My December

Ноги подкашиваются, пропуская разряды электричества. Ток проходит по всему телу, разносясь по рукам, ударяя в голову и останавливаясь в нижней части туловища. Живот сжимало в тугой пучок, и девушке казалось, что ее сейчас стошнит. Неприятные позывы постоянно подступали к горлу, сопровождаясь единичными слезами.

Теребит подол юбки дрожащими пальцами, попутно раздирая ногу до крови. Маленькие капли стекают вниз, в черные туфли, пачкая их. Другой рукой оттягивает воротник — как можно дальше, лишь бы не удушиться от этой жары.

Делает один шаг и уже думает, как еще не упала. Вообще оставалось не понятным, откуда силы добрести до гостиной появились в девушке. Однако страх, пропитавший каждую часть ее мозга, подталкивал к невероятным действиям — таким, как, например, прийти в место, где сидел человек, что должен был убить ее.

Смотрит — долго, пронзительно. Поджимает горячие, почти обжигающие, губы. Еще сильнее схватывает приятную ткань пальцами. Тянет ее вниз по инерции, задевая молнией живот. Скрипучий звук сопровождается тихим стоном и легкой раной.

— Что?

Поднимает глаза на девушку, смотрит. Испытывающее, словно ожидая чего-то. Покрываясь красной краской — кровью, что заливала его лицо. Приливала густой жидкостью к голове. И смещала все мысли куда-то в сторону, заставляя лишь думать о боли.

— Что?

Скрипучий, ледяной голос проникает в ее сознание длинными, метровыми жгутами. Стягивая уши таким ужасным, хриплым звуком. Хочет вскрикнуть, но не может — ком застрял в горле. Сильно, будто собираясь задушить ее.

Стеклянный бокал из его руки пролетает около ее лица, чуть не задев. Проносясь мимо носа и вылупленных глаз. Девушка покачивается в сторону, пока в голове раздаются мысли о побеге. Не стоило ей приходить, но теперь уже ничего не изменить.

Ядовито-коричневая жидкость впивается в стену, хлещет по волосам и лицу. Вдох вырывает из груди, и новая слеза разрезает щеку. Большой осколок от бокала впивается в шею, глубоко и болезненно. Она издает тяжелый, протяжный всхлип, но даже не ощущает боль. Лишь смотрит в его серые глаза, которые застилала прозрачно-красная пелена.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, парень поднимается на подкошенных ногах. Рубаха его кое-где порвана, штаны в одном месте заправлены, в другом — выбиваются. Волосы растрепаны, падают комьями на потное лицо, по которому стекала вода ручьями. В глазах не читалось ничего, кроме странного, не свойственного ему, страха. Даже перед этой маленькой, хрупкой грязнокровкой.

— Что это ты здесь забыла?

Медленные, злые нотки. В голосе чувствуется привкус алкоголя, выпитого парой минут назад.

Все считают, что спиртное помогает, заставляет погрузиться в некое забытье, однако все предрассудки — сплошная ложь. Ничему он не помогает, не заставляет. Лишь дурманящая жидкость проникает в голову, и ты чувствуешь, как крылья вырастают за спиной. И с их помощью ты готов совершить все, чего не смог бы сделать без них. Но все проблемы, злость, обида — остаются, сворачиваясь железной веревкой у твоей шеи.

Она бы ответила, знай что. Ответила бы, не будь ком в горле таким большим, давящим. Не душилась бы она невидимыми слезами, что застыли в глазах. Не задыхалась бы, не кричала в душе, не содрогалась всем телом. Не била бы Драко по лицу кулаками, не толкала на спину и не ударяла долго, больно и жестоко. Не кричала бы так горько, задушевно. Хотя снаружи просто стояла на дрожащих ногах. Лишь стояла из всего, что могла сделать.

— Что… ты… здесь… забыла?

Гнев вырывался из его рта, ядовитой плесенью располагаясь на стенах. Держась над маленькой головой девушкой, раскачиваясь в разные стороны.

Подходит. Слишком быстро, слишком напористо. Нависает тяжелой тенью над ее маленькой фигуркой, забивая в укромный угол. Пожирая серыми глазами, которые медленно становились красными. Уставшие и воспалённые, налитые кровью.

Херова грязнокровка.

Страх накатывал на него новыми волнами — сильными, долгими. С каждой секундой увеличивающимся, протяжными. Они накрывали его полностью, отгораживая от всего другого. Только страх, и ничего больше.

Отгораживали так же, как Драко Гермиону — высокой фигурой, стукнув кулаком по стене. Тихим визгом и маленькой слезой на подбородке.

Строгий, уверенный голос отца звучал в его голове: «Ты должен убить грязнокровку. Убить Гермиону».

Спасительная ниточка промелькнула в его мыслях — а что, если той «грязнокровкой по имени Гермиона» была не она? Не Грейнджер? Какая-нибудь другая Гермиона, учащаяся здесь? На каком-нибудь другом курсе, помладше? Или наоборот: старше?

И, едва схватившись за ниточку протянутой рукой, он отпустил ее, разочаровано выдохнув. Зло при этом рыкнув, как лев.

Отец сказал: «Гермиона Грейнджер». Назвал эту чертову, протоптанною грязью, фамилию.

Убить Гермиону Грейнджер.

Дышит тяжело, заглатывая воздух потоками. Не успевая правильно вздыхать, кашляет, давясь этим гребанным воздухом.

Новый оглушительный удар раздается около ее левого уха. Ресницы быстро моргают, и девушка от неожиданности даже подскакивает, врезавшись плечом в тяжелую руку.

Черт.

— Ты же знаешь… — его голос дрожит, мысли сбиваются. Ничего путного на ум не приходит, и он лишь сильнее злится. — Ты же слышала. Ты слышала. Слышала разговор?

Она молчит, смотрит на вздымающиеся вены. И понимает — он готов, готов убить. Прямо здесь, прямо сейчас. Той самой палочкой, что торчала из его кармана столь неаккуратно. И, в другой ситуации, она не обратила бы внимание на древко, но сейчас просто не смогла провести взгляд мимо.

Палочка была наготове, как и он сам.

Ужасный приступ паники ударил ей в голову железным молотом. Разбил остатки надежды, что поселилась в самом дальнем углу. Забилась, содрогаясь под, казалось, величественной фигурой Малфоя.

Осталось лишь неутолимое, как жажда, желание — жить.

— Нет…

Она сгибается всем телом, отягощённая болью в животе. Она тянет вниз, сдавливая все туловище, выворачивая органы наружу.

— Прошу тебя, нет...

Девушка произносит это тихо, еле слышно. Слабо доступно для ушей другого человека, однако он слышит, прекрасно, расчетливо. Словно эти предложения грохотом прозвучали в его голове, забивая туда гвозди.

Просит.

Она просит.

Рука быстро, повинуясь каким-то неоправданным действиям, опускается к ноге, ударяя ее. Выхватывает палочку, моментально.

— Нет...

Голос слегка подрагивает. Ее глаза непрерывно смотрят на черное древко, поднимающееся на уровень ее лица. Паника, которая до этого была сильная, уже душит горло, тяжелым кулаком бьет в живот. И Гермиона сгибается сильнее, крикнув при этом. Как утопающий, потеряв свою лодку посреди глубокого, бездонного океана.

Драко больно, почти до крови, впивается ногтями в ее кожу, подтягивая вверх. Зло смотрит, словно надеется, что она поймет — стой ровно. Если он убьет ее, то хочет, чтобы первая жертва смотрела прямо ему в глаза, своим умоляющим, наполненным страхом, взглядом.

Кричит на себя в голове. Какой же он кретин, что тянет так время! С каждой гребанной, убийственной для него, секундой решение о смертном грехе отменяется. Словно та решительность, с которой он пришел в гостиную, медленно испаряется с каждым вздохом грязнокровки. С каждым ее всхлипом, который уже сам по себе был просьбой.

Давай же, произноси эти два слова. Так просто, ты знаешь их с рождения.

Всего два слова.

Эта Грейнджер даже их не стоит по сравнению с твоей семьей.

Облик матери всплывает перед его глазами. Больная, с отекшим лицом, ласково смотрит на него. И во взгляде можно прочитать все — мольбу, страдания. Даже крик души о том, что Нарцисса хочет жить. Хочет продолжать жить рядом со своим мужем, Люциусом.

И для счастья матери всего лишь нужно убить эту дуру.

Эту тупую, блядотупую Грейнджер.

— Прошу… ты же не сможешь…

Пронизанный болью голос, обухом бьет его по голове. И образ матери исчезает из поля его зрения, растворяясь со всеми мыслями об убийстве. Словно этот жалкий писк был способен что-то изменить, поменять.

Хотя, поменять, наверное, нет. Но оттянуть время, сомневаться в будущем поступке, точно. Потому что одно только слово «прошу» проникало черным дымом в его сознание.

Твою мать!

Сделай же это, ради Нарциссы, ради нее. Сделай это, немедленно!

И он снова наставляет палочку. Слишком близко для простого заклинания, но слишком далеко для убийственного. Древко трясется, будто показывая степень уверенности хозяина — нулевая, она была нулевая.

— Прошу!..

Ни на что не надеется, просто инстинкты. Порывы к жизни, просьба. Если он не убьет ее, она сделает все, что угодно. Заплатит, как только ему вздумается.

Просто оставь в живых.

Но он не сделает этого, ни за что. Семья ему дороже, чем какая-то грязнокровка, к которой он и влюбленности не питал.

Все подобные мысли утраивались страхом в голове девушки, и она не могла ощущать ничего, кроме ужасного, бьющего по вискам, адреналина. Такого сильного, что голова кружилась, срывалась катушка. И одно желание — жить.

Слезы, одна за другой, катятся по щекам, огромными каплями попадая в рот. Смачивают пересохшие губы, больно протекая по горлу. Его все еще что-то стягивает, однако рвение к жизни заставит говорить и немого.

Древко — холодное, подрагивающее, медленно идет, плывет по воздуху. Останавливаясь около ее виска, словно даря последний шанс — ну же, скажи что-нибудь!

И она говорит. Сдавленно, хрипло. Уже не думая ни о чем, кроме прощения Малфоя. Кроме его чертововго прощения за все ее слова, за все взгляды.

— Прости меня, прости за все… Умоляю, я прошу тебя! Я прошу тебя, Драко, прошу!

И он снова убирает палочку в сторону, долгим, раскачивающимся движением. Показывая, как жизнь девушки висит на волоске — тонком, ужасно коротком. И этот самый волосок может оборваться в любой момент.

Не будь тяга к жизни столь сильной, Гермиона смогла бы понять, что следует просить у Драко, что угодно — лишь бы говорить, чтобы он слышал ее голос. Пропитанной действительным раскаянием, молитвой. Лишь бы только она тянула время, тем самым даря ему время на раздумья — а стоит ли это делать?

По правде говоря, он бы уже убил ее. Не посмотрев в эти карие глаза, как делают все великие волшебники, убивая своих жертв. Не глянув на опадающее, больше не наполненное жизнью тело. И только после секундной тишины понял бы, что сотворил, какой грех взял на душу. И упал бы на колени, сам уже моля о пощаде у Господа Бога. Вымаливая вернуть время назад, чтобы не сделать этого рокового шага — двинуться навстречу Пожирателям. Теперь по-настоящему сидя в их кругах почетным гостем. Принимая все задания Темного лорда, уже не дрожащей рукой убивая людей. Но каждый раз вспоминая опавшее тело на полу гостиной.

Вся жизнь мельком пробегает перед глазами Драко, и палочка выпадает из деревянных пальцев. Падает, грохотом отдаваясь в ушах каждого.

Не смог, нет.

Страдание, боль, угнетение — для него. Надежда, дрожь в руках, и усиленное сердцебиение — для нее.

На губах Гермионы: «Спасибо». Столько слов благодарности, но ни одно не вырывается из ее уст. Она лишь стоит, глотая свои соленые капли. Комья страха и ужаса, нахлынувших на нее.

А Драко падает на пол, сворачивается у стены. Плачет, громко, на всю гостиную. Громче, чем подверженная смерти девушка. Громче, чем кричали птицы за окном. Громче, чем грозовые тучи, в который раз за день сходившиеся над Хогвартсом.

Потерянный, убитый всего лишь ребенок. Кричит, орет. Он просит о помощи, которой никогда не получит. Помощи, которая и в самых добрых снах не снилась. Помощи, которую даже грязнокровка не подарит, не будет в силах.

Она молча стоит, смотря на содрогающуюся фигуру сквозь пелену слез. Страшно, ей просто страшно. И нет такой бури эмоций, как у Драко — обвинение отца за то, что оставил его одного. Кара на самого себя, что не смог убить грязнокровку. Мысли о том, что же сделает Темный Лорд за это. И, самая яркая из них, — что он еще все может вернуть. Можно убить Грейнджер.

Эта мысль в ее голове появляется на доли секунды позже, чем у него. Она приседает, чтобы схватить орудие убийства, однако он оказывается быстрее — и вот древко, его древко, снова у хозяина. И действия более неуверенные, шаги менее осознанные. Однако он наставляет концом палочки ее в лицо, словно тыкая ею.

Девушка оседает вниз, умирая внутри себя. Пожирающий страх при виде палочки, вызывает такой прилив ненависти к нему, страха, паники. Что руки дрожат, оставляя на полу длинные царапины. Что ноги заходятся в бешеном танце судорог. А в глазах читаются лишь одна мысль — жить.

Страх делает невероятную, безумную вещь с людьми — лишает рассудка. Девушка могла бы взять свою палочку, находившуюся в ее внутреннем кармане, и направить на Драко так же, как делал это он. И уже не быть такой же беззащитной, молящей о пощаде. Но она этого не делала, не могла пошевелить даже рукой.

Сильной ладонью он обвивает ее горло, прижимая к стене. Ударяя голову о холодную панель, чуть ли не оставляя на ней вмятину. С такой силой, злостью, ненавистью, что перед глазами у девушки появляются искры. Пущенные то ли от удара, то ли от гнева Малфоя.

— Ты же знаешь… Я же убью тебя, глазом моргнуть не успеешь.

И она верила. Никогда бы ранее, но сейчас — в приступах страха — она верила всему, каждому слову. И они становились еще более ужасными, чем казались в действительности.

Хотя, что может быть страшнее слова «убью»? «Убью тебя»?

Только, если это предложение относилось по отношению к кому-либо из твоей семьи. И именно сейчас, сидя у больничной койки своего мужа, мать Гермионы плакала горькими слезами. Потому что материнское сердце подсказывало неладное — что-то происходит с ее дочерью. И она была готова сорваться с места и лететь в Хогвартс, чтобы удостовериться, что с единственным ребенком все в порядке. Но не могла, просто не могла оставить мужа.

— Прошу… — жалобно, почти так же, как ее мать просила отца не умирать, просила Гермиона. — Прошу тебя…

И снова — этот чертов-ебанно-блядско-идиотский голос молотом бьет его по голове. Так сильно, что он отшатывается, но палочку, приставленную к виску, не убирает. Руку тоже. Все на своих местах. Она — у его ног, он — держит ее на волоске, приближающему ее к смерти.

Скажи уже эти ебанные два слова. Всего два ебанных слова.

«Авада Кедавра».

Фраза застывает на его губах, так и не срываясь с уст. Так и превращаясь в выдох, в маленький невидимый пар. И переносится в голову к Гермионе, которая уже одурманена приближением смерти, убийства. Своего собственного погребения.

Сделай, ради матери.

— Ты же не сможешь, Драко! Я же люблю тебя!

С этими словами поток слез, прежде кое-как державшихся в организме, вытекает. Течет по лицу, смывая грязь. Смывая надежду, страх, отчаяние. Поглатывая все в ее теле — беспомощном, жалким.

— Ты меня что?

Он слышал, прекрасно. Как и все те слова мольбы, хотя и делал вид, что она шепчет про себя.

Не мог поверить, замотал головой.

Грейнджер его что?

Любит?

Драко еще сильнее сжимает ее горло, со всей злостью, на которую способен. Потому что знает, чувствует — эти слова правда, чистая, почти кристальная. Пусть сказанная не в нужных обстоятельствах, но такая вымученная глотком последней надежды. И он разозлен, еще более, чем сложившейся ситуацией. Потому что ответных слов не может сказать, никогда. Только не по отношению к этой грязи, нет.

А палочка тем временем болезненно впивается в кожу, давя на нее, водя кругами. Словно проделывая семь кругов ада, просчитывая их в голове.

И, когда, кажется, что слова, прокрученные по сто раз, срываются вместе со вздохом, он замолкает. Замолкает на еще одном писке-просьбе. И не выдерживает.

Тяжелым обручем своей руки Драко поднимает девушку по стене вверх, еще сильнее вдавливая ее спину туда. Лопатки упираются во все не гладкости поверхности, ноги еле стоят на месте. Скорее, он держал Гермиону, чем она балансировала всем весом.

Висела на его руке, упиралась. Дрожала всем телом, и эта дрожь переходила к нему, отдаваясь холодом и мурашками по спине.

Не мог убить, не ее.

Он долго, словно опять чего-то ожидая, смотрит на нее. Может, ждет очередного «прости» или молящего взгляда, однако не получает ничего, кроме слез, что падают на его руку. Гермиона просто не могла бороться, просто устала.

Пелена слез не дает парню разглядеть глубину ее карих, пристальных глаз. И он злится, сверкая своими серыми. Злиться, пока вены сильнее вздуваются на его руке.

Мысль — мама, — и палочка опускается вниз. Но уже не падает — слишком сильно пальцы впились в нее, даже побелели. Теперь ни за что не отпустит древко, ни под каким предлогом. В нем была защита, сила и… и то, что могло напугать людей до потери пульса, как это сейчас происходило с Гермионой.

Теплая, дрожащая ладонь, не повинуясь хозяйке, медленно движется к лицу. Останавливается, дрогнув, но все же мягко ложится на его щеку. Бережно, с чувствами гладит из стороны в сторону.

— Я же люблю тебя, Драко.

Стон вырывается из груди, в который раз, но его уже перекрывают другие, чужие губы. Чужие для нас, родные для нее. Покрывают горячие, пересохшие Гермионовские, своими тонкими, жгучими.

Это не поцелуй, нет. Это похоже на укус вампира, который убивает жертву, что любил всю жизнь. Ему тяжело, но таким образом он прощается. И Драко простился бы, не будь таким трусом.

Соленые слезы проникали в их рты, смешиваясь со страстью, рвением к жизни и той несправедливостью, что бросили им на плечи в столь раннем возрасте.

Вторая рука прижимает девушку к себе, пока та держит в своей ладошке его лицо. И ни одной мысли, кроме как о продолжении, нет. Лишь бы только этот момент длился вечно, бесконечно.

Она подкашивается на ногах, однако Драко удерживает ее, прогибая в спине. И, не давая вздохнуть, продолжает целовать грязнокровку. Поглатывает ее своим ненастным ртом, впитывая ее запах носом. Приятный, уже родной.

«Убей ее, прямо сейчас».

Но не может, скрипя зубами. Черт его подрал бы, не может.

Страх продолжает истерически кричать в ее груди, отдаваясь болью. Горячим пламенем, что растекается по ее телу с бешеной скоростью. Однако она ничего не может поделать — ни остановить поцелуй, ни продолжить. Только Малфой был хозяином во всем, даже сейчас.

Пальцы нащупывают подол юбки, когда образ матери вновь появляется перед его глазами. И опять — она сидит, с болезненным лицом, красными глазами — и просто смотрит. Молящим взглядом, с просьбой на губах.

Разве жизнь матери не важнее тебе, чем жизнь какой-то Грейнджер?

Не просто «какой-то».

Отстраняется, больно оттянув ей губу. Но отталкивает к стене. Так, что спина больно врезается в холодную поверхность. Так, что ноги не выдерживают внезапного веса и подкашиваются. Схватившись за выступы, девушка еле держится, чтобы не упасть.

Гнев. Сильнейшая волна окатывает его с невероятной силой. С наивысшей стадией разъяренности, которую и сам Драко представить себе не мог.

Пульсирующий висок, прилив крови к голове и ужасные, безумные глаза.

Он позволил ей жить.

И за это он ненавидит себя. Больше, чем эту ебанную Грейнджер. Больше, чем этого Волан-де-Морта. Больше, чем что-либо на свете.

Бросает палочку в стену, угодив грязнокровке в лицо.

— Чтоб ты сдохла!

Уходит, кричит. И снова плачет, падает где-то. Теряется в пространстве и просто не понимает, что происходит. Одинокий, раненый зверь. Который отпустил единственную надежду на свою жизнь, подарив существования той.

— Чтоб ты сдохла!

Словно в бреду, повторяет эти слова. И нет нужды в том, чтобы она их слышала. Он говорит для себя, просит.

Драко знает, что не сможет убить ее, не сегодня. Да и вообще — никогда. И мысли о том, чтобы она умерла сама, как-то-вдруг-неожиданно переполняют его, поглощают.

И после отчаявшихся слов, приходит ненависть. К этому ебаному Страцкому. Ведь если бы не он — Гермиона была бы уже мертва. И тогда парню не пришлось бы убивать ее. Да и вообще — не надо было бы делать никакого выбора.

Хотя... о каком выборе идет речь? Ему приказали делать — значит, так и нужно поступить. И никаких других способов решения данной "проблемы" не приложили.

В его голове всплывает потребность, смешанная с ее бешеным, убивающим желанием жить.

Дверь за ним с оглушительным грохотом закрылась. Эхо разлетелось по помещению, вонзилось в уши Драко.

Мысли с оглушающий силой лезли в голову, лишая рассудка, лишая способности думать.

Было так больно, так блядски больно. И, казалось, что это — хуже смерти и самых изощренных пыток. Хуже, чем что-либо в этом мире.

Сейчас Драко думал, что конец — это спасение от выбора, который ему предстоит сделать. Который оставит неизгладимый след в его душе. Непоправимый след.

Хотелось умереть. Закрыть глаза и больше никогда не открывать, чтобы не чувствовать всего этого гребанного дерьма. Он — словно живой мертвец, которого что-то удерживает в этом чертовом мире.

Драко схватился за голову, чувствуя, как нескончаемый поток слез перекрывает кислород.

Это было чересчур для него. Чересчур много мыслей, которые сводили с ума. Которые высасывали из него силы, подобно Дементору.

Страх, боль, ненависть, отчаяние, слезы...

Они нависали над Малфоем, давили, душили, впиваясь своими когтистыми лапами в глотку.

Грейнджер...

Всего лишь чертова Гермиона Грейнджер. Она что, дороже его матери? Смерть Нарциссы это цена за его слабость, да?

Эта хренова гриффиндорка делает тебя слабым, мальчик.

Тут было нечего выбирать. Какая-то грязнокровка и его семья.

"Не какая-то грязнокровка, Малфой, а Гермиона," — тут же исправил разум.

И от этого хотелось вопить во весь голос, чтобы достучаться до самого себя. Чтобы лишиться этих гребанных эмоций, которые поглотили его с ног до головы, которые мучительно убивали его, превращая в кого-то другого. В зверя, зараженного бешенством.

Мерлин, как же он жалел о том, что она не спрыгнула тогда, что не разомкнула свои чертовы пальцы, чтобы встретить верную смерть. Пусть лучше так, чем от его руки.

Он почувствовал внезапный прилив злости на Гермиону за то, что та жива, что разрушает его жизнь только одним своим существованием.

Драко смог бы пережить гибель Гермионы, найти в себе силы жить дальше. Да, с трудом, но Малфой справился бы. Но знать, что девушка умерла из-за него, что он осознанно сказал заклинание, наставив древко на гриффиндорку, было слишком трудным заданием для парня. Это рано или поздно сожгло бы Драко, уничтожило бы, оттянуло бы вниз, на самое, мать его, дно.

Грейнджер стояла перед ним — слабая, рыдающая, молящая о пощаде. С тем ужасом в глазах, который появляется у жертвы перед тем, как охотник нажмет на курок. Она смотрела прямо ему в глаза, верила, что Драко сможет, что он прикончит Гермиону и глазом не моргнув.

Слизеринцу и самому хотелось верить в это. Но он, блядь, слишком привязался к этой ебанной девчонке. Она была его проклятьем, его наказанием.

Он слишком увлекся, играя с Грейнджер. Даже не замечая, как физическое влечение переросло во что-то большее.

Ее слова все еще звучали в голове. Дрожащий, полный отчаяния голос: "Я же люблю тебя, Драко!".

И в это было так трудно поверить. Поверить в то, что Гермиона сказала это.

Три слова.

Три слова, и их мир перевернулся с ног на голову. Она любила, а он — нет.

Он просто не мог любить ее. Не Грейнджер, только не Грейнджер!

Да какая, нахуй, разница, кто она?

Блядь, Малфой не мог понять, откуда это в нем. Эта чертова преграда, чертово осознание того, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не убьет гриффиндорку.

Никогда. Он не позволит никому причинить девушке боль. Она — только его.

Как бы глубоко Драко не пытался залезть к себе в душу, чтобы понять, чем вызвано такое отношение к гриффиндорке, он не находил тех ответов, которые ожидал получить.

Сейчас слишком многое стоит на кону — жизни людей, которых он любит.

Любит, черт возьми! И их счастье стоило гораздо больше, чем счастье слизеринца.

А относилась ли Гермиона к тому списку людей, которых он боялся потерять?

Да, черт возьми! Но цена слишком велика — нужна жертва, и только благодаря ней Нарцисса и Люциус будут живы. Он должен убить ее и покончить с этим раз и навсегда.

И было плевать на то, что произойдет с ним самим. Сойдет с ума, умрет, покалечится — все равно. Пожертвовать собой — легче простого, по сравнению с тем, что могло произойти из-за тупой грязнокровки, из-за его ошибки. И самое ужасное было в том, что все попытки отключить чувства были провальными. В этом гнусном углу, наедине с бессмысленной жизнью, он из последних сил старался держаться, принимая на свои плечи груз, непосильный никому из ныне живущих. Да Малфой и сам был не уверен в том, жив на самом деле или нет.

Перед глазами появилась Гермиона, смотрящая на Драко своими огромными ореховыми глазами, полными слез. Ее губы дрожат, кожа настолько бледна, что можно заметить россыпь коричневых веснушек на переносице и щеках. Его руки изо всех сил сжимают ее тоненькую шею, под которой пульсируют вены. Гермиона задыхается, не прекращая плакать, впиваясь пальцами в его руку. Обезумевшая от осознания своей кончины. И этот последний недобрый взгляд, каким смотрят на предателя.

Пустота, ослабевшая хватка, слезы. И, кажется, что в ней — вся его жизнь. Что вместе с Грейнджер умер и он сам. Погибли все чувства, которые она пробудила.

Нет, это конец.

Он не сможет, Господи! Пусть ее убьет кто-нибудь другой, кто-нибудь, но не Малфой!

Блядь! Блядь!

Что же делать? Что же ему, мать вашу, делать?!

Судорожно вдыхает воздух, который кажется отравленым, жгучим. Перед глазами все плывет, и тело дрожит, словно в конвульсии. Драко настолько морально истощен, что создается впечатление, будто бы он никогда больше ни улыбнется и ни заговорит.

Нет, он не сможет жить с этим. Малфой поплатится за свою слабость. Потеряет все до последнего, останется ни с чем. И его сердце будет продолжать биться. И каждая секунда будет ненавистна Драко. Каждый новый день будет ломать ему хребет с невероятной силой, пока наконец он не признается самому себе в том, что во всех смертях виноват лишь он один. Не убив Грейнджер, Малфой убьет свою семью, а вместе с ней — себя.

* * *

Студенты Хогвартса сновали по коридорам школы. Кто-то задорно смеялся и шутил, кто-то улыбался во все тридцать два зуба, догоняя своих друзей. А кто-то уткнулся в книгу, судорожно пытаясь доделать домашнее задание.

Везде кипела жизнь и веселье — только лишь Малфой шел вперед, смотря четко перед собой. Он ненавидел всех детей в этом чертовом замке.

Хотелось ударить с размаху низкорослого паренька с шестого курса, что шел впереди, да так, чтобы тот никогда не смог больше заговорить своим блядски-радостным тембром.

Везде слышался чужой смех и писклявые голоса — это казалось пыткой. Драко считал, что люди не имеют право быть счастливыми, когда ему так херово.

Ему же, блядь, плохо! Он в заднице! А этим уебкам, видимо, делать нехрен! Да чтоб они сдохли вместе со своими дебильными шуточками!

Малфой был так зол, что незнакомец вполне мог подумать, что этот волшебник способен на убийство. Ох, если бы это действительно было так.

Он не спал всю ночь, но усталости совершенно не чувствовал. Волосы растрепались, глаза красные и темные, почти что черные. Под ними красовались огромные синяки, который придавали лицу болезненный вид.

Кровь под бледной кожей кипела, а по виску стекали капельки пота. Рубашка была помята и не заправлена, выбиваясь из-под штанов.

И этот человек был не знаком Драко. Это был не он — ни внутри, ни снаружи. Слизеринец не чувствовал себя комфортно в своем же теле.

Он подавлял желание наброситься с кулаками на первого встречного, а затем не сопротивляться, подставляя свое лицо ударам. Отвлекаясь на физическую боль, чувствуя, как изо рта течет алая жидкость, ощущая, как ломаются кости. О, это было бы великолепно — забыть о чертовом задании хотя бы на пару минут.

Он толком и не знал, зачем идет на завтрак. Это было то, что Малфой делал всегда — кушал, переговариваясь с Блейзом, язвил над всякими нищебродами, такими, как Уизли и Грейнджер. Это было естественно, привычно для него. Но сейчас Драко обходил гриффиндор десятой дорогой, а, если быть точным, гриффиндорку. И это было задачей невыполнимой, учитывая то, что она жила с ним в одном помещении.

Чертова староста чертовой школы!

Ему было настолько похер на свою должность. На все эти гребанные домашние задания, обязанности, дежурства. Сранные дежурства, на которых, как правило, происходит что-то, чему происходить не стоило.

Раздражал тот факт, что избегать грязнокровку просто не в его физических возможностях. Каждый гребанный день Малфой был обязан передавать ей всякие "донельзя важные" графики и расписания, на которые сейчас ему было откровенно похуй.

Он всю эту бесконечно длинную ночь лежал в своей комнате, слыша, как за стеной рыдает девушка, которую он должен убить.

Заебись, блядь!

Если бы все было так просто: "девушка, которую он должен убить". Но это же, черт возьми, она. Грейнджер, мать его.

Мерлин, как же Малфой не хотел думать об этом хотя бы одну гребанную секунду, как бы он хотел убрать из головы этот чертов взгляд карих глаз, который, казалось, преследовал его везде.

Ничто не помогало. Ни алкоголь, которым он пытался заглушить боль вчера, ни слезы, вместе с которыми должно было уйти отчаяние. Ничего, мать твою! Словно эти ее слова, сказанные вчера, настолько плотно засели у Драко в сознании, что искоренить их оттуда было просто невозможно.

Если бы Грейнджер молчала, если бы не сказала, что любит его. Не молила о пощаде таким знакомым для Малфоя жалобным голосом, то, возможно, Пожиратель смог бы убить Гермиону, закрыв глаза. Представив, что перед ним не гриффиндорка. Но ей же, блядь, надо было свести Драко с ума, заставить чувствовать себя дерьмом. Надо было сломать его всего одним, чтоб он провалился, взглядом, который расходился под кожей электрическими разрядами.

Он совершено не знал, что делать дальше. Они оба оказались в чертовом тупике, из которого не было выхода.

Гермиона понимала, что бежать бессмысленно. Драко же осознавал, что не сможет убить. И никто из них понятия не имел, куда это приведет. Избегать друг друга вечно они не могли. Рано или поздно придется столкнуться со своей судьбой лицом к лицу, вот только Малфой был уверен, что в этой дуэли победителем выйдет не он.

Гриффиндорка умрет. Где бы она не находилась, Темный Лорд найдет ее и устранит. Убежать от смерти еще не удавалось никому.

А если убийством Гермионы, не дай Бог, займется тетя Белла или же сам Волан-де-Морт... Тогда девушка проведет не один день в подземельях, в страшных муках, и смерть для нее будет самым желанным подарком.

Но и младшего Малфоя со всей его семьей жестоко накажут за то, что он не выполнил задание. И может статься так, что и они будут ждать прихода Смерти.

Возможно, убив Грейнджер, Драко освободит ее от пыток.

Да, вот только его жизнь будет полна страданий и чувства вины. И он не смирится с тем, что кровь девушки была на его руках.

Большой зал оказался на половину пуст. На потолке уже висели разные новогодние украшения в виде разноцветных звездочек и лент. Красивые белые снежинки пролетали над головами тех немногих, что решили встать так рано.

За длинными столами сидели ученики младших курсов, с удовольствием уплетая пищу. Они переговаривались между собой, иногда тыча друг в друга вчерашним выпуском "Ежедневного пророка". Драко же, при первом взгляде на еду сильно замутило. И он тут же развернулся, стараясь не смотреть на Гриффиндор даже краем глаза. Слава Салазару, сегодня у них не было никаких уроков.

Малфой направлялся к своему факультету почти что бегом, опустив глаза. Стараясь соблюдать прежнее очарование и самолюбие, он размашисто зашагал к столу, гордо подняв подбородок вверх. Парень уселся на свое привычное место, ожидая прихода других слизеринцев.

Он чувствовал себя таким одиноким, будто бы все его кинули, оставив наедине со своими проблемами. Словно маленького забитого щенка под дождем.

Всю свою жизнь Драко был окружен друзьями и просто детьми, которые выполняли все его прихоти. А на деле оказалось, что всем на него плевать. Что эти самые люди никак не относились к слову "друзья".

Конечно, в этом была и вина Малфоя, но неужели Забини не мог просто поинтересоваться, как у него дела? Сложно? Просто похлопать по плечу и вместе пойти в «Три метлы», к примеру. И Драко это ужасно злило — потому что раньше Блейз всегда находил время, чтобы узнать, как у друга дела. А сейчас, когда Малфою было так плохо, тот даже не зашел, чтобы хотя бы поинтересоваться, жив ли он.

Но в глубине души Драко знал, что его вина в том, что они с Забини перестали общаться. Парень пропадал неизвестно где, ничего не сказав другу. Не появлялся в Большом зале, пропускал уроки.

Но неужели для того, чтобы разрушить все, что между ними было раньше, понадобилось всего три месяца?

И Малфой был чертовски зол на Забини за это. Ему, как никогда, нужен был кто-то. Слизеринец привык, что друг всегда был рядом, помогал справиться со всем этим дерьмом. А последний месяц Драко был на грани, и с ним была только эта чертова Гермиона. И она играла в его жизни такую значительную роль, что парню и самому становилось страшно.

Все эти поцелуи, язвы и желчь, направленные друг на друга, те моменты, когда они понимали другого без слов, воспоминанием рисовались в его голове. Ни с кем он не чувствовал той страсти, той невидимой связи, которая так внезапно возникла между ним и Грейнджер. Уже не было сил находить какие-то оправдания и оговорки — Гермиона стала частью его жизни, очень важной частью. И не заметить этого мог только глупец.

Драко повернулся в сторону входа, откуда дружной толпой шагали его сокурсники. Они шли величественно — гордые, с ровными спинами. Высокие, стройные и красивые. Темные мантии развивались позади их спин, создавая впечатление тени. Малфой не мог не отметить, что раньше он всегда возглавлял это шествие.

Блейз, подняв голову вверх, шептал что-то на ухо Пэнси, держа ту за руку. Девушка, подхихикивая, указывала пальцем куда-то вперед. Ее темные волосы, как всегда, красиво лежали на плечах и груди. Астория и Дафна что-то бурно обсуждали, поглядывая в сторону Теодора, который гордо шел впереди, не отводя глаз от Малфоя.

И, Мерлин, как же ему хотелось врезать этому ублюдку прямо в его смазливое личико. Нотт смотрел на Драко с таким презрением, с такой насмешкой и превосходством — такое мог себе позволить только слизеринский принц, и никто больше.

Если бы в Драко остались хоть какие-то силы, он бы непременно стер с морды этого придурка усмешку. Но тело будто бы налилось свинцом, и голова гудела от бессонной ночи. Каждое движение давалось с трудом.

Парень посмотрел прямо на Теодора и улыбнулся свой «фирменной» улыбочкой — кто-посмел-оскорбить-Малфоя? Нотт, нахмурившись, тут же стал серьезнее, но взгляда не отвел.

Паршивый ублюдок.

Переводя взор на Пэнси, Драко почувствовал легкий укол в сердце — раньше она всегда таскалась за Малфоем. И держала его за руку. И смеялась над его шутками. Да, Блейз и Паркинсон были хорошими друзьями еще со второго года обучения, однако она не раз рассказывала Драко в его комнате про Забини — его странный характер, замкнутость и слишком холодную натуру. Парень же говорил вещи про Пэнси, которые ему не нравились в ней. Они вдвоем делились секретами с Малфоем, а не между собой.

Сокурсники уселись на край стола, даже не удостоив Драко взглядом. Они засмеялись во весь голос над какой-то очередной фразочкой Забини. Слизеринец чувствовал, как надуваются вены и пляшут желваки на лице.

Что же это ты, Блейз, решил занять его место?

Место Драко Малфоя?

Парень взял тарелку в руки и стукнул об стол, посмотрев на реакцию. Однако никто и не моргнул, продолжая вести оживленную беседу.

Он что, невидимый, блядь?!

Натянув на себя ухмылку, Малфой встал из-за стола, конечно же, совершенно случайно задев кружку с какой-то непонятной фигней. А заодно и парочку тарелок, стоящих поблизости.

Но на него, твою мать, даже никто не посмотрел! Что за нахрен вообще происходит?! От возмущения хотелось заорать, да так, чтобы услышал весь Хогвартс. Пошли они все!

Выпрямив спину и поправив рубашку, Драко направился к «друзьям», которые продолжали свой «званый ужин у королевы Англии».

Пэнси раскрыла газету, шепча что-то Дафне. Та согласно кивала, поправляя длинные волосы. В это время, Астория заигрывала с Блейзом, подмигивая глазом.

Положив руку на плечо Паркинсон, не удостоив никого приветствием, Малфой заговорил:

— Вижу, вы неплохо проводите время без меня, друзья, — последнее слово он буквально выплюнул.

Но голос Драко прозвучал настолько неискренне и сладко, что Пэнси вздрогнула, а парни устремили все свое внимание на слизеринца.

Блейз привстал, разворачиваясь к сокурснику. Парень поправил свой галстук, нахмурив брови. Он смотрел на Малфоя с нескрываемым беспокойством и жалостью.

Жалостью, черт возьми!

— Драко, ты просто был слишком занят для на… — начал Забини, яростно жестикулируя. Слизеринец не видел своей вины в этом. И не хотел, чтобы скандалы факультета вылетали на всеобщее обозрение.

Блондин зло рассмеялся, заставив друга замолчать.

— Это Я был занят для вас?! Ты что, блядь, издеваешься? — прошипел Малфой, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Этот идиот хоть понимает, что Драко пришлось пережить?!

Занят, да? Он, черт возьми, быт занят?

— Да, точно. Пропадаешь со своей грязнокровкой шлюхой, да еще и предъявляешь к нам претензии, — возмущенно фыркнула Пэнси, накалывая на вилку виноградину.

Забини закрыл глаза, тяжело выдохнув. Ругнувшись про себя, он многозначительно глянул на девушку, которая лишь пожала плечами.

Это было последней каплей. Да как эта гребанная идиотка, у которой мозгов-то не больше, чем у курицы, смеет открывать свой грязный рот в сторону Гермионы?

Малфою казалось, что от злости он способен вырвать все волосы на ее тупой уродливой башке, выбивая всю дурь из этой потаскухи.

Блейз положил руку Паркинсон на колено, стараясь успокоить.

Успокоить, блядь!

Мерлин, он что, имеет ее?

Захотелось заржать на весь зал. Она и Блейз, серьезно?

— Я вижу ты неплохо устроился, друг… — протянул Драко, отходя от слизеринцев.

Медленными шагами он отошел к концу стола, играя на публику. Слизеринец прекрасно знал, как Забини раздражают всеобщие ругательства и отношения, выставленные на показ.

— Что? Ты о чем вообще? — удивленно воскликнул мулат, буравя Малфоя удивленным взглядом.

А то ты, блин, не знаешь.

Драко замахнулся, снося все, что лежало на столе одним только движением. Он старался вложить в этот жест всю желчь, которая в нем накопилась. Парень услышал, как закричали девушки, и выдохнули парни вокруг него. В Большом зале настала гробовая тишина. Казалось, муха пролетит, они услышат.

Малфой чувствовал, как его затылок прожигают десятки удивленных взглядов. Да, надо сказать, спектакли устраивать он умел.

Злость тяжелым потоком проникала в его плоть, заставляя испытывать невероятные чувства гнева.

Да как они смеют?

Друзья.

Забини, расправив плечи еще больше, хмуро смотрел другу в глаза. В его собственных читалось непоколебимое спокойствие и холод, о котором так часто трещала Паркинсон. Парень вышел вперед, словно огораживая сзади сидящих девушек от новой волны гнева Малфоя. Он знал — эти разборки принадлежали только ему и Драко.

— Ну, каково ее трахать, а, Блейз? Горячая штучка, да?! — проорал Малфой, позаботившись о том, чтобы его услышал каждый.

В черных глазах Забини наконец-то промелькнула ярость. Руки сжались в кулаках, и он еле воздержался, чтобы не ударить Драко прямо здесь. Однако принципы "не выставленная на показ" перебороли это жгучее желание.

Паркинсон часто заморгала, явно стараясь отойти от шока. Прикрыв рот рукой, она изумленно посмотрела на Асторию, которая выглядела еще более удивленной. Девушка привстала, а затем снова села, пытаясь вздохнуть хоть раз. Ведь Забини был ее парнем.

— Ну, и кто из вас шлюха, Пэнс?

Драко посмотрел в напуганные глаза брюнетки, которая разочарованно смотрела на него. Однако извиняющиеся нотки все же были на ее лице — слабо заметные, но существующие.

Нотт так же встал из-за стола, подвинув Блейза. Потому что тот, стукнув кулаком по столу, медленно находил на однокурсника.

— Не стоит, — сказал парень, становясь между друзьями. Драко, громко фыркнув, развернулся лицом к двери и гордой походкой устремился туда.

— Малфой! — зло выкрикнул мулат, пожирая взглядом спину уходящего слизеринца.

— Драко! — жалобно вторила ему Пэнси, со слезами на щеках глянув на Забини.

Они усвоили урок.

Быть другом Драко Малфоя значительно выгоднее, чем врагом.

* * *

Совятник был устлан толстым слоем соломы. Сквозь разбитые стекла пробирался холодный ветер. На створках окон устроились десятки, а, может, и сотни сов разных размеров и пород. Они повесили головы, зарывшись клювами в густые перья. Кое-где слышалось хлопанье крыльев.

Почувствовав тошноту, Малфой прислонился к стене, впитывая прохладу. Осознание, что он одинок пришло мгновенно. Почти сразу, как он удалился из Большого зала.

Но, возможно, когда ты острее всего чувствуешь свое одиночество — это тот момент, когда нужнее всего побыть одному.

Хотелось провести в этом месте весь день, чтобы не видеть людей, которые сейчас были ему противны. Но, с другой стороны, находясь здесь, Драко вел себя, как трус. Вместо того, чтобы разработать какой-то план, слизеринец жалел себя. Просто сидел сидел здесь, в грязной одежде, с заплаканными глазами и пустотой внутри.

Говорят, когда впервые убиваешь, легче всего не знать ничего о своей жертве — так проще. Но Гермиона...

Она всегда закусывает губу, когда волнуется. Заправляет выбившуюся прядь за ухо, когда смущена. Практически никогда не закрывает окна в своей комнате, всегда читает перед сном. Часто забывает вещи в гостиной, оставив учебники, тетради или какие-то личные вещи. Для гриффиндорки семья — важнее всего на свете. До того, как случилась авария, она писала им письма каждую субботу и среду, описывая все происходящее. Девушка любит петь свою дебильную магловскую музыку и всегда чутко спит.

Малфой вспомнил те ночи, когда его мучили кошмары о матери, когда он в холодном поту метался по кровати, выкрикивая ее имя. Гермиона тут же прибегала к Драко, позабыв о той боли, что он причинил ей всего пару часов назад. Пусть парень и не хотел признавать тот факт, что она помогала справиться ему с кошмарами, однако тепло ее тела успокаивало и приводило дыхание в порядок.

Он так хорошо знал ее привычки и предпочтения. Знал, какой фразой можно вывести Грейнджер из себя или заставить смутиться.

Она была, словно открытая книга, которую Малфой мог легко прочитать. Но иногда, каких-то отрывков не хватало, и, оказывалось, что он знает о девушке далеко не все.

Да, иногда она его бесила, как ни одна другая девушка на всем белом свете, но было в Гермионе что-то, что зачаровывало. Что-то, что отличало ее от других.

И, кто бы мог подумать, что он действительно, на полном серьезе, свяжется с грязнокровкой. Но сейчас все эти глупые принципы насчет чистоты крови стояли далеко не на первом месте.

Совы громко вскрикивают, когда нога парня ступает на порог их дома. Он не сразу замечает высокий силуэт у конца совятни, который занят чем-то важным. Драко уже собирается уйти, увидев присутствие другого человека, однако замирает на месте, услышав оклик:

— Эй, почему уходишь? — звонкий голос ударил по перепонкам, и парень поморщился.

Он медленно поднял голову, поправив волосы. Они, конечно же, растрепались после вчерашнего события, но все равно лежали как-то чересчур идеально. Слегка скривив губы, он внимательно глянул на девушку, пожав плечами.

— Тебе-то что? Вон, привязывай свое письмо и вали, куда шла, — махнув рукой на письмо в пальцах ученицы, стал разворачиваться лицом к выходу, но она снова остановила его, продолжая беседу:

— Не надо мне грубить, — строго проговорила она, повернувшись к маленькому животному. — Грубость еще никому не помогала найти друзей.

Малфой просто не мог воздержаться, чтобы не фыркнуть. Рядом сидящая сова подскочила на своем месте, взмахнув крыльями.

Кто эта девчонка такая, чтобы диктовать ему и расшифровывать слова? Он и без нее прекрасно знает, что «хорошо», а что — «плохо». И в советах не нуждался.

— Тебе что, с первого раза не понятно? Не лезь не в свое дело — врагов наживешь.

Он повернулся к ней лицом, интересуясь реакцией. Однако ничего особенного не произошло — ученица продолжала аккуратно привязывать листик к лапке животного, словно и ожидала такого ответа.

— Если ты еще не понял, я хотела подружиться, всего-то, — На этом слове Драко хмыкнул, прислонившись плечом к холодной двери. — Или помочь, совет дать. Знаешь такое определение? — выгнув бровь, поинтересовалась она. — И, наверное, единственная, кто захотел сделать это по отношению к тебе, — Девушка наконец закончила то, зачем пришла, погладив сову по перьям. Та, ласково клюнув ее в палец, грациозно слетела с насеста и рванула в небо.

Парень нахмурил брови, прокручивая слова в голове.

Че она мелит? Какой, нахрен, помощи? Совсем, что ли, умом тронулась?

Малфой глянул на нее своим коронным взглядом, которым обычно отпугивал малышей с первых-вторых курсов. Однако девушка, вместо того, чтобы замолчать или поджать плечи, лишь рассмеялась. Таким беззаботным, детским смехом.

Злость ровной линией вплыла в голову Драко, и он теперь уже стоял ровно, на голову выше девушки. Его лицо выражало высшую степень презрения, а глаза стали цвета грозового неба. Из них будто летали искорки, которые уже любого бы напугали, но почему-то никак не касались ученицы. Она продолжала насмешливо улыбаться, поправив волосы.

Только сейчас парень отметил, что ни разу не видел ее прежде. И, не сдержавшись, опустил взгляд вниз — на выступающую грудь, маленькую талию и красивые бедра, длинные и стройные ноги. Он облизнул губы, окидывая ее простым, неброским взглядом.

Ругнувшись про себя, Драко вернулся к ее зеленым глазам, засунув руки в карманы. Ее самодовольная улыбка привела парня в себя и настроила на правильный лад.

— Ты вообще кто такая, чтобы рассказывать про мою жизнь?

На губах крутилось слово «потаскуха». И вообще не понятно, почему именно оно пришло в его голову, однако длина юбки и расстегнутые верхние пуговицы приводили старосту именно к этой мысли.

Но девушка, заметив его заинтересованный взгляд на ее теле, лишь сильнее усмехнулась, как бы «случайно» приподняв ткань выше на пару миллиметров. Вроде бы, немного, но для длины, что была у нее, даже очень неплохо — так, чтобы рассмотреть все, что нужно.

— Можем и познакомиться, — она подошла ближе, дружелюбно протянув руку. — Я — Мария, а твое имя какое?

Вместо того, чтобы ответить на жест, Драко еще раз посмотрел на размер ее груди. Да и продолжал бы это делать, не будь взор девушки столь настойчивым и упрямым. Тяжело вздохнув, он поднял глаза, сглотнув.

— Если это не будет слишком трудным для тебя — ответь, как зовут, — убрав руку, более холодно продолжила ученица. Она уже оценивающе рассматривала одежду парня, приподняв брови. — Ну?

— Мария? Что за дурное имя?

Он хмыкнул, сделав вид, что его действительно интересует это. На самом же деле, его больше волновало, как такую красотку еще не обсудил его факультет, споря, кто первый трахнет ее.

Драко остановился на галстуке с оттенками цвета, принадлежащими Когтеврану. Хм. Умная, значит?

Хотя, судя по ее высказываниям, можно было не усомниться в этом — простая дурочка не будет выражаться так.

И все же вопрос о том, почему парень не видел ее раньше, настойчиво застрял в голове. Он уже был готов спросить это, но девушка перебила:

— Так, может, ответишь, что за имя у тебя? Небось королевское, раз даешь оценку моему, — ученица указала рукой на себя, при этом прикрыв раскрытую шею. И опять — как бы «случайно».

— Мое имя — Драко, если тебя это так волнует.

Он выровнял спину, за счет этого становясь еще больше. Своей огромной тенью он накрывал ее полностью, хотя рост у Финч был так же не маленьким — 1,75.

Любая другая барышня уже испугалась бы, но только не Мария. Она лишь сильнее оскалилась, скрестив руки на груди. Ее палочка — длинная, черная, с красивыми узорами — выпирала из внутреннего кармана, маня своим взглядом Драко. Почему-то ни одной хорошей мысли это древко не привело у него, и тот более нахмурился.

— Драко? Пф, мое имя получше твоего, поверь, — язвительно проговорила сестра Страцкого.

Малфой, будь это на день раньше, послал бы ее так, что уши скрутились бы в трубочку. Однако сейчас он был более, чем растерян, потому что мысли постоянно возвращались к отцу и его словам про убийство.

Он выгнул губы дугой, открыв белые зубы. Его оскал был более хищным, чем ее, однако девушку это нисколько не смущало. Даже наоборот — забавляло.

— Ты хоть знаешь мою фамилию, дура?

Выплевывает слова.

Ох, как же эта ненормальная раздражала его, прям пускала разряд электричества по коже. Язык чесался наговорить гадостей и уйти, куда подальше, но он немного увлекся этой игрой — слишком умную строила Мария из себя. А Драко этого не любил. Показной пафос был его фишкой, не чьей-либо другой.

— А что мне твоя фамилия? — девушка ядовито улыбается. — Будь ты самим Пожирателем, мне до этого никакого дела.

Драко дрогнул, искоса глянув на нее.

С чего это вдруг она говорит о пожирателях?

И, конечно же, первой мыслей было то, что эта Мария знает о его перевоплощении. Потому что никто другой в здравом уме не сказал бы такое слово, стоя в совятне с человеком, которого первый раз в жизни видишь.

Драко нахмурился. А если это действительно так? И Мария может всем рассказать о том, что и младший Малфой присоединился к темной стороне? Тогда уж точно не до смеху будет.

Однако здравый смысл все же появился — если бы она что-то знала, не говорила бы так прямо и открыто. К тому же, никакого намека в ее голосе и взгляде он не почувствовал.

Драко даже показалось, что, после такого вывода, гора с плеч рухнула. Он еле подавил желание улыбнуться, потому что выглядел бы полным дураком.

— Я думаю, нам стоит закончить столь увлекательную беседу, — деликатно, слишком деликатно для Малфоя, сказал парень. Девушка пожала плечами, отходя от стойки, на которой раньше сидела ее сова. Она явно надеялась на более интересный и важный разговор, однако ничего не вышло.

— Ты такой скучный, — протянула фрелина, намотав на палец волосы. Подмигнув Драко, она красивыми шагами покинула помещение, ловя на себе взгляд парня. Тот не мог про себя не отметить, что выглядит она просто потрясающе.

* * *

Девушка шла по светлым коридорам, постоянно сталкиваясь с учениками. И, каждый раз, когда это производило, все в удивлении смотрели на нее. И уже было не понятно, почему. То ли от того, что раньше никогда не видели, то ли от ее "вызывающего" поведения, то ли потому, что она была необычайной красоты. Мария склонялась к последним двум вариантам, хоть свои поступки не считала вызывающими, отнюдь. Что былого развратного в том, что девушка общительна и хочет завести друзей? Или в Хогвартсе так не принято?

И, честно говоря, ей было совершено наплевать, что думают какие-нибудь девочки-завистницы, которые по несколько месяцев не могут заговорить с парнями, которые им нравятся.

Мария считала, что общение — это ее коронная фишка, не смотря на то, что она сидела на домашнем обучении. Она знала, если не половину, то четверть города точно, и лично со всеми еженедельно "переписывалась". Поэтому никаких трудностей смена обстановки у нее не вызвала, наоборот — она завела море новых знакомых. В большей части, это были, конечно же, парни, которые только и делали, что мечтали, чтобы Финч заговорила с ними. Были и девочки, безусловно, но они все равно завистливо смотрели на ее фигуру и лицо. А Марию это только забавляло и радовало.

— Мария! — визгливый голос окликнул девушку около очередного поворота.

— Да? — когтевранка обернулась, как обычно, одарив улыбкой ученицу. Это была одна из тех девочек, что, восхитившись ею, теперь "бегали" за Финч, подтирая слюнки.

— Я увидела тебя и подумала, что тебе будет тяжело самой дойти до гостиной, — она подошла к новенькой, смущенно ответив на улыбку. Очки некрасиво находились на носу. Казалось, что от этого он растет в размере. Стекло округляли глаза раза в два, делая ее смешной и страшненькой.

Мария приподняла брови в немом вопросе, продолжая идти по школе.

— Ну, ты же здесь недавно. И, наверное, еще не запомнила дорогу, — На коротеньких ножках девушка еле поспевала за Финч.

— Все я запомнила, Габи. Но ты можешь пойти со мной, если хочешь, — подмигнув знакомой, Мария ускорила шаг.

Но Габриэлла замерла на месте, будто влетела в невидимую стену. Ее рот слегка приоткрылся, а густые брови полетели вверх. Она, засмущавшись еще больше, сняла очки и протерла их тряпочкой, которую достала из кармана.

— Что? — спросила Финч, увидев, что снова идет одна. Она отстранено поглядела за неуверенными движениями ученицы, пока та продолжала чистить свои вторые глаза.

— Никто не называл меня так раньше... — протянула она, словно была озадачена, стоит ли так прямо отвечать Марии?

— Ой, — фыркнув, она махнула рукой, однако вновь одарила Габриэллу улыбкой. — Брось, разве тебе не нравится? — выжидающе Финч оглядела знакомую.

— Нравится, — Уголки губ приподнялись, и девушка почувствовала какое-то странное чувство от того, как звучало ее новое имя. — Габи... — внезапно обрадовавшись, она чуть ли не вприпрыжку понеслась за новенькой, которую уже считала подругой.

Мария, идя впереди, закатила глаза. Она, конечно, думала, что здесь учатся ботаны, но не до такой же степени. Девушка давно бы послала знакомую, высмеяв при всех факультетах, однако решила, что еще слишком рано — к тому же, Арникки была действительно неплохой.

— А как мне тебя называть? — задала вопрос Габи, заправляя тряпочку в кармашек.

— Называй меня... Марией, — сделав ударение на последнем слове, шагнула на последнюю ступеньку движущейся лестницы. Она повернулась к когтевранке, еле сдерживая смех — слишком уж неуклюже пыталась забраться Арникки. — Но у меня есть второе имя, кстати.

— Да? — прям-таки расцвела девушка, когда ей наконец удалось встать около подруги. — Какое? И зачем?

— Мария-Изабелла. В доме принято называть меня полным именем, но в школе я решила, что лучше сократить его, а то слишком долго получается, — облокотившись о поручень, продолжала она. — А назвали двойным именем, потому что это красиво и, знаешь, по-королевски. А я же отношусь к фрейлинам. У нас все должно быть идеальным, — она улыбнулась во все зубы, отвернувшись от Габриэллы. Лестница остановилась, и девушка спорхнула со ступеньки.

Кажется, двойное имя произвело на Арникки еще большее впечатление от новенькой — она с приоткрытым ртом шагала за Финч, прокручивая в голове красиво звучание слов.

— Действительно! Необыкновенно получилось, — бормотала она про себя, однако Мария все слышала, расплываясь в ухмылке. Ей не привыкать, что она вызывает у всех такую бурную реакцию простым словосочетанием. — Можно я буду называть тебя полным именем?

— Можно, — устало проговорила Финч. Она облегченно вздохнула, когда в паре метров увидела знакомый портрет.

— Спасибо! — восхитилась в третий раз за эти три минуты Арникки. Ей жутко льстило то, что Мария позволяет Габи ходить за ней, разговаривать и называть так, как хотелось ей. Ведь девушка была первой подругой Габриэллы, и она очень ценила это.

Зайдя в гостиную Когтеврана, Мария быстрыми шагами пересекла комнату, продвигаясь мимо парней. Арникки не могла не отметить то, что все парни пялились на попу новенькой, оторвавши взгляд от книг. Послышались смешки, когда длинноногая красотка стала подниматься по ступенькам. Финч, хмыкнув, вильнула бедрами под общий одобрительный смех.

— Мария-Изабелла! Куда ты? — Габи подскочила на месте, подбегая к подруге. Она остановилась около перил, смотря снизу на когтевранку. — Мария!

— Да что? — обозлено спросила девушка. Но, отдернув себя, изобразила подобие улыбки. — Прости, просто день трудный. Подожди здесь, ладно?

— Но, Мария-Изабелла, нам нужно сделать уроки! — она ткнула пальчиком в оправу очков, тем самым поправив ее.

Финч еле сдержалась, чтобы не проматериться прям здесь. Однако, сжав кулаки в руках, она на выдохе ответила:

— Значит, возьми мои тетради, сядь и сделай его, — Мария скрипнула зубами, зло глянув на знакомую.

— Ну, хорошо, я буду жда...

Но Финч, кивнув, продолжила подъем, не соизволив дослушать реплику. Ей уже порядочно надоел монотонный голос Арникки, которая вечно бубнила про книги, учебу и занятия. Но, что в ней было хорошего, — так это то, что она выполняла домашнее задание за Марию. И та была очень не против, полностью доверяясь знакомой в этом вопросе.

Она прошла дальше, заглянув в открытую дверь.

— ...повезло же, — засмеялся какой-то парень, складывая свои учебники в сумку. Кажется, это был Маркус — товарищ Страцкого. — И почему только?..

— Мария? — Ленни, сидящий на своей кровати, поднял глаза на сестру, слегка приподнимаясь. Ученик замолчал, повернув голову в сторону девушки. Его лицо озарила улыбка, и он поприветствовал ее кивком.

— Не мог бы ты оставить нас, Маркус? — Финч подошла ближе к нему, проведя рукой по плечу. Тот, покрывшись мурашками, согласно закивал головой и поспешил на выход. Она засмеялась про себя, думая, что это первый раз, когда до него дотронулась девушка.

Когда дверь закрылась, Мария опустила плечи, слегка сгорбившись. Скинув туфли на пол, она прыгнула на кровать брата, положив голову на подушку. Закрыв глаза, девушка нахмурила брови.

— Что? Голова болит? — Ленни настороженно подошел к ней, погладив по плечу. — Может, не стоило тебе приезжать?

— Нет, — вяло проговорила Финч, помотав в разные стороны. — Стоило.

Он поджал губы, продолжая ласково водить пальцами по телу девушки. Она благодарно улыбнулась, протянув свою руку к его лицу. Проведя по теплой щеке, она сцепила его пальцы со своими.

— Я люблю тебя, — Мария поцеловала его запястье, прикрыв веки.

Ленни сглотнул, отведя взор. За окном шел мелкий дождь, почти невидимый для людей. Слишком часто стали сходиться тучи для наступления зимы, ведь завтра — первый день декабря.

— Ленни? — девушка вопросительно смотрит, сильнее сжав его пальцы. — Не хочешь ничего сказать?

Он поворачивается к ней, нахмурив брови.

Финч старше его на пол года, однако еще совсем ребенок. Они слишком заигрались в счастливую жизнь, потому что то, чего хочет девушка, не может быть в этом мире. Где-то в 18 столетиях — да, но не сейчас.

— Ты же знаешь ответ, — уклончиво отвечает Страцкий, не отваживаясь посмотреть в глаза сестры.

— Знаю, и что с этого? Я хочу услышать это от тебя вновь. Мы не виделись почти полгода, — более напористо ведет разговор Финч.

Она начинала нервничать. Своего брата за столько лет жизни девушка уже успела выучить, как свои пять пальцев. И то, когда он врал, не договаривал или не хотел говорить, чтобы обидеть человека, прекрасно понимала. И сейчас чувства были смешанными, и ей просто нужны были эти три слова.

И Страцкий снова не отвечает, опустив голову.

Да любит он ее, блин. Только хочет наконец прекратить этот детский сад, в который сестра любила "поиграть". Хватит ей и трех лет, чтобы понять — они разные люди и какие бы чувства друг к другу не питали, вместе быть не могут.

— Ленни? — ее голос слегка подрагивает, но Финч даже не пытается скрыть эти нотки — слишком хорошо они знают друг другу, чтобы различать настроение другого.

— Мария... — Он качает головой, выпуская руку из ее крепко сжатых пальцев.

Она приподнимается на локтях. Смотрит, внимательно и осторожно. И все прекрасно понимает — нет, хватит. Ее брат больше не участвует в этом.

Тяжело дышит, глотая воздух потоками. Тяжело, с хрипами, вырывающимся из глотки. Пока ком не застрянет там, создав немое "украшение" немоты.

Больно, ей было больно. Чересчур больно, чтобы вымолвить хоть слово. Чтобы одна единственная слезинка покатилась.

Ложится, падает мешком на кровать обратно. Глядит на нежные тона потолка, чувствуя, как мокрая пелена появляется перед глазами. Только пред ним девушка может показывать свою слабость. Потому что начинает плакать, тяжело глотая соленую жидкость. Схватив подушку и кинув ее в стену.

— Мария... — брат пытается взять ее руку, однако Финч вырывает ее, злобно смотря на него.

— Вот, что ты можешь мне сказать? После всего, что я сделала для тебя? После всего, что я значила для тебя?

И новая, больно сильная, мысль врезается в ее голову — он и не любил ее никогда. Так, как любят девушку, женщину. Лишь использовал ее в своих целях, потому что знал, что она — пойдет на все, что угодно ради него.

И злость сменяется ненавистью, как всегда бывает у людей. И в глазах читается такое отвращение и презрение, что Ленни уже жалеет, что просто не сказал того, в чем она так нуждалась.

— Мария, ты ведь сама понимаешь, что...

— Нет! — срывается на крик девушка, вдруг подскочив с кровати. — Нет! Ничего я не понимаю. Ты просто... просто использовал меня? — почти неслышно спрашивает она.

Финч сказала бы еще море всего, однако просто не могла. Стояла и ждала вразумительного ответа брата. Ждала, что он как-то оправдается и сведет все на ее темпераментность. Но этого не происходило, и парень лишь развел руками. Пока в ней накипала ярость, опасная и страшная для него.

— Это все, что ты можешь сделать? Развести руками, да? — разочарованно поинтересовалась Мария, стукнув рукой по лбу. Какой же дурой она была! Чтобы не понять, в каких целях он позвал ее сюда. Вернее, не он, но Ленни был только "за".

— Я люблю тебя, ты же это знаешь, — покачав головой, отвечает парень.

Правда. Чистейшая. Любит, он ее любит.

Но не так, как хотелось бы ей. Любит, как сестру, двоюродную сестру.

И стоит, потому что больше добавить ничего. Пока ревность, ненависть и лютая ярость бьет ее по голове, забывая, что они действительно являются всего лишь братом с сестрой.

— Терпеть не могу эту Грейнджер! Шлюха! — заорала она, пнув кровать. Развернувшись спиной к Страцкому, она закрыла лицо руками, дрожа всем телом. — Ненавижу...

А он все молчал, спокойно наблюдая за гневом сестры. Такие приступы бывают крайней редко, и в них лучше не встревать — в этом он уже много раз убедился. Да и доказывать что-либо было безрассудно — Мария всегда находила зацепку, с помощью которой оставалась правой.

— Ты что, правда ее любишь? — снова обернувшись к нему, спросила Мария. — Посмотри на меня, Лен. Прошу тебя, мне это нужно, — она сделала шаг навстречу брату, пока он поднимал печальные, просящие прощения, глаза.

— Да, — срывается с его губ скорее вздохом, чем словом.

Но слишком громким для нее.

Мария замирает на месте, всего в паре сантиметров от него. И смотрит, как на предателя. Таким обвиняющее-женским взглядом.

Мысли испаряются куда-то сквозь окно и остается только одно — ненависть к этой Грейнджер, к этой грязнокровке.

Финч чувствовала прилив крови к голове. Она прокручивала все слова, которые только знала, обзывая девушку всевозможными гадостями.

Как он мог влюбиться в подобную уродину? Она же заучка, которая только и будет делать, что любить свои книги. Какого черта тогда?..

В голове Марии всплыл тот день, когда Ленни хотели так же оставить на домашнем обучении. Однако Мария заставила поменять решение родителей и брата, мол он очень закрытый мальчик, и общение со сверстниками поможет ему в будущей жизни. И, если бы тогда она не говорила тех слов, он бы остался дома. И не встретил эту стерву, не полюбил бы. И жил вместе с Марией, даря все свои чувства только ей. И каждый Божий день они бы гуляли по улицам Лондона, целуясь на лавочках.

Она стукнула кулаком по тумбочке, зарываясь пальцами в волосы. Получалось так, что именно из-за ее стремления сделать все, как лучше брату, обернулось боком для нее самой. Наплевав бы тогда на замкнутость брата и будущие проблемы в жизни за счет этого, была бы счастлива сейчас Финч. Лежа на кровати вместе с ним в их особняке.

— Пришло зелье.

Мария резко поворачивается, приставив ладонь ко лбу. Хмурит его, не расслышав. Выдуманные моменты из жизни совсем захватили ее из реальности.

— Что?

Он тяжело вздыхает, засовывая руку во внутренний карман мантии. Достав маленькую бутылочку, протягивает Марии.

— Зелье, для Малфоя. Помнишь?

Девушка прикрывает лицо в который раз, согласно кивнув. Вытирает слезы, взяв баночку из пальцев парня.

— Помню.

Вертит его в руке, невнимательно оглядывая. Все мысли и эмоции были направлены на Ленни, однако она стала кое-что понимать — он прав. Ведь как бы они не любили друг друга, будущего в отношениях между братом и сестрой быть не может. И какими бы сильными чувства Марии не были к Страцкому, он не будет с ней. Не будет ничего, как раньше. И от этого в животе стягивается все в тугой пучок, заглатывая разные эмоции — от ненависти до безграничной любви.

— Ты уже познакомилась с ним?

Коротко кивает.

— Сегодня. Пришел ко мне в совятню. По-моему, идиот какой-то, — пытаясь сохранять хоть какое-то спокойствие, ответила девушка. — Ты уверен, что мне следует сделать это?

— Мария... Ради меня, — почти умоляюще смотрит брат на Финч. — Ты же приехала ради этого, так ведь?

Девушка поджимает губы, согласно кивая. На самом деле, причина вовсе не в этом. Но Страцкому не желательно знать правду, решила Мария для себя.

— Когда мне нужно совершить это?

Ленни вздыхает, пораскинув мозгами.

Когда? Да он и сам не знает, когда. Тут уж нужно будет смотреть по обстоятельствам. Предугадать так, чтобы Гермиона вместе с Малфоем были в башне старост, однако в разных комнатах. Страцкий еще не продумал это досконально, так как считал, что изготовка зелья и его прибытие задержатся. Но это лучше, чем если бы план затянулся на пару недель.

— Скажу тебе позже, я еще размышляю над этим, — ответил парень. — Спасибо, что зашла, — он перевел взор на дверь, как бы намекая, что девушке пора пойти по своим делам. — Туфли не забудь.

— Не думала, что мы дойдем до той стадии, что ты будешь выпроваживать меня, — хмыкнула Мария, подняв с пола свои туфли. — Считая с тем, что ты мог валяться в моей кровати часами, — она сверкнула зелеными глазами и направилась к выходу.

— Стой.

Его сердце замирает.

Сам толком не знает, что хочет сказать. Слово просто вырывается из груди, сдавлено и хрипло.

Ленни не хочет, чтобы между ними были какие-то недопонимания и разногласия. Но так правильно, так нужно.

— Да?

— Прости, Мария.

Она кивает и делает шаг к нему. И еще один, пока не стоит в семи сантиметрах от брата.

— Я любила тебя, люблю и всегда буду любить тебя, что бы не произошло. Никто и никогда не заменит мне тебя, — она запнулась, пытаясь подавить прилив слез. — Я буду помнить о тебе и вспоминать те дни, когда мы были вместе в тайне ото всех, потому что ты считал это неправильным. Даже если у тебя появится девушка, а потом и жена.

Мария знала, что Ленни чопорный человек, живущий по правилам. Понимала, что он никогда не согласится на семейные браки. И четко осознавала, что когда-то любовная ниточка между ними закончится, оборвется. И, скорее всего, по инициативе Страцкого. Но она никак не могла предугадать, что это наступит так скоро, так внезапно. Чересчур быстро для нее, потому что девушка еще не успела сполна насытиться им.

— Я сделаю все, что скажешь, но, прошу — согласись на это для меня. В последний раз, обещаю, — она, выждав его реакции, тянется на носочках к родным губам, однако холодная рука медленно касается ее шеи.

— Нет, — грубо говорит он.

Девушка отстраняется, нахмурив брови. В прежде спокойных глазах появляется какая-то ярость и злость. Парень смотрит на сестру каким-то странным, не его взглядом.

— Ленни? — испуганно восклицает она, чуть ли не выронив бутылочку. Для безопасности укладывает ее в свой карман, медленно отходя к стене.

Недобрые огоньки вспыхнули в его глазах. Вены выступили на руках, которые сжимались в кулаки. Ноги железно надвигались на девушку.

Первая мысли у Марии — бежать. Это, вероятнее всего, то состояние, о котором ей говорили в письме с просьбой приехать в школу. И, если эта правда было тем, о чем подумала Финч, то стоило бы запереть дверь с парнем и позвать посланника письма, чтобы тот помог. Однако Мария лишь пятилась назад, испуганно глазея на брата.

— Лен?..

— Убирайся отсюда!

Голос, не похожий на человеческий. Скорее рев медведя, перед которым убили его же детей.

Страцкий смутно видел силуэт девушки, ощущая, как волосы на его голове становились дыбом.

Наказать, наказать, наказать.

Однако какая-то маленькая, тонкая ниточка еще торчала в его мозгу — она же сестра, не тронь ее. Но она была настолько крошечной, что парень почти не мог схватиться за нее. Да и не пытался.

— Убирайся, я говорю тебе!

Но Мария не двигалась с места. Тогда брат, пытаясь усмирить свой настрой, схватился за кровать, сдвигая ее на пару сантиметров. Шторки обвалились, с грохотом упав на пол. Девушка заорала, прижавшись спиной к стене.

— Уходи! — прорычал.

Но из-за страха и любви к нему Мария стояла, поджав туфли под себя. Она словно уменьшилась в росте и размерах под его большой фигурой.

Наказать, наказать, наказать.

И он идет к ней, чтобы выполнить то, что недавно поселилось в голове. Однако останавливается, замечая родной блеск в зеленых глазах. И снова пытается настроить себя на другой лад — успокоится.

Если не хочет идти она, уйдет он.

Сжавшись, согнув плечи, быстрым шагом направляется прочь из комнаты.

Только бы не причинить ей вред, только бы не...

— Куда ты? — визгом спрашивает она, отбросив туфли в сторону. Она хватает брата за плечо, слегка тряхнув тело. — Не надо!

Наказать, наказать, наказать.

Не выдерживает, бьет по лицу. В последнюю секунду замечая такие напуганные, родные глаза. Замечает и хочет остановить движение, однако слишком поздно — Мария летит на пол, при этом навалившись на кровать.

Приглушенно стонет, видя перед глазами черные звезды. Спина невероятно сильно болит — видно, задета поясница.

Наказать, наказать, наказать.

Ленни кричит, ударяет ногой по стене. Пытается уйти, оставив свою "жертву" здесь.

Выбегает к двери, отворяя ее.

Наказать, наказать, наказать.

Ударяет себя по лицу кулаком. Перед глазами слегка прояснятся, и он намеревается покинуть комнату, пока новый приступ не поселился в нем.

— Нет! Стой! Не в таком состоянии, Ленни! Нет!

Она подскакивает, позабыв о боли. И получает новый удар, но уже в грудь. И гораздо сильнее прошлого. Так, что девушка падает в обморок, пока ее брат покидает помещение.

Он несется вдоль каменных стен, не разбирая дороги. Мозг как будто кипит, мысли путаются. Парень даже не уверен в том, где он находится. Такое впечатление, будто кто-то сдавливает череп со всей силы, причиняя боль, ломая кость.

Как же хочется избавиться от этого! От боли, злости, ярости... Словно больше ничего не осталось — только желание убить кого-то, сломать мебель и разнести этот замок к чертовой матери.

Ленни было плевать на то, что сестра лежит там, без сознания и вся в слезах. Была бы у него воля, когтевранец бы делал это раз за разом, пока не станет легче. Пока он не освободится от того, что сжирает его изнутри — мучительно, медленно, растягивая страдание.

Ученики пробегают мимо Страцкого, но он их не замечает. Лица не знакомые, чужие. Посторонние звуки разрывают перепонку.

Он несется вперед, грубо расталкивая студентов, бросая им в лицо оскорбления. Те удивленно пятятся назад, перешептываясь. Но Ленни не замечает. Все это кажется отчужденным, будто бы он тут находится впервые. И это "что-то" внутри разрывает грудь, давит под ребрами, царапает глотку. Голова наливается кровью, которая несется по сосудам вместе с адреналином, заставляющий бежать, не чувствуя усталости.

И так жарко, так ужасно жарко, как в чертовом аду. И, кажется, что воздух закончился, что пол под ним раскаленный, словно угли.

Пот стекает по лицу, хочется сорвать с себя одежду, выбежать на улицу, чтобы хоть на секунду стало прохладно. Хоть на секунду.

Мир вокруг кажется размытым и таким...чужим. И он чувствует злость, неимоверную злость на девушку. Он не помнит ее имени, но знает ее слова:

"Ты — трусливая крыса, Ленни. Тебе никогда не стать таким, как Драко, слышишь? Никогда!"

И это воспоминание, словно удар поддых. Словно его окатили ледяной водой. Словно сердце перестало биться.

Малфой... Слизеринский ублюдок. Он забрал ее — Герми... Гермиону. Он забрал Гермиону у него!

Страцкий должен ее найти, он должен отыскать эту девушку. Потому что Гриффиндорка принадлежит только Ленни, и он будет делать с ней все, что пожелает. Хорек не имеет на Грейнджер право.

Она. Его.

Чья-то рука ложится на плечо. И это прикосновение разносится дикой болью по всему телу.

— Эй! — этот голос звучит так громко. Так громко, что хочется плотно закрыть уши. Хочется спрятаться, уйти отсюда, куда подальше. Либо ее голос, либо ничей. — Ленни, поможешь мне прине?..

— Закрой — проорал Страцкий, со всей силы отпихнув Карла, который повалился на спину, ударившись головой о камень. В его глазах читался испуг и недоумение, рот приоткрылся в немом удивлении.

Не сейчас! Не сейчас!

Оставьте меня, блядь, в покое!

Он снова бежит, слыша, как она зовет его.

Давай же, ты должен найти Гермиону. Тебе необходимо услышать ее голос. Она нужна тебе, Ленни.

Почему же ты любишь ее? Сколько боли гриффиндорка причинила тебе? Ты спас ее, ты дважды спас ее, а она спит с этим придурком. Грейнджер считает тебя никем, она ненавидит тебя. Она не имеет право ненавидеть тебя.

Просто. Увидеть. Ее.

Продолжает идти, не бросая тщетных попыток. Взгляды, движения, голоса, но среди них нет ее. Бежит, сломя голову, пока не замечает гриву каштановых волос и чуть-чуть помятую мантию. Стоит рядом с Поттером, держа в руках какие-то книжки.

Выдохни, Ленни. Она не должна тебя бояться, она должна пойти с тобой.

Парень, настроив себя на "верный" лад направляется к гриффиндорцам, изобразив на лице радость.

— Привет, Гермиона, — мягко, улыбаясь краешком губ, как всегда.

Девушка поднимает свои карие глаза, озадаченно смотря на когтевранца. Она бросает мимолетный взгляд на Гарри, который, кивнув Страцкому, отошел назад.

— Я тут подумал, нам нужно поговорить и... прогуляться.

Она вздыхает, насупив брови и прижав учебники плотнее к груди.

— Я ясно дала понять, что не хочу иметь с тобой ничего общего! — прорычала Грейнджер, положив все свои вещи в сумку.

И на секунду Ленни показалось, что он не выдержит и ударит ее. Кулаки невольно сжались, а глаза заблестели недобрым огнем.

— Это всего лишь прогулка. Любой человек заслуживает второй шанс, — и что-то в его тембре заставило гриффиндорку покориться.

Она надула губы, но все же сделала шаг вперед. Заверила себя, что ничего страшного не произойдет.

— В последний раз, Ленни, — протянула девушка, гордо направляясь к выходу. Когтевранец улыбнулся, догоняя Гермиону.

Солнце висело на горизонте, освещая все вокруг. Как давно оно не поднималась на небо. Как давно на поляне не было радостных детей.

Деревья давно сбросили листья и теперь стояли голыми, слегка раскачивая ветвями.

Гриффиндорка шла настолько быстро, что Ленни пришлось ускориться. Девушка почти бежала, потому что было неприятно даже находиться рядом с ним. И она отчаянно надеялась, что от ее темпа беседа может окончиться быстрее. Гермиона все время оглядывалась по сторонам, словно боясь чего-то или кого-то.

Страцкий только сейчас заметил, насколько девушка похудела. Как на ней болталась мантия, выглядывая из-под куртки. И как выразительно выступала челюсть на осунувшемся лице. Ключицы буквально торчали, придавая ей вид худобы. Глаза гриффиндорки были опухшими и красными, а ногти были такими обглоданными, что, казалось, Грейджер кусала их всю неделю, не переставая. Она недовольно поджимала губы, ускоряясь с каждой секундой еще больше.

Идти со Страцким на прогулку желания не было никакого. Она так устала, что буквально валилась с ног. Голова просто раскалывалась от бессонной ночи и ежедневных рыданий. Ей никак не удавалось остановить дрожь в руках после вчерашнего.

С одной стороны, Гермиона действительно боялась Малфоя. Но что-то ей подсказывало, что он не сможет убить свою сокурсницу. А, с другой стороны, она понимала, что человек в таком состоянии способен на что угодно. К тому же, учитывая то, что выбор стоит между ней и его семьей.

Гриффиндорка боялась не столько за себя, сколько за самого Драко. Если Малфой не выполнит задание, если не убьет Гермиону, то на волоске от смерти окажется и он, и его семья.

И, наверное, ей стоило заявить в Министерство или хотя бы рассказать Дамблдору. Но тогда жизнь слизеринца будет разрушена — Люциуса и Нарциссу посадят в Азкабан, а со временем и самого Малфоя. И прощения от парня ей никогда не получить.

И будет ли жизнь девушки в безопасности после этого?

Конечно, нет. Если Темный лорд нашел себе жертву, то она будет убита при любых обстоятельствах. Особенно учитывая то, какие неприятности она произвела.

А что Гермионе оставалось делать? Избегать Драко? Шарахаться при каждом постороннем звуке? Снова плакать?

Но ей было до чертиков страшно. Одно дело, если ты сам готов распрощаться с жизнью, но, когда ты знаешь, что твой убийца рядом и может устранить свою цель при первой же возможности, испуг становился невыносимым. Каждый шорох воспринимался, как за движение Пожирателя, каждый крик — за убийство. И девушка была готова закрыть уши и лицо руками, лишь бы только не видеть и не слышать всего этого. И, не смотря на то, что компанию Ленни она не одобряла, он все же был рядом. И эта такая глупая детская иллюзия, что, когда ты не один, ничего плохого произойти не может.

Они ушли достаточно далеко от главного входа — перед ними возвышались западная башня. Оттуда то и дело слышалось крик сов.

— Ты так и не ответила мне в прошлый раз. Чем я хуже него? — протянул Страцкий, и голос его больше не звучал так доброжелательно.

Гермиона вздрогнула, останавливаясь. Навострив уши, она нахмурилась. Прокрутила его вопрос еще раз в голове. Неужели он позвал ее только ради расспросов о Драко? Малфой был последним человеком, о котором она хотела говорить с когтевранцем.

— Тем, что ты не понимаешь меня. Вместо милой прогулки ты устраиваешь мне допрос, Ленни? Тогда я, пожалуй, пойду, — выплюнула девушка, разворачиваясь.

Она упрямо посмотрела на бывшего "друга" и собиралась уйти, но громкий оклик остановил ее, заставляя замереть от испуга.

— Никуда ты не пойдешь, Грейнджер! — выкрикнул Страцкий, имитируя интонацию Малфоя.

Он ногтями впился Гермионе в руку, притягивая девушку к себе. Парень толкнул девушку с такой силой, что та больно врезалась в дерево. Ленни подошел к гриффиндорке, проводя рукой по влажной от слез щеке.

Она охнула, сдавленно и хрипло. Звук вырвался из глотки вместе с потоком слез.

Осязаемый страх застыл перед ней, еще больше нарастая при виде тяжело взора Ленни. Он выглядел сумасшедшим, даже безумным. И девушку прекрасно видела это в нем.

Хочет потянуться за палочкой, однако рука не в силах сделать это движение. Хочет закричать, но, кроме писка, не может и слова вымолвить. Только ручьи слез. Не от боли, а от того невероятного, накатившего волной, страха.

— Ты ведь такое обращение любишь, грязнокровка?! — прошипел парень, положив руку ей на талию.

Грудь девушки сотрясалась от всхлипов, в глазах горел ужас.

Он ведь не может так поступить? Он бы никогда не причинил ей боль. Он же... он же любит ее.

Впервые Гермона захотела, чтобы это оказалось правдой. Чтобы он вспомнил, что чувствует по отношению к ней. Чтобы убрал свою руку, черт его забирай.

— Ленни, прекрати! Что же ты делаешь? Ленни, пожалуйста! — простонала Гермиона.

Голос был таким жалким, что парня передернуло.

"Моли о пощаде", — подумал он, когда его губы поднялись вверх в насмешливой ухмылке.

Он с силой сжал ее бедро, схватив другой рукой за плечо. Влажным ртом он потянулся к девушке, поглатывая ее всю.

Она задыхалась, плакала. И это было так больно, так неприятно.

Кровь смешалась со слюной, и девушка зарыдала еще сильнее. Пыталась вдохнуть, как можно больше воздуха, но ничего не выходило — будто Страцкий хотел убить ее этим поцелуем. Однако, когда Гермиона выронила учебники, чтобы оттолкнуть его, Ленни отстранился.

Посмотрел. И мысль, короткая, маленькая, промелькнула в голове — оставь ее. Но новый вздох Гермионы заставил сознание передумать.

Стал покрывать поцелуями ее шею, кусая кожу. Лапая руками ее всю — ударяя по попе, сжимая грудь. И эти прикосновения были настолько противными, настолько ужасными.

Девушка вырывалась, брыкалась, стараясь отпихнуть от себя Страцкого, но тот ничего не замечал, продолжая свои противные действия.

Ему хотелось ее — раздетую, без единого клочка одежды.

— Не рыпайся! — выплюнул когтевранец, когда его пальцы проникли под тоненькую рубашку Гермионы.

Она в ужасе ударила его рукой по лицу. И зря.

Глаза, до этого болезненные, вдруг налились кровью, загорелись. По венам побежала кровь, а сердце зашлось в быстром ритме.

"У тебя был шанс, — пронеслось у того в голове холодным голосом, — но сейчас... ты ответишь по заслугам".

И этой мысли, от этой чертовой мысли, его разум поехал. Слишком быстро и слишком невероятно для одного человека.

Заметив это, Гермиона, казалось, сошла с ума. Потому что то желание, что она испытывала вчерашнем вечером, вернулось — жить.

— Помогите! Помогите мне! — заорала девушка, но тут же получила смачную пощечину в ответ.

Веки резко распахнулись, и она обомлела. Следующее слово застыло на губах открытого рта. Гриффиндорка замерла, выкинув две руки вперед.

— Я же сказал не рыпаться, Грейнджер! — голос его прозвучал, словно змеиное шипение.

Он со злостью сцепил с нее куртку, а затем и мантию. Вещи полетели куда-то в сторону. Ленни потянулся к верхним пуговицам кофты.

Адреналин ударил в голову, возвращая Гермиону в реальность. Слезы засохли на щеках, которые подрагивали от страха. Голова наливалась кровью, а в глазах читался неподдельный испуг. Однако разум, всего на секунду, восторжествовал над страхом.

— Кто-нибудь! Помогите! — заорала она еще громче, отчаяннее.

С губ Страцкого слетел глухой рык.

"Пожалеешь, стерва".

Пальцы, сжимавшие ее руки, побелели.

Она же любит таких, как Малфой? Так пусть получает. Эта неблагодарная сука не хотела, чтобы Ленни остановил Драко тогда.

Парень почти расстегивает всю кофту, когда невероятной силы удар приходиться на спину. Ленни выпускает Гермиону, громко вскрикнув. Его хватают за воротник, стукнув головой о дерево.

Девушка отбегает в сторону, дрожа всем телом. Ее ноги еле держаться, и она почти, что падает. Голова кружится, и перед глазами все вертится. Почти ничего не слыша, Гермиона пытается напрячь слух, чтобы расслышать происходящее.

— Ты что, блядь, охуел?! — проорал спаситель.

От злости парень сильнее прижал Ленни к дереву, выплевывая слова на его кожу, лицо. Пусть он был и меньше Страцкого ростом, однако та ярость, что он испытывал, словно поднимала его все выше и выше — и вот парень уже стоит на голову, а то и три, над этим уродом.

Однако когтевранец, прижатый с такой силой, что создавалось ощущение хрустящих костей, не собирался сдаваться. Он схватился за протянутые руки, пытаясь убрать их от шеи.

— Не рыпайся, ебать! — заорал спаситель, тряхнув его еще раз за куртку. — Отвечай!

Гермиона пыталась увидеть, что творилось, но все попытки были тщетными. Ее веки стали гораздо больше, чем были в нормальном состоянии. Ноги становились ватными, и тело не держала ее. И ничего не находилось рядом, за что можно было бы схватиться.

Бедная, несчастная, перебывав еще в большем страхе, гриффиндорка была похожей на слепого котенка. На которого напала собака, а теперь спасал непонятно кто. И неизвестно, лучше или хуже той злой собаки.

— Отъебись от меня, хорек! Тебе можно ее трахать, а мне нет? — едва успел прошипеть Ленни, уворачиваясь от нового удара.

Однако парню удалось сделать свое дело — со всего размаху он залепил в челюсть. Что-то хрустнуло, и Страцкий тяжело выдохнул. По губе заструилась кровь, капая в рот. Он, сглотнув ее, плюнул спасителю в лицо. И, как говориться, напрасно ты сделал это, дорогой.

Новый, ослепляющий, выбивающий мозги из головы, удар врезается в его череп. И уже неизвестно для Ленни, от чего он. От руки слизеринца или от дерева, в которое он вхерачил его.

— Ты охуел, Страцкий? Что ты делал с ней?

Драко впил свои когти ему под кожу. Ленни, который стоял уже на полусогнутых ногах, почти висел на куртке, за которую держал его парень.

Вздох вырвался у него из груди. Кровь хлестала во все стороны, заливая ладони и лицо Малфоя.

— Говори! Сейчас же! Или я убью тебя, клянусь! — наклонившись к его уху, прокричал Драко.

Когтевранец хотел что-то сказать, однако не мог — бормотание и кровь со слюной вылетали из его рта, но Малфой ничего не мог расслышать.

Еще раз — тяжелый удар человека об дерево, и тот падает на землю. Однако его снова подхватывают, пытаясь вернуть к жизни. И повторяют вопросы снова и снова, будто даря последний шанс.

— Сама... она сама... — одними губами сказал Ленни.

Он уже не соображал, не думал. Хотел одного — чтобы его поскорее отпустили, разрешили лечь на землю. Он не видел ничего, кроме красной жидкости, стекающей с правой брови, и рассерженный, убийственный взгляд противника.

Вся та дурь, с которой пришел Страцкий, потерялась. Он готов был просить прощения, стать на колени, лишь бы его отпустили поскорее. Лишь бы этот нескончаемый гнев Малфоя окончился. Однако не мог — не было сил.

— Что? Она? Что она, блядь?

Драко не может успокоиться, пока не услышит ответ. Вразумительный, честный.

Сказать, что он был зол, — это ничего не сказать. Ярость почти ожогами выступала на его горящей коже. На руках, что держали Ленни так сильно, что еще не понятно, как тот оставался в сознании.

— Что она?.. ЧТО ОНА, БЛЯДЬ?

Гермиона упала на землю.

Страх, усталость.

Слезы вновь полились из ее полузакрытых глаз. Тело продолжало дрожать, как в конвульсиях. И все, что она могла видеть — это черные, идеально почищенные, туфли.

В голове у Драко проносилось: "Я люблю тебя!". И хотелось закричать: "Она любит меня, урод!".

Ленни замотал головой в ответ и получил то, что желал — его наконец выпустили, пнув ногой напоследок. Когтевранец даже не смог закричать от боли, лишь сжал глаза, перед которыми уже сверкали искры. Он был не в состоянии даже шевельнуть любой частью тела, которая жгла, горела. Пожирала его невероятной болью изнутри. Наверное, кости сломаны или что-либо вывихнуто.

— Съебывай отсюда, Страцкий! Съебывай, пока я не убил тебя!

Драко весь покраснел, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Он посмел прикоснуться к ней. Этот ублюдок посмел прикоснуться к Гермионе, он сделал ей больно. Если бы она тут не находилась, Малфой бы уже прикончил этого гребанного Ленни.

Нахера эта дура пошла с ним одна? Она еще не поняла, что белая овечка оказалась волком?!

А если бы Драко не было в совятне, если бы никто не остановил Страцкого? Она, блядь, хоть понимала, что могло произойти?

Малфой зло глянул на Гермиону, которая молча лежала на холодной земле. Мокрое лицо без единой эмоции смотрело куда-то прямо, безжизненно. Холодный воздух хлестал по голой коже. Разорванная рубашка поддавалась порывами воздуха, оголяя грудь.

— Твою мать...

Парень, стукнув кулаком о кору дерева, быстрым шагом подошел к Гермионе. Проматерившись про себя, взял на руки худое, еле ощутимое тело. И пошел. Куда-то в замок, куда-то в их гостиную. Думая о том, что мало наказал этого уебка. Что мало отомстил за Грейнджер.

За его Грейнджер.