17

— Проходи, — приоткрыл перед о мною пластиковую дверь тот слегка небритый мужчина.

— Спасибо.

Я прошёл во внутрь.

— Это новенький, — обратился худощавый мужчина к женщине слегка за 40.

— Спасибо, — поблагодарила она его. — Садись, — кинула взгляд на стул. — Чего стоишь?

Я сел.

— Так... — продолжила она. —Уже работал?

— Ну... листовки по домам расклеивал.

— Нет, я про завод.

— Такого опыта не было.

— Плохо... Очень плохо... — она почесала ручкой голову. — Ладно, поставлю тебя на бертуэтти, как и договаривались. Давай распишись и пойдём...

Мы вернулись в цех и направились дальше.

Слева, справа и повсюду были разного рода люди. У всех у них были разные дела, которые для меня на тот момент выглядели чем-то очень непонятным, и даже скорее страшным.

— Привет... — начальница цеха хотела обратиться к тому радостному мужичку, который чуть раньше показал мне, где раздевалка, но не успела.

— Нет, нет и нет! — перебил он её. — Знаю я твоих вот этих новеньких... Сначала учишь неделю, а они потом испаряются... Мне за эти обучения никто не доплачивает даже. Хоть бы рубль разок дали...

— Так... давай не начинай. Иди, пацану, покажи, как за машиной правильно работать.

— Ладно... — согласился он. — Но пусть девочки сначала формы почистят. А то на чём мне замес делать?

— А ну иди сюда, — начальница подозвала одну из женщин, которая была недалеко.

Женщина лет сорока подошла к нам. Она сильно горбилась, и это сразу бросалось в глаза.

— Здрасьти, здрасьти, — на её лице растянулась улыбка на пол лица.

— Это новенький. Его сейчас будут учить замесы на бертуэтти делать, но для этого ему нужно почистить формы. Покажешь ему!

Она кивнула, растянув улыбку на всё лицо.

—Ну пойдём, новенький. Как тебя зовут хоть?..

Мы подошли к большому и длинному столу.

— Так, ну смотри. Здесь всё очень просто. Вот щётка, — в левой руке у горбатой была щетка. — А вот форма, — в правой руке у неё была чугунная форма, упирающаяся в стол. —В общем, что делать нужно? Тут видишь кунжутные крошки?

Я кивнул.

— Их щёткой стирать надо, чтобы ничего не осталось. Вот так делаешь. Верх вниз. Верх вниз. Понял?

— Ну... вроде бы понял.

—Ну ты забавный, конечно.

— Одну, когда доделал, ложишь её обратно и достаёшь другую, — горбатая женщина продемонстрировала лёгким движением руки сие действие. — И чистишь дальше. И раз два... И раз два... Ну понял?

— Ну... вроде как.

— Молодец тогда. Как дочистишь, подходи. Наш пирожок тебе покажет, как замесы делать, — растянувшись в улыбке горбатая женщина покинула меня.

Я начал доставать свою первую форму. С виду, когда та горбатая женщина чистила, в её руках всё происходило очень просто и выглядело точно так же. Очень простой и лёгкий процесс.

Для меня же только взять в руку уже было тяжко, весила одна форма по ощущениям килограммов 5 или 7.

Её рука отработала это движение уже не один десяток раз, и само действие давным-давно застыло в мышечной памяти, от чего на каждую форму у неё уходили считанные секунды.

У меня же только на одно звено уходило по секунд 15. А в одной форме их было 12.

Сама форма для запекания имела прямоугольную структуру, где недалеко друг от друга располагались звенья, в которые в дальнейшем будет попадать тесто.

Тогда, я не понимал, для чего они вообще нужны и почему их надо чистить.

Всё дело обстояло в следующем. Bertuetti — это та машина, на которую меня учили. Она умела производить несколько продукций. Одной из главных была бургерная булочка, которые после отдавки — такого процесса, когда тесто, нарезанное из машины, помещается в форму и отдавливается специальной пимпой, а затем на такое тесто уже посыпаются кунжутные семечки.

Сами формы помещаются на так называемую шпильку — такую железную штуку на колёсах, которую завозят в печку для дальнейшего выпекания. После печки шпильку отвозят охлаждаться, ибо температура в моменте достигает около трёхсот пятидесяти градусов.

После охлаждения булки снимают и расфасовывают по упаковкам, а шпильку с грязными формами от кунжутных семечек возвращают на базу, где перед следующим замесом нужно ещё раз её почистить и намазать.

— Намазать? — спросил я у горбатой женщины, после того как очистил каждую форму от кунжутных семечек.

— Ну, конечно, а как ты хотел? Если мы не намажем, булочки присохнут, и мы потом за брак платить будем. Платить из своего кармана хочешь?

Я отрицательно покачал головой.

— В общем, берёшь масло и кисточку. Макаешь её и замазываешь полностью, чтобы ничего не прилипло. Много мазать не обязательно. Короче, примерное, вот так, — горбатая женщина показала на своём примере. — Понятно?

— Ну... вроде бы да.

— Ну вот и отлично. Развлекайся тогда.

В этот раз я снова остался один и начал мазать.

Поначалу всё давалось сложно и как-то совсем непонятно. У той женщины с большим горбом всё получалось на удивление очень быстро и просто, а вот у меня каждая дырка вызывала трудности... Если у неё на одну форму уходило секунд 5, максимум 10, то у меня же почти минута... Казалось, что достигнуть её уровня — это какое-то невозможное достижение...

Вообще, «горбатая женщина» звучит, возможно, слегка грубовато, но называю я её так совсем не от желания как-то её задеть или обидеть. На самом деле, из всех, с кем мне довелось поработать на том заводе или как-то повзаимодействовать, она, пожалуй, была одной из самых приятных и добрых людей.

Просто при виде её невозможно было чисто физически не замечать горб на её спине. Уже и не помню точно, с чем это было связано — то ли с болезнью, то ли с чем-то ещё, но то, как она ходила и выглядела, очень бросалось в глаза. Её осанка чем-то напоминала Горбуна из Нотр-Дама. Не лицо или фигура, а именно положение головы и изгиб тела, были словно, как у того персонажа из мультика, что я смотрел в детстве.

От этого первые дни, а может и недели, да и если честно, то даже спустя почти год работы, я так и не смог до конца привыкнуть к этому и не обращать внимания.

Постепенно и моя собственная спина начала чувствовать себя всё хуже и хуже, от чего порой боли были просто невыносимые. И каждый раз глядя на эту горбатую женщину, мне было больно за неё, при мысли о том какие-же тогда она боли испытывает, если у меня так...

— Так... домазал? — вернувшись с небольшой проверкой, спросила у меня горбатая женщина.

— Ну... кажется готово, — вновь неуверенно ответил я.

— Давай-ка проверим, — она достала самую верхнюю форму. — Ты что-то переусердствовал слегка... Так много масла лить не нужно. Если слишком много добавлять, булочки получаются слишком жирными, — она начала сливать масло кисточкой обратно в тазик. — Так... ну, в общем, давай помогай мне. А то что стоишь?

— А как? — непонимающе спросил я.

— Ну как как? Берёшь сухую кисточку, промакиваешь и сливаешь.

— Нет, просто... тут второй кисточки нету.

— А, ты об этом? Ну сходи на кухню и ещё одну возьми.

— На кухню?

— Да. Тебе вон туда, — показала она пальцем. — Потом налево и направо. Там будет женщина, обычно посуду моет. У неё как раз спросишь, и она тебе кисточку даст.

— Ага, понял...

Я направился по намеченному адресу. Пока я шёл по заводу, то чувствовал себя безумно неловко и дискомфортно. Кто-то смотрел на меня и оглядывался, а я совершенно не знал, как реагировать на всё происходящее. Попадая в подобные ситуации, где я был совершенно один и никого не знал, мне всегда хотелось провалиться куда-нибудь по землю и исчезнуть...

— Здравствуйте, — обратился я к женщине с короткой стрижкой.

— Здравствуйте, — развернулась она ко мне наполовину и неким манерным жестом ответила.

— Вы не знаете, где тут можно кисточку взять?

— Кисточку? А вам для чего?

— Ну... для форм.

— Для форм?

— Для форм, да...

Диалог с ней казался мне слегка странным...

— Вот вам кисточка, — она стянула кисточку, висевшую слева от меня на стене

— Спасибо.

— Будьте здоровы.

«Какая странная женщина»

Я вышел из посудомоечного помещения и направился обратно к горбатой.

— Ну ты, конечно, долго... Я уже успела все дочистить, — горбатая женщина показывала рукой на две шпильки, где лежали готовые формы.

— Просто не мог кухню найти...

— Так, ладно. Иди к нашему весельчаку, узнавай, когда замес можно будет делать. Как он будет готов, позови меня, я встану на раскладку.

— А, хорошо... — половину из её слов я не понял.

Я оставил формы и отправился к тому радостному мужичку, с которым до этого нас связывал общий заход в раздевалку.

— Так, ну... кажется, готово, — неуверенно обратился я к пухлому добрячку.

— Мне тут несколько слоенных булок нужно подготовить. Иди пока пошатайся где-нибудь, чай попей. Как закончу, приду к тебе.

— Это новенький? — откуда-то неожиданно появилась новая женщина. — Он тебе нужен?

— Ну пока что нет, — ответил ей добрячок.

— Тогда забираю его, — показала она жестом в мою сторону. — Пойдём со мной.

— Я? — неуверенно переспросил я.

— Ну не я же!

Я направился за ней.

Сама женщина показалась мне массивной, и думаю я бы запросто смог спутать её с мужиком, если бы не знал всей правды.

— Так, вставай сюда возле шпильки, — обратилась ко мне массивная женщина.

— Да он же первый день здесь, он ничего ещё не знает... — возразила женщина напротив.

— Шпилька — это вот эта четырёхколесная хуйня, — сказала массивная женщина, показывая на конструкцию, в которую складывали подносы. — Вот так, смотри. Ты держишь поднос, мы сыр накладываем, а потом готовый поднос ставишь обратно в шпильку и достаёшь следующий. Понял?

— Ну... вроде как, — ответил я, абсолютно не понимая, чего от меня хотят.

На деле процесс был проще. Мы работали парами. Я стоял с одной женщиной, а слева от нас находились ещё две. Роли распределились следующим образом: моя задача — удерживать поднос, на котором лежали заготовки для хачапури, это были такие, 6 прямоугольных ломтиков теста. Моя напарница накладывал на каждый кусок что-то вроде небольшой массы сыра, смешанной с молоком и маслом.

Когда один поднос был готов, я ставил его в шпильку и брал новый. Работа не требовала особых навыков, но темп, в котором работали эти женщины был настолько быстрым, что я едва поспевал за ними.

Те хачапури, в процессе приготовления, которых я участвовал, мне всегда нравились. В школе на перемене я частенько себе покупал одно из таких — с ветчиной или с сыром. Как, наверное, это часто бывает, когда что-то ешь, то совсем не задумываешься о том, как именно это было приготовлено. Хотя, иногда, возможно, стоит...

Например, самым интересным в производстве хачапури было то, как накладывалась ингредиенты. Ветчина, например, накладывалась голыми руками. Причем делали это не какие-то специально назначенные сотрудники, а просто те, у кого в тот момент не было другой работы. Бралась пачка с ветчиной, оттуда доставалась несколько ломтиков, и их выкладывали по два на каждую заготовку. В целом ничего сложно — любой бы смог... не мыть руки.

С сыром же всё обстоятельно несколько интереснее. Пока я держал поднос с кусками теста, женщина напротив зачерпывала сыр рукой из большого чана и накладывала его на ломтик. А после размазывала его по поверхности ладонью. Иногда пальчики облизывались, и процесс с сыром продолжался...

И в случае с ветчиной, и в случае с сыром, всё абсолютно всегда делалось голыми руками. Мыли ли руки те женщины — сказать точно не могу. Чего-то подобного в моей памяти совсем не осталось.

Но вот, что я помню точно: после того, как увидел процесс своими глазами, я полностью отказался от хачей, так сокращенно называли их сотрудники того прекрасного места. С того первого раза-стояния на шпильке я больше хачи не покупал.

Конечно, возможно, температура, которая была в печке, куда помещались хачапури всё убивала напрочь, и все микробы, инфекции. Но от воспоминаний о том, как чья-то голая рука брала эту жёлтую смесь, накладывала на прямоугольный ломтик с ветчиной, а затем размазывала ладонью... после такого есть их больше совсем не хотелось.

Забыл ещё упомянуть, о том, как складывались сами подносы. На шпильке расстояние между уровнями составляло около десяти сантиметров — чего было более чем достаточно, чтобы они никак не соприкасались между собой.

Однако, по какой-то причине, которую я уже и сам только не помню, подносы всегда ставили один на другой. И вся грязь, крошки, а иногда и даже ржавчина с верхних слоев осыпались прямо на тесто. Хотелось бы сказать, что это был единичный случай, и что такое я видел лишь раз, но нет... Это происходило в абсолютно каждый рабочий день.

— Так, тебя кажется, зовут, — обратилась ко мне массивная женщина, показывая рукой, где меня зовёт горбатая.

— Я могу идти, получается?

—Ну, получается.

Я дождался, когда последний поднос будет готов, сложил его в шпильку и отправился к горбатой.

— Сейчас тебя будут учить булочки делать, радуешься?

— Ну... наверное?.. — не понимал, чему я должен был радоваться.

К нам направился большой весельчак, везя перед собой чан, внутри которого находилось что-то белое. Как я узнаю позже, это было тесто для гамбургерных булочек.

— Ну смотри, здесь всё просто, — начал добрячок. — Это — Bertuetti, как ты, наверное, уже понял. Машина для выпекания булочек. В Италии откуда эта малышка родом, там у макаронников, они просто огромные, чуть ли не по несколько сотен метров! Это тут у нас, один стол да станок, так и ещё тесты бабы вручную отжимают. Не может наше дорогое начальство всё бюджет выделать, чтобы и мне и им работу упросить... Всё жадничают, да жадничают...

Добрячок впервые выглядел слегка недовольным.

— Ладно, это так... демагогия. У нас тут такое не особо, если что, приветствуется.

Я просто стоял и внимательно слушал.

— В общем, тут что самое главное... — добрячок продолжил. — Ты перед тем, как замес раскладывать будешь, возьми себе муки — она нам нужна, чтобы, когда тесто голой рукой брать будешь, оно к ней не сильно прилипало, и ты его мог спокойно разложить. А то, если головой рукой по мокрому, то хуй отлепишь. Ну и по краям, когда оно по дорожке едет, тоже посыпать надо, чтобы не прилипало. Ну, я тебе покажу, как начнём, прощу понимать будет.

Он взял небольшое лезвие, другую руку слегка опустил в муку, после поместил её в чан. Слегка приподнял тесто, сделал надрез, и кусок среднего размера, почти с его ладонь поместил на ленту.

— Так, смотри, — он показал мне рукой на экранчик, который торчал из машины. — Тут тебя интересуют два главных показателя. Это размер и скорость. Если слишком маленьким идти будет — то плохо, если слишком большой, то тоже нехорошо, всё в брак.

— А скорость? — я впервые сказал что-то за очень долгое время.

— Скорость — это для наших девочек. Тут главное тоже не переусердствовать. Слишком медленно — бабы недовольны будут и заскучают, а слишком быстро — тоже недовольны будут, устают, — объяснил он. — Тут видишь, всё вокруг баб крутится. По сути, как и в жизни. Слишком маленький и быстро — такое... А большой и медленно — тем более! Им же, этим бабам, что главное? Средний подавай, хотя они и говорят о чём-то другом... пиздят в общем!

Он посмотрел в сторону двух женщин, одна из которых была горбатая, а другая — бабушка лет семидесяти пяти, и слегка хихикнул.

— Ну ладно, тут мы не демагогию разводить пришли, а работать.

Я продолжал наблюдать за общей картиной происходящего.

— В общем... — добрячок продолжал рассказывать о процессах приготовления теста, при этом одну руку обмакивая в муке, а другой нарезая после этого белый кусок. — Ещё что важно, так это то, чтобы у тебя тесто шло одним слоем. То есть нигде ни рвалось, и не застревало. Не так плохо, если будет медленно идти. Главное, чтобы результативно.

Куда хуже, если размер постоянно в перевес уходить будет или недостача повесу. А если рваться будет... так это, вообще, пиздец! Ну, ты, думаю и сам понимаешь, что такое, когда рвётся... — он ухмыльнулся.

Я не имел понятия, что он имеет в виду.

— В общем, смотри, — он отрезал ещё кусок теста и показал на небольшое углубление на линии. — Ты когда первый слой положил, следи за тем, когда он подъезжает сюда. Дальше накладывай и сцепляй. И вот тут, как я говорил, главное — не переусердствовать с мукой, а то края не сцепишь, и пизда твоему питону настанет!

— Питону? — не понял я.

— Говорю же тебе, тут как в жизни всё абсолютно... — он хихикнул. — Вот, короче, взял... тяп-ляп нахуй и готово.

Он прицепил новый кусок теста к тому, что уже двигалось по конвейеру.

— И по краям слегка подсыпай, чтобы тоже не застревало, как вот тут, — он прокинул дорожку из муки и пригладил тесто до одного размера.

Я продолжал стоять и внимательно наблюдать, но всё никак не мог понять, как я, вообще, должен буду делать что-то подобное самостоятельно...

— Когда у тебя первые клубки идут, ты один берёшь и на весы хуяк — и взвешиваешь. Если по весу не проходит — увеличиваешь, а если перевес — то уменьшаешь. Короче, как нехуй делать, как говорится, — Добрячок был очень доволен собой. — Понял что-то?

— Ну... примерно.

— Ну ты давай, блять, не «примерно», а более уверенно. Понял я — говори.

— Понял я — говорю.

— Ну так лучше епта! А то, блять, с самого утра кислый какой-то... Сейчас замес доделаю, а второй дальше сам будет хуярить, понял ведь?

— Понял я...

— Ну вот и правильно, что понял! А теперь посмотри ещё.

Я посмотрел ещё, но так и нихуя не понял...

Сам процесс в целом был не очень сложным. По началу, конечно, да, но трудно представить, хоть какую-то деятельность, которая изначально кому-то дается запросто. Может, такие люди и есть, но это точно не про меня.

Первое время, где-то может неделю, а может две, я больше тренировался и работал на не очень большой скорости, которых всего было 100. Если память сейчас мне не изменяет, то добрячок в первый день работал на 35, а я начинал с двадцатой. В тот момент я никак не мог понять, как у него получилось достичь такой огромной скорости...

Но время шло. Чем больше я учился, тем лучше оттачивал свои навыки, а значит, тем быстрее я становился. В первым месяце я пришёл к 30 скорости и был собой безумно доволен. Еще через месяц я уже достиг того уровня, на котором меня учил сам добрячок. А дальше, как говорится: «Ученик превзошел мастера». С каждым день я всё легче справлялся с скоростью в 50, 60, а иногда и 70.

— Нихуя ты ебашишь! — иногда восклицал добрячок, подходя посмотреть на какой скорости я теперь умею работать. — А бабы то блять... Я думал только лежать на спине и нихуя не делать только что и умеют... а ты им блять вон какую жару задал! Ну даёшь, конечно! — тут же он раздавался смехом, уходя делать свои слоённые булочки с изюмом.

На самом деле, со временем я настолько хороши освоил работу на Bertuettti, что мог работать на любой скорости — и на 80, и на 90, и даже на 100. Единственный ограничивающий фактор заключался лишь в том, что меня сдерживали те две женщины, которые раскладывали булочки по формам.

— Ты, конечно, молодец, но куда ты, так гонишь, блять? — как-то мне сказала женщина, стоявшая на отдавке, когда я выставил скорость на 90. — Мы тебе роботы или что, блять?

— Быстро что ли? — спросил я.

— Ты тут давай это, не умничай, нахуй! — продолжила та же женщина. В будущем мы прозвали её «истеричкой» — Мы тут, блять не рекорды ставим...

Как можно понять, я зависел от женщин, а женщины зависели от меня. Не будь одного из звеньев — всё бы пропало. Некому было бы раскладывать тесто по формам, отдавливать, посыпать кунжутом, замерять размеры и чистить шпильки. И так бы и все и остались у разбитого чана с белым тестом...

— Так, ну всё, — в игру вернулся добрячок. — После того, как замес заканчиваешь, отвозишь его к тестоводу. Она тебе новый делает, и ты новый раскладываешь. Главное следи за тем, чтобы у тебя шпильки почищены и намазаны были. Вообще, этим бабы заниматься должны, а поэтому, если хуеть будут, ты им об этом прям так и говори: «А ну, блять! Не хуеем! А то распоясались, нахуй!» Ну и после этого, они вон какие ежовые.

— Ты что там пиздишь? — спросила у него истеричка, стоявшая напротив горбатой.

— Да так... — он сделал вид, что ничего такого не было. — Ну ты понял короче, — он перешел на шепот — пиздеть будут, так ты им кулак перед ебальником покажи вот так.

Перед моим лицом возник кулак добрячка.

— Чтобы знали блять и не расслаблялись. Понял да?

— Понял я...

— Ну и отлично. Как следующий замес готов будет, то зови сразу. Ещё один ёбним быстро.

Вообще, хоть и слова добрячка я не принял близко к сердцу, а точнее — к мозгу, а поэтому все шпильки с формами по итогу всегда вычищал лично я сам. Но как я узнал чуть позже, он действительно был прав. Например, во всех остальных сменах, в которых я ещё успею поработать, то именно женщины, которые занимались раскладкой, и должны были всё чистить и мазать, а моя роль заключалась лишь в изготовлении булочек.

Но может из-за своей стеснительности, а может ещё из-за каких других причин, но никаких вопросов я никогда не задавал. Сам по себе, я всегда был не очень конфликтным и всегда старался избегать подобных ситуациях, особенно, если это происходило на работе. Почему-то в таких местах я всегда ощущал себя в изначально в проигрышной позиции, если что-то скажу.

Хотя, через несколько месяцев, у меня всё же случится конфликт с одной из женщин, по секрету, скажу, что это будет истеричка, и я впервые отстою свои личные границы. Но будет это намного позже...