая этих двоих — сына и отца. Так похожих внешне, но таких разных изнутри.

Малфой идет по такой знакомой, извилистой лестнице, чувствуя, как внутри все пылает от страха. Такого животного, неистового страха, который разрушает тебя и превращает в пустое ничто.

До главного зала оставалось совсем чуть-чуть. Сердце замедленно билось в груди, и парню иногда казалось, что оно и подавно остановилось. Так было бы даже лучше — испытывать такой выброс адреналина не отличная затея.

Слух Драко уловил приглушенные голоса.

Черт, черт, черт.

Малфой сделал свой выбор — он должен идти вперед.

Шаг, еще один...

Боль, страх, опустошение, вкус крови во рту.

Он близко.

Дверь медленно, издавая скрип, отворилась, пропуская людей вперед.

— Драко... — прошипел Волан-де-Морт, отчего парень вздрогнул. — Я уже думал, что ты не придешь.

Его черные глаза внимательно смотрели на слизеринца, изучая каждую деталь. Малфой старался не отводить взгляд и стоять ровно. По спине бегали мурашки, а колени дрожали так, что слизеринец не понимал, как он еще не упал здесь на забаву Пожирателям? В его голове крутилось только одно: "Лишь бы Темный лорд не понял, что он не уверен".

Но Том Реддл всегда знает, что чувствуют другие волшебники — он видит их насквозь. Страх, ложь, предательство, радость. Каждую мысль, даже самую тайную. Конечно, он знал, что испытывает Драко, какие сомнения его терзают, что его гложет. Как бы старательно Малфой не скрывал свои эмоции от сокурсников — от Темного лорда ему не убежать. Глупый мальчишка.

Парень перевел взгляд на продолговатый стол, где уже сидели другие пожиратели. Все, как один, были облачены в черное с ног до головы. Усталые, недовольные, скептические взгляды сверлили дырку у него на теле. У некоторых на лице играла злая усмешка, другие тряслись от страха, а третьи явно заскучали.

Беллатриса Лестрейнж восседала возле Темного лорда, восхищено глядя в его сторону. Ее черные, как смоль, сальные волосы окружали бледное, как смерть, лицо, а глаза были поистине безумными. Длинные руки лежали прямо, крепко держа палочку. Она словно готовилась — чуть что, женщина была бы наготове.

Над столом висело чье-то тело, обвязанное веревками. Подолы белоснежного платья были в крови, тоненькие ручки истерзаны, а лицо закрывали густые волосы. На одну секунду душа Драко ушла в пятки, а сердце замерло. Его словно хлыстом реальности ударили по лицу — убитая. Рука резко схватила палочку, и Волан-де-Морт нахмурился, увидев это движение. Беллатриса дернулась, облизнув пересохшим языком потрескавшиеся губы. Если будет нужно — она убьет племянника, не моргнув глазом.

Воздух закончился, а страх перерос в ужас. Слезы, которые он до сих пор старался удержать, защипали глаза. Не замечая их, Драко сделал шаг вперед — к Гермионе, которая витала в воздухе. Рука затряслась, и он подавил желание протянуть ее к мертвой.

— Стой, — тихо произнес над ухом отец.

Повелитель грациозно взмахнул древком, от чего девушка перевернулась на спину, показывая свое лицо. Уродливый, гноящийся шрам шел от подбородка к виску, делая ее уродиной. Голубые глаза были широко распахнуты. В них не было жизни — лишь боль отражалась в бесконечном море.

Драко резко выдохнул, чувствуя, как сердце сбавляет ритм. Это не она. Слава Мерлину, это не Грейнджер.

Если бы это была Гермиона... Малфой провалил бы абсолютно все. Он просто-напросто не смог бы здраво мыслить, зная, что она мертва, как в его худших кошмарах. Что девушка была убита ради его посвящения. Каждую ночь он видел бы ее смерть, ее терзания, боль... Ту жестокость, на которую способен Темный лорд. Но девушка жива — наверняка сидит в библиотеке, уткнувшись в какую-то до боли скучную книгу.

Парень чуть не расхохотался, отпуская палочку. Но тут же замер, вспомнив, где он находится.

Драко не знал, как себя повел бы, если бы на месте этой мертвой девушки действительно оказалась Грейнджер. Наверное, он старался бы показать, что она ему абсолютно безразлична. Что она — грязная кровь, которую нужно истреблять. Но все же... когда он увидел ее, жалкую, висящую над столом, все мысли отступили на задний план. Только одна осталась: пожалуйста, лишь бы не она.

Но что было бы потом, после церемонии? Что бы Драко чувствовал? Если то, что в его снах?.. Это слишком тяжело, чтобы разумно ответить. Потерять ее, его Гермиону тяжело. Но родителей — совсем другое. Это, как будто от твоего сердца безжалостно оторвали кусок, и оно будет кровоточить всю оставшуюся жизнь, если это можно так назвать.

Но, как бы там ни было, рисковать семьей ради нее Малфой был не намерен. Все мысли о Грейнджер вызваны только тем, что... Да он и сам не знал ответа на этот вопрос. И это было не подходящее место для размышлений.

— Ну что ж, начнем, — протянул Волан-де-Морт, оскалившись. Он вопросительно посмотрел на Беллатрису, отчего та обнажила свои уродливые зубы.

Женщина, еле слышно, прошептала заклинание. Из руки мертвого создания полилась ярко-алая жидкость прямо в золотую чащу, отделанную рубинами. Время тянулось бесконечно, и парень почти слышал стрелку часов, идущую по циферблату. Одна минута, две. Три, пять, десять. А он все стоит, прикованный у одному месту.

С каждой секундой Драко все больше и больше сходил с ума. Он не знал, что его ждет. Как будет проходить посвящение, что ему придется сделать... Взгляды приспешников Темного Лорда были устремлены на слизеринца, ожидая каких-то действий.

— Мобилиорум, — прошептал парень, отчего серебреная чаша, перелетев через весь стол, приземлилась рядом с ним.

— Теперь твоя кровь, Драко... — протянула Беллатрисса, впившись ногтями в деревянную поверхность. Женщина смотрела на Малфоя, не отводя взгляд ни на секунду. Такого безумного, внимательного взгляда, от которого хотелось спрятаться.

Парень пошатнулся, но наткнулся на вытянутую руку отца. Пальцы крепко сжали мантию, слегка подтолкнув человека вперед. Слизерениц чувствовал тяжелое дыхание Люциуса, холодную руку и настойчивый взгляд. Он почти слышал расчетливый, рассерженный голос: "Хватит медлить — приступай".

Староста перевел взгляд под стол — длинная змея извивалась около ног. Она красиво, завораживающее ползла к ним, высовывая язык вперед. Нагайна испускала шипение, предостерегающее и пугающее. Зеленый хвост смертельно хлестал по полу, маня большими глазами.

— Вариари Виргис! — сказал Драко, сжав в дрожащей руке палочку, направляя ее на ладонь. Парень еле отвел взгляд от твари, чувствуя приближение убийства.

Никогда прежде он еще не был так напуган. Пожиратели, Темный лорд, эта идиотская змея. Все навеяло на ребенка такой ужас, что словами не передать. В его голове уже не могли оставаться ничего, кроме отчаянного желания жить. Просто жить, пусть для этого и придется пожертвовать жизнью других. Это неважно, настолько неважно, что он повторно шепчет заклятие, закрывая глаза.

Резкая боль пронзила тело парня, он еле удержался от вскрика. Кровь застыла в жилах, пока сердце справлялось с ударом. Невероятным, сильным. Таким, что можно было бы и убить.

Послышались смешки, и Люциус пустил парочку обозленных взглядов.

Шаг к приближению неизбежного.

Бордовая жидкость капала в кубок, смешиваясь с кровью убитой грязнокровки. Серебро вспыхнуло ярко-голубым пламенем, так же, как и мертвая девушка. Драко крепко сжал кулак, чувствуя, как в горле застрял ком. Повсюду слышался хохот и гоготание — пожиратели веселились. Только вот парню, потерянному и испуганному, было не до смеха.

Девушку почти скрыл огонь — запах горелой плоти витал в воздухе. Малфой отвел взгляд, чтобы не видеть, как тело жертвы превращается в прах. Но он мог чувствовать это — смерть, витавшую в здании.

По сути, это он ее убил. Посвящение Драко в обмен на чью-то жизнь. Эта девочка, до боли напоминавшая ему гриффиндорку, погибла из-за него. Пусть не от его руки, но по его вине.

И сколько еще жертв принесет Волан-де-Морт? Победив, он истребит каждого ребенка, женщину и старика, ради того, чтобы "очистить" мир от волшебников, которых они все считают грязью. И не то, чтобы Малфою было не все равно... Но, все же, они — тоже маги, которые живут, чувствуют, любят... Такие, как Грейнджер. Но разве она чем-то от него отличалась? Разве что статусом и положением в обществе.

Но об этом придется забыть, оставив лишь то, чему его учил отец. Они не волшебники, они — никто. Просто проблема, которую надо устранить раз и навсегда. А те, кто не согласен с этим, будут убиты. Таковы законы пожирателей, а если Драко — один из них, он должен беспрекословно подчиняться, иначе — пощады не жди.

— Пей, мальчик мой… — прошептал Темный Лорд, указывая на чашу, в которой теперь была кристально-чистая вода.

Это знак того, что, ничем не оскверненная, волшебная кровь вытесняет грязную и не дает ей право на существование.

Шаг к приближению неизбежного

Внутри все сжалось. Создавалось ощущение, что у парня все органы полезут наружу. Глаза нервно бегали от одного пожирателя к другому. Убийцы, чертовы убийцы.

— Давай же… — пробормотала Белла, указывая на посудину.

В голове отчаянно крутилось: "Не хочу. Прошу, умоляю! Оставьте меня!". Мысли упаивали его, словно спиртное превращало человека в пьяного. Ноги мальчика шатались, и он пытался совладать в собой.

Просто мальчик.

Драко поднес кубок к губам, и, зажмурившись, сделал глоток. На вкус жидкость ничем не отличалась от крови — такая же солоновато-горькая. Малфой продолжал пить, перебарывая желание очистить желудок. Он весь напрягся, ожидая прилива боли, которая так и не наступала.

Напиток разливался по телу, делая его тяжелым. На секунду парню показалось, что он никогда не сможет ни двигаться, ни говорить, ни даже дышать. Он не мог шелохнуться — просто неподвижно стоял, сжимая в руке чашу.

— Tolle filium tenebris unus ex nobis factus est, Malfoy quidam… — шептал Волан-де-Морт, закрыв глаза, пока у его ног извивалась Нагайна.

С каждым словом стоять на ногах становилось труднее. Все вокруг было расплывчатым и неточным. Он почувствовал, как правая рука вся горит. Словно ожог убивает его, растягиваясь к самой глотке. Драко закричал, выронив кубок, который с грохотом ударился о мраморный пол.

Бум.

Слизеринец упал на колени, схватившись за пылающее запястье.

Бум.

Слезы скатывались по покрасневшим щекам, а из горла вырывались хрипы. Неземная боль заполнила каждый миллиметр тела. Малфой уже не думал — он кричал.

Ни одной жалкой мысли не осталось в его голове, была лишь та страшная пытка, на которую он пошел добровольно. Не было ни пожирателей, ни Гермионы, ни родителей. Только отчаянные крики, горячие слезы и мольба о том, чтобы это поскорее закончилось. Хотя Драко понимал, что это — только начало.

* * *

Девушка шла вдоль коридоров школы, чувствуя на себе любопытные взгляды учеников. Всем вдруг появилось до нее дело. Надо было поглазеть на бедную гриффиндорку, доставая своими сожалениями и расспросами.

Весь день она мечтала о том, чтобы поскорее убежать, закрыться в своей комнате и никого не видеть. Не слышать этого вечного: "Мне очень жаль... Я понимаю, как тебе тяжело". Да ничего они не понимают, не понимают, какого чувствовать все это.

Гриффиндорка то дрожала от злости, то убегала в слезах, закрываясь в одной из кабинок в туалете плаксы Миртл. Слишком много плохого произошло за последнее время. Слишком даже для нее.

И самое ужасное, что никто не мог понять Гермиону. Никто, кроме Малфоя. А того она даже слушать не хотела, ни то, чтобы изливать душу. Драко был ходячим напоминанием об ошибках, которые она совершила. А их за последнее время было не мало.

Но сейчас гриффиндорку мало, что волновало. Она чувствовала себя опустошенной и разбитой — мертвой. Грейнджер знала, что виновата в случившемся с отцом, и это убивало ее. Эта чертова книга, которую она безжалостно разорвала, а затем кинула в камин, наблюдая, как пламя пожирает сухие страницы. Бумага горела — почти так же ярко, как и ее сердце.

Малфой был прав — девушка жалела о том, что сделала это, уничтожила вещь, из-за которой ее папа чуть не погиб. Он всегда был прав. Знал, как люди реагируют на те или иные вещи.

Неужели Гермиона настолько глупа, что думала, что вместе с той книгой и чувство вины обратится в пепел? Оно продолжало давить на нее, буквально уничтожать, заставляя все больше уходить в себя. И дурацкие страницы не помогли.

Девушке уже было все равно — жива она или нет. Хотелось просто перестать думать об этом, стереть все воспоминания, начать жизнь с чистого листа.

Да, она убегала от трудностей, была трусихой. Впервые в своей жизни она чувствовала себя настолько жалкой. Ничто даже близко не сравниться с тем, что Гермиона чувствовала в данный момент... Ни тогда, когда ее называли грязнокровкой, пустым местом, подстилкой Поттера, ни тогда, когда Малфой нагло использовал ее, а потом выкидывал. Никогда она не ощущала себя такой слабой... Нет, это все было пустяком.

Сможет ли Грейнджер когда-нибудь жить нормально, посмотреть в глаза родителем, перестать корить себя?..

Наверное, нет. Скорее всего.

Все было таким размытым. И прошлое, когда она была по-настоящему счастлива рядом со своими друзьями, когда просиживала часы в библиотеке, стараясь показать себя с лучшей стороны, высоко вздернув подбородок. И будущее, то, о котором Гермиона всегда мечтала: небольшая квартирка в каком-то тихом районе, любящий муж и пара ребятишек, везде сующих свой нос. Престижная работа в министерстве, спокойная и счастливая старость.

Казалось, что жизнь закончена, и эта боль в груди никогда не сможет исчезнуть. Это был тот момент, когда Гермионе не хотелось жить. Да, она вела себя, как эгоистка. Ведь мама — одна, с папой, а их дочери, которая виновата во всем — нет рядом. Она бросила их, свою семью. И они, вероятнее всего, никогда ее не простят.

Слезы защипали глаза, а во рту было неприятно сухо. Когда она в последний раз ела, пила? С того вечера гриффиндорка была словно одним из растений, которые упорядоченно растут в кабинете травологии. Голова трещала по швам, мир казался черно-белым, горло першило от жажды. Но это все сейчас было абсолютно неважно. Девушка утратила интерес ко всем и ко всему.

Больше не было домашних заданий, обязанностей старосты, шумящих первокурсников, первого снега, который едва запорошил землю, превращая ее в белоснежный ковер. Ничего.

Когда с тем, кто всегда был рядом с тобой, случается что-то ужасное, возникает чувство пустоты. И воспоминания об этом человеке кажутся пустыми и далекими, словно из прошлой жизни. Да ты и сам не тот, что был раньше, и такие привычные вещи больше не приносят радость, а только напоминают о той детской беспечности, что наполняла их всех много лет назад. Сейчас по Хогвартсу плелась не Грейнджер, а лишь ее бледный призрак.

— Гермиона! — окликнул девушку до боли знакомый голос.

— Эй! Герми! — раздался второй, чуть повыше.

Нехотя, гриффиндорка все же остановилась, тяжело вздохнув. Меньше всего ей сейчас хотелось заботы. Нет, не подумайте — она ценила преданность своих друзей, но любое упоминание о родителях причиняло ей неимоверную боль, словно в душу раз за разом глубоко вонзали остро-заточенный кинжал.

Грудь девушки тяжело вздымалась, она чуть ли не задыхалась. На бледной коже проступили уродливые пятна, руки были покрыты ссадинами, а лицо настолько осунулось, что скулы казались очерченными, почти квадратными.

Парни переглянулись, округлив глаза, в которых читался ужас и растерянность. Рон, слегка зажмурившись, почесал затылок, а Гарри засунул руки в карманы (чтобы скрыть волнение, которое было почти осязаемо), неловко опустив голову. Так, что подруга могла видеть лишь его черную макушку.

— Мы хотели поговорить с тобой, ну, знаешь... — рыжеволосый запнулся, явно не находя слов. А Поттер покраснел еще сильнее, явно пожалев о том, что они не отрепетировали то, что собирались сказать. — Ну... эм... после того, что случилось.

— Я не хочу говорить о том, что случилось, — проговорила Гермиона непривычно тихим, безжизненным голосом, будто горло ее было заложено грудой кирпичей.

— Рон и я... Мы просто хотели сказать, что мы все еще твои друзья. И мы рядом, прямо сейчас. Я понимаю тебя, как никто другой, и после того, что... — голос его дрогнул, а круглые очки, которые он тут же неуверенно поправил, спали с переносицы на кончик носа. — Случилось с твоим отцом, мы все должны держаться вмес...

— Не говори так, будто он мертв! Это не так! — прошипела девушка. Она качнулась в сторону, почувствовав острую боль в голове. Как же все надоело...

И в первые за много часов в ее карих глазах промелькнула настоящая ярость — челюсть была плотно сжата, а подбородок поднят высоко верх. Взгляд выражал столько обиды и злобы, что Гарри едва удержался от того, чтобы не сделать шаг назад.

Затем девушку охватил страх, который волнами исходил от ее худощавого тела. А что, если он прав? Что, если папа мертв? Прямо сейчас? Что, если врачам не удалось спасти его? Вдруг он сейчас лежит на белоснежной больничной койке и сердце его больше никогда не будет биться вновь? А все из-за какой-то глупой книги, которую Гермиона еще недавно считала центром мира.

Губы девушки задрожали, а в глазах было столько боли и яда, что хватило бы на весь Хогвартс вместе взятый. Лицо перекосилось от ненависти — прежде всего, к себе самой. Мерлин, как же Гермиона ненавидела всю свою сущность, свою глупость, беспомощность...

Она резко развернулась, и рванный подол ее мантии взметнулся в воздух, оголяя худые икры. Гриффиндорка бежала от этого места, друзей, от самой себя.

Рональд сделал решительный шаг вперед в надежде догнать Гермиону. Но Гарри схватил его за руку, покачав головой. Она ясно дала понять, что не нуждается в их компании. И они просто не имели право винить девушку за это. Просто ей сейчас это было надо. Все будет хорошо.

— Эй, ребят, смотрите-ка, кто идет! Это наша гриффиндорская шлюшка? Да, Пэнс? — слова Теодора, сопровождаемые диким хохотом, разнеслись по помещению, отскакивая от толстых стен.

— Эй, Грейнджер! У нас для тебя подарочек! — наиграно сладким голосом сказал парень.

Гермиона невозмутимо шла в сторону гостиной старост, делая вид, что особо не вслушивается в разговор.

— Ты ведь любишь подарки? Наверное, Малфой много дарит за отсос, да?

Девушка резко остановилась, приоткрыв рот от удивления и возмущения. Ее шоколадные глаза посмотрели прямо на Пэнси, которая, как ни в чем не бывало, стояла возле Нота, положив руку ему на плечо. У всех слизеринцев на груди был приколот круглый, красный значок, на котором большими буквами было написано: "Шлюшка-Грейнджер".

Гермиона почувствовала резкий укол обиды и злости. Да как они могли? Зная, как ей больно сейчас, сделать такое... Да нет же, этим мерзавцам нет дела до такого мусора, как она. Наверняка, никто из них не знает о том, что произошло. Им это попросту неинтересно. И плевать, что она — тоже человек. Что гриффиндорку разрывает на части, что она уже не знает — хочет ли жить...

Конечно, главное — это месть Пэнси за то, что Гермиона посмела "отбить" Малфоя. Да ей плевать на него, на всех этих выряженных, как на парад, придурков, на учебу... На все плевать!

Теодор не спеша продвигался в сторону девушки, хищно улыбаясь. Его узкие глаза болотного цвета рыскали по Гермионе, как бы насмехаясь. Он положил свое здоровое лапище на ее плечо с такой силой, что гриффиндорка чуть не упала. Она округлила глаза, пятясь назад.

— Эй, ты чего? — парень перехватил ее руку, одним резким движением прикрепив значок к груди. Девушка пыталась вырваться из его крепких рук, чтобы сорвать эту чертову надпись. — Я же говорил, это — подарок. Отсосешь мне, а? Я ведь почти что Драко. Ну, правда не блондин, но это можно изменить. — Парни сзади него прыскали от смеха, держась за животы, то и дело выкрикивая позорные слова в ее сторону.

— Еще встретимся, монашка! — сказал слизеринец, продолжая смеяться.

Гермиона набрала полный рот слюны и со злостью плюнула прямо в перекосившееся от отвращения лицо Нота, который ослабил хватку. Воспользовавшись этим, девушка сделала рывок, убегая от толпы сокурсников, которые, по-видимому, решили последовать за ней, чтобы хорошенько проучить.

Девушка бежала что есть мочи в то место, где ее точно не найдут. Сзади слышался топот и угрозы, но гриффиндорка продолжала бежать.

"Ненавижу, ненавижу. Ненавижу!"

Поворот за поворотом — кажется, оторвалась. Она то и дело, беспокойно оглядывалась назад, слыша шорохи и чьи-то тихие шаги. Грейнджер не могла отделаться от ощущения, что за ней следят, что кто-то старательно прожигает дыру в ее спине. Но поворачиваясь, осматривая лестничную площадку, она ничего не замечала — только лишь кривые тени, напоминавшие ей призраков.

Сквозь окна пробивался мягкий свет закатного солнца — он красиво ложился на темный пол, создавая блики. Ей снова так захотелось остаться в лесу, не видеть ни одной живой души. Вдыхать вечерний воздух, не чувствуя обжигающего воздуха.

До потайного выхода, который она обнаружила пару лет назад, оставалась одна ступенька. Гермиона сделала последний шаг, слыша, как скрипит снег.

В полумраке ее глаза различили высокую, ярко разодетую женщину со светлыми волосами. На высоких каблуках она криво шла навстречу. Судя по всему, женщина направлялась в сторону Хогвартса. Блондинка была всего в нескольких шагах от Гермионы. Губы ее растянулись в широкой улыбке, глаза засияли. Самопишущее желтое перо закружило вокруг своей хозяйки.

— Ах, ты, должно быть, Гермиона Грийнже? — спросила женщина, положив свою пухленькую руку на плечо девушки. Девушка нервно сглотнула, поджав губы.

— Грейнджер, вообще-то, — бесцветным голосом выплюнула гриффиндорка.

Меньше всего на свете ей хотелось говорить с этой гротескной женщиной, которая действовала всем на нервы. Которая в прошлом году наплела ерунды насчет их с Гарри отношений, а в этом поливала грязью Дамблдора и самого Поттера.

— Я совсем обыскалась тебя, дорогая, — пролепетала она, издав непонятный звук, похожий на смешок. Поправила пушистый воротник своей шубы, скептически глянув на одежду ученицы. — Милая, ты плакала? — наиграно-сострадательным голосом спросила Скитер, на что Гермиона раздраженно фыркнула. Женщина махнула своему перу, давая понять, что интервью началось.

— Ты, должно быть, очень растеряна после того, что случилось?.. Остаться сиротой в таком юном возрасте — просто ужасно. Не расскажешь нам, что случилось с твоими родителями в той ужасной аварии?

В глазах девушки горела ярость. Да как она смеет?! Кто дал этой Скитер право говорить о Гермиониной семье? Да к тому же и ложь!

— Они живы, ясно?! Они оба живы! — прошипела девушка, сверкая глазами. В ее голосе было столько отчаяния, злобы... Всего вперемешку. Гермиона походила на дикого зверя, которого надолго оставили без еды. Рита Скитер будто уменьшилась в размерах под ее испепеляющим взглядом.

Она удивленно посмотрела на Грейнджер, а затем, развернувшись к перу, начала говорить что-то, вроде: "Бедняжка, совсем потеряла рассудок, чувствует вину за случившееся..."

Гермиона встала, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Прозрачная пелена застелила глаза, и сердце больно сжалось.

— Что именно там произошло? Я понимаю, как тебе тяжело — весь магический мир сочувствует тебе. Ты ведь не хотела их смерти, но так вышло, что по твоей... — более серьезным и осторожным тоном начала Рита.

Но гриффиндорка ее не слушала — она метнулась вперед, убегая в непонятном направлении, в который раз за последние два дня. Слезы текли по щекам, скатываясь по шее. Ноги уверенно ступали на пол, унося Гермиону все дальше.

Она бежит.

Куда?

Неизвестно. В пустоту. Туда, где ее не достанут, не тронут.

Дура, тупая дура.

Летит сквозь дождь и ветер. Падает, кричит и плачет. Но никто не приходит и не помогает. Она и не ждет, не хочет. Мыслей нет, только одно — не хочу жить, больше не хочу.

Резкий подъем, и удар в голову. Сильный, жесткий. Так, что звезды летают перед глазами.

Плевать.

Бежит, снова. Но уже не в лес, только не туда. Слишком уж хорошо Гермионе было там, чтобы вернуться. Нет — такую красоту она больше не сможет затронуть.

Чертов мир.

Садиться на землю, кричит.

Что?

Что больше нет смысла в жизни. Что все, что было — глупая ошибка. Что это не ее судьба, и продолжать жить так дальше — не в ее силах.

Зарывается дрожащими пальцами в грязные волосы. Стонет тихо, приглушенно.

"Не хочу больше, нет"

Встает на ноги, идет, бредет. Ползет, спотыкается. Но больше ничего не сможет остановить ее.

— Нет...

Сиплый, потерявший надежду голос. Голос человека, который потерян. Убит, растерян.

Проблемы, как же хорошо вы управляете людьми. Раз, и человек сдался. Думаете, вернутся в колею так просто?

Не смешите.

— Нет.

Она идет в школу, возвращается. Стирает ладонью слезы с лица, не останавливаясь. Ноги идут, не слушаясь ее головы.

"Жить", — шепчет мозг, но никто не может услышать этих слов.

Ступенька, еще одна.

Гребанный совет.

Девушка берет палочку в руку, отстранено рассматривает. Как же легко зависит чья-то жизнь от ее взмаха, желания. От прикосновения к древку и нежных, мягких слов. Направление на человека, и такое простое движение.

Смеется. Истерически, с иронией в голосе.

— Палочка. Больше не нужна мне, — фыркает.

Грубо, небрежно засовывает ее в карман. Умрет она — древко будет с ней. В черной могиле, погребенная в земле.

Продолжает идти. Никогда раньше Гермиона не подумала бы о таком. Никогда, но сейчас...

Все кажется настолько простым — убить себя. Жизнь твоя, и ты вправе распоряжаться ею так, как считаешь нужным. Почему же тогда это считается грехом? Ведь человек свободен в своих правах и выборе — почему же?..

Самоубийство — слабость, потеха бедных. Не в состоянии бороться и существовать. Так просто — шаг, и ты летишь с пропасти. Штрих, и кровь струится из вен. Глоток, и смертельные таблетки растворяются по крови с чистой, кристальной водой.

Громким эхом раздаются шаги по всему замку. Шаги девочки, сбившейся с толку. Потерявший главную цель — существовать, радоваться в жизни. Сбитое дыхание отражается от стен, врезаясь Гермионе в кожу. И она вскрикивает, обнимая себя руками. Пытается укрыться в больших коридорах, но не выходит — новые голоса преследуют ее. Новые, страшные и ужасные. Смертельно опасные, давящие на нервную систему.

"Уродка. Глупая уродина!"

Гермиона останавливается, сильнее впиваясь ногтями в кожу. Голос пропитан злобой и яростью. Такой, что становится страшно и неуютно.

"Грязнокровка. Грязнокровка-Грейнджер"

Девушка вскрикивает, отшатываясь от двери, ведущей в какой-то класс. Голос становится настойчивее и грубее.

"Неприятно стоять с тобой, Грейнджер"

Звучит, будто обладатель стоит за спиной.

Крик, стон. Но никого рядом нет, она одна. Одна во всём Хогвартсе и Малфоя около нее нет. Но девушка могла поклясться, что это твердое шипение принадлежало именно ему. Давящее на голову, сжимающее тело в узелок.

— Драко?..

Но вместо его ответа, она снова слышит. Этот ужасный рев, который гремит на всю школу: "В смерти отца виновата ты!".

Кидаясь на пол, Гермиона закрывает уши руками. Орет, просит о помощи. Бьет кулаками по полу, раздирая раны до крови.

— Ненавижу!

Но внутренний голосок продолжает нашептывать. Уже тихо, настолько, что мурашки бегают по коже.

"Ты его убила. Ты..."

— Нет!

Резко поднимается, порвав юбку. Начинает бежать вверх по ступенькам, несясь подальше от этого места, этих картин.

Сумасшедшая, растерянная. Убитая горем и страданиями. Гермиона Грейнджер.

— Нет!

И опять падает, расшибая колени. Оставляя открытую рану.

Ничего больше не имеет значения, кроме внутренней боли. Кроме открытой дыры, которую она не смогла заполнить до сих пор. Не хотела, не могла, не старалась. И теперь страдала.

Она — убийца своего отца. Она — ходячее несчастье, разрушающее все на своем пути. Она — ничтожество, ничего не замечавшее, кроме своих пресловутых книжек и пергаментов. Она та, о которую всю жизнь вытирали ноги такие ублюдки, как Малфой. Просто всезнайка, до которой никому не было бы дела, не будь Гермиона подружкой Поттера.

Промахивается и летит назад, вниз по длинной лестнице. Лежит на полу и плачет — горькими, большими слезами. Больше нет сил, ни на что нет.

Сумрак охватывает замок, напоминая: близится вечер, поторопись. Девушка лежала бы так целую вечность, наконец найдя способ забытья, но адреналин толкал ее дальше.

"Иди, иди, иди".

И она шла дальше, волоча ватные, тяжелые ноги. Сама не понимая, куда идет и зачем. Просто неслась мимо удивленных учеников, закрыв лицо руками.

Смех, радость и веселые разговоры. Гермиона готова была ударить всех их, лишь бы не слышать этих визгливых криков. Не сейчас. Вам не позволено быть счастливыми. Не в эти времена, не в этот день.

Девушка остановилась посреди лестничной площадки, ведущей на Астрономическую башню. Грудь тяжело вздымалась. Усиливающий ветер плетьми хлестал по незажившему телу. Это могло бы вызвать боль, не будь ее решимость настолько сильна. Не будь кровь такой быстрой и нарастающей. Не билось бы сердце так учащенно. Так, что раз, и замрет от усердия.

"Сейчас или никогда".

Глупые, бессмысленные слова сейчас. Простые, непонятные обычным людям. Непонятные для тех, кто сидит сейчас дома и пьет чашку чая, смотрит в окно или делает уроки. Не понятны для тех, кто знает, что такое радость.

"Сейчас или...".

С каждым выдохом из нее будто выходили остатки здравого смысла. Ничего больше не имело право жить.

Вытекала жизнь. Легкими парами воздуха, бесконечным потоком слез. Всхлипами, раздирающими горло.

— Я так больше не могу! — прошептала она жалобно, отчаянно, как будто бы сдалась, сломалась.

Гермиона знала, что может сломать чью-то жизнь своим уходом, так же, как недуг отца сломал ее.

Дрожит всем телом, рыдает. Захлебывается в своих страданиях, ощущая невероятной тяжести груз за спиной. Медленно подходит к ограде, опираясь руками об нее. Холод, который заставляет кровь остановиться, пробирается сквозь одежду, заполняя голову. Чем? Страхом, безумством и ненавистью к себе.

Дрянь.

Длинными пальцами обхватывает поручень — крепко. Так, что другому человеку не разжать. Приподнимает себя, приседая на выступ. Не с первого раза, нет. Колени подкашиваются, что еще секунда, и Гермиона упала бы на пол, уже не в силах подняться. И это было бы лучшим действием за вечер. Остаться живой, спасенной. Но более никогда не счастливой.

Зачем мы приходим на этот свет? Чтобы быть здоровыми, любимыми, любящими, честными и открытыми — счастливыми. Бывает, человек вдруг теряет все это и понимает, что жизнь больше не имеет смысла. Что у него не осталось никаких целей. Что все — бесконечно и бессмысленно. Почему же тогда прощание с собой — грех?

Сильно прижимается к столбу, становясь на ноги. Одно неправильное движение, и девушка полетит вниз, не успев и моргнуть.

Холодный поток воздуха развевал ее юбку и рубашку. Волосы попадали в мокрое лицо, которое безнадежно смотрело вдаль — туда, в нескончаемые леса. Как бы Гермионе хотелось побежать, скрыться там. И больше никогда не показываться людям — стать дикой. Но было уже поздно, слишком поздно.

Грейнджер всегда думала, что в смерти есть что-то величественное, что-то неприкосновенно-убийственное. Но это не так. Твои мозги просто вытекут на асфальт, а потом тебя засунут в деревянный ящик. Никакого романтизма в гибели нет.

Гермиона наклонилась еще больше — теперь ее туловище нависало над землей. Она ожидала почувствовать животный страх, желание изменить решение...

Снова ничего. Снова пустота, гноящаяся в ее голове. Такая опасная и всепоглощающая.

Мерлин, как же она устала от этого "ничего", как же она устала от бесконечной череды мгновений, черных и белых полос, любви, злости, боли, чужого счастья... Она устала жить.

Девушка смотрит на землю — далекую отсюда, манящую. И тут же появляется фобия — сильнейшая боязнь высоты.

— Господи...

Голос дрожащий, не слышный никому, кроме нее. Хриплый, сдавленный.

— Господи... прости...

Белый снег ровно лежит на листьях, которые еще не успел сдуть ветер. Рябь проходит по озеру, создавая красивый звук. Но он не в силах перекричать вопли птиц, которые чуют гибель. Гибель ученицы.

Гермиона стоит, кричит. Вместе с животными, рыдая.

Нет смысла жить, нет.

"Давай же!"

— Прощайте, — прошептали ее губы, прежде чем девушка отпустила онемевшие пальцы, чувствуя, как ветер ласкает ее лицо. Это был конец.

Руки дрожали — чаще, чем обычно. Колени тряслись — быстрее, чем привычно. А сердце замерло, словно чувствуя, что это — последний день жизни, мучительно долгой и ужасной.

Голова отключается, а душа вылетает из ее тела.

Самоубийство — грех. Непростительный, смертельный. Полет в пустоту и перемещение в другой свет.

Шаг.

Руки отпускают поручень. И, прежде чем почувствовать свободу под ногами, в мыслях появляется всего одно короткое слово — жить.

"But everything looks better, when the sun goes down

Но теперь всё кажется красивее, когда солнце опускается за горизонт

I had everything, opportunities for eternity and I

У меня было всё, возможность жить вечно.

could belong to the night

И я могла принадлежать ночи"