Фрукт и Лесной Дух
Здесь пахнет иначе. Совсем по-другому. Думаю, мне никогда еще не доводилось создавать ничего подобного. И я лежу, прикрыв веки, полностью растворившись в обонянии, пытаясь угадать, чем именно пахнет и почему пахнет так, как не пахло нигде и никогда.
Вверху шепчутся деревья, возле ушей шелестит трава. Копошение под землей, там, куда впились серьги в ушах, звучит особенно деятельно. По рукам ползают дорожки муравьев, спускаясь на стебли и исчезая в почве. Пахнет пыльцой. Пыльцой моих цветов, бутончики которых воруют создания-невидимки. Они неуклюжие и не умеют правильно обращаться с растениями. Поэтому постоянно просыпают пыльцу. Но воровать продолжают. Такое их не остановит.
В нос струится запах вечерней росы, в уши течет далекое журчание и крики птиц. И я охотно слушаю, внюхиваюсь и чувствую все это кожей, пока лес медленно поглощает меня, слой за слоем заворачивая в себя, в свою суть и чешуйчатую пропахнувшую хвоей кожу. Я могу пропасть насовсем, опуститься до самого сердца леса, что качает ветры и запахи по закоулкам своего пестрого организма. Но как только открою глаза, я снова окажусь на поляне. Под желтеющим по краям небом, с алыми маками между руками и телом. Наверное, в этом секрет. Это место – дверь. Между лесом и мной.
Здесь можно пролежать и день, и два. Можно пролежать лунный цикл. Можно исхудать, исхудать еще сильнее, чем сейчас, можно остаться лежать до побелевших костей. И все это, безусловно, привлекательно, но я такого себе позволить не могу. Увы, осталось много дел. В бок уже начинает упираться растущее дерево, которое появилось тут от моего длительного лежания. Пора вставать.
Выпрямляюсь в свой небольшой рост нехотя и лениво. Так медленно, как только возможно, как будто отдираю спину от земли и рву какую-то вполне осязаемую связь. Открываю глаза. Мир переворачивается, встает как надо. Небо булькает и отплывает, качнувшись. Затыкаю за ухо волосы, осматриваю свое творение еще раз, более критично. Но снова не нахожу помарок. Возможно, меня все еще пьянит моя увлеченность и самодовольство, но я продолжаю уверять себя в том, что запах другой. И запах чудесный. Это произведение искусства. Что-то, чего нельзя было создавать и что-то, чего я никогда не повторю. Но такое говорить себе вредно. И я долго стараюсь потушить подобные мысли, чтобы не расстраиваться.
Рука сама тянется поднять камень с земли и сорвать мак, так что я забираю хоть что-то с собой. Камень повисает в мешочке на шее, а мак я заплетаю в волосы, уже заранее зная, что он никогда не завянет. Если, конечно, я про него не забуду.
Поляна скрывается за деревьями. Лучше не оборачиваться.
Вокруг становится все темнее и темнее, хотя закатное солнце только касается линии горизонта, скрытой за лохматыми кронами. Деревья длинными крючковатыми тенями, холодок по спине и влага в глаза, от которой приходится чаще моргать. Запах постепенно меняется. Сырая земля забивается под сандалии, а ветер пытается забрать себе мой мак. Двигаюсь медленнее и вытягиваю руки вперед. Увидеть что-то кроме паутины ветвей становится невозможно. В Мертвом Лесу нечего делать без банки со светлячками в такое время. И в любое другое время, потому что темнота здесь поселилась на постоянной основе. В такие моменты мне особенно хотелось бы быть маскаттом, чтобы различать местность без света. Если они так могут. Приятно думать, что могут. Потому что если легендарные существа пользуются обыкновенным обонянием, то это разобьет мою веру в прекрасное. Маскатты все еще остаются загадкой. Даже для меня. Кое-кто из наших утверждает, что видел одного. Не знаю, врет он или нет, но почему-то ему верю. Глубоко-глубоко в душе, стараясь не показывать своей доверчивости.
Ноги несут быстрее, чем нужно, а я и не пытаюсь остановиться. Бреду домой старой забытой дорогой – той, по которой ходить крайне нежелательно в любые другие дни. Но сейчас мне это нужно. Встряска, которая немножко опустит на землю и вернет к истокам. Может, это и глупо. Но нельзя просто так взять и отключить ностальгию. Даже когда она опасна для жизни.
– Ой, – торможу и принюхиваюсь. Мне что-то чудится. Необычное. Как будто раздался какой-то звук.
Ничего не видно. Я никогда не смогу почувствовать себя достаточно смело, но в этот раз пытаюсь изо всех сил. И мне безумно интересно, почему.
Что-то холодное касается голого запястья. Я не выдерживаю и ору так громко, как только могу. Нечто в темноте отлично расслышало это и испугалось само. Поэтому орет в ответ. Я мгновенно перестаю бояться, потому что его голос намного писклявее моего (и чего уж тут бояться). Но орать продолжаю просто из вежливости и уважения к незнакомым орущим личностям из темноты.
Мне уже немного известно об этом существе. Во-первых, оно бесполое, потому что девушки так не орут. Ну а парни тем более. Во-вторых, оно где-то совсем рядом. В-третьих, оно новорожденное: я чувствую запах подсыхающих питательных веществ и молодой кожи.
Через некоторое время мы замолкаем.
– Привет, – как ни в чем не бывало здороваюсь я. Воздух сочится в ноздри, но я опасаюсь по-хищному и с сопением втянуть его, чтобы не спугнуть новое знакомство.
В ответ молчат. Либо пугливы, как и все новорожденные, либо это не обученный манерам потерянный шатун. Третьего не дано.
– Я не собираюсь съедать тебя, честное слово, – добавляю я. – Где ты?
– Наверху, – хрипловато и робко отвечают мне.
Разворачиваюсь. Надо мной, прямо на дереве, висит такое же существо, как я. Глаза подводят, но кое-что разглядеть можно. Например, что оно уже где-то раздобыло одежду. Существо зябко поджимает босые ноги, но выше ступней на нем черные брюки и накрывающая белую футболку рубашка в клеточку. Висит оно как раз за счет воротника рубашки, который зацепился за обломок ветки. Не знаю, насколько оно легкое, но будь там, к примеру, я, спасать бы никого не пришлось, потому что спасаемый давно бы уже лежал под деревом с переломом ноги.
– Что ты там делаешь? – участливо интересуюсь я уже громче.
– Я не знаю, – оно оглядывает себя, как будто пытается убедиться в реальности своего существования. С новорожденными такое бывает. Им нужно время, чтобы разум свыкся с мясной оболочкой. – Мне хотелось залезть сюда и, собственно, вот. Что мне делать?
Еще раз внимательно осматриваю этот висящий фрукт. Выглядит он как-то неестественно. Руки расслаблены и болтаются отдельно, словно существо залезало сюда без их помощи, а они всего лишь часть одежды.
Оборачиваюсь на свой выход из леса. Там только густой мрак и скребущийся в ветках ветер. Улизнуть прямо сейчас будет неприлично, но и знакомиться с существами в Мертвом Лесу – опрометчиво. Ничто меня не держит. Однако что-то в этом незнакомом голосе во тьме заставляет меня снова поднять голову.
– Тебе нужно использовать свои пальцы и ладони. Это просто.
Оно барахтается, как бескрылая птица, что запуталась в сети. Я вздыхаю.
– Сейчас покажу, смотри.
Приподнимаю предплечья и демонстративно сжимаю пальцы. Существо начинает вяло двигаться. Оно тянется к своему застрявшему воротнику, хотя потом его ладошки все равно слабеют и обвисают, покачиваясь в воздухе некоторое время.
– А ты не можешь снять меня отсюда? – капризно уточняют у меня сверху.
В ответ я красноречиво поднимаю свои короткие руки, чтобы показать насколько я высокое для этого задания. Сверху замолкают с пониманием. Я снова прячу руки – из рукава высовывается зубчатый шрам у самой кисти. Устаю просто стоять и падаю на холодную землю, облокотившись на ствол дерева, под которым сижу. Оно не выделяется среди других деревьев. Такое же темно-синее, крючковатое и странное. Совсем не похожее на мои произведения.
Трудно себе в этом признаваться, но на самом деле приятно просто болтать с новорожденным снова. Спустя столько времени, когда успеваешь отвыкнуть от них, их наивности и удивления. Это весело. И никаких тебе творческих терзаний.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Понятия не имею, – честно признаются сверху.
– Ну и как же так вышло? У всех должно быть свое имя.
– Правда? И у тебя есть?
Мне смешно от его удивленного тона, но я все же сдерживаюсь и отвечаю:
– Ага. Меня зовут Шпац.
– «Шпац»... – раздается сверху. Оно пытается распробовать мое имя, задумчиво вертя его во рту. – Шпац-Шпац-Шпац... Шпац – это хорошо. Мне бы тоже хотелось быть каким-нибудь Шпац.
– Вот тут уж извини, но имя занято. Придумай свое.
– А какое имя я могу придумать?
– Да любое.
Мне становится холодно, за деревьями совсем потемнело, а сумерки из зловеще-синих стали просто черными. Усталость дает о себе знать, растекаясь от ладоней по всему телу. Поляна. Слишком рискованно было выращивать полевые цветы в лесу, и пришло время расплачиваться. Хотя я уже не жалею.
Мой собеседник задумался. Вряд ли оно помнит много имен из своей жизни. Вряд ли оно вообще помнит свой вчерашний день. Готово поспорить, этому существу около недели.
– Лейтль, – вдруг делятся со мной. Слишком уверенно. Слишком быстро и неожиданно, так, что я чуть не подскакиваю. – Это нормальное имя?
– Что? Да. Это хорошо, очень хорошо... – я уже устаю полностью.
Мы сидим еще немного молча. Вернее, сижу я, а оно так и висит над головой живым фруктом. Накрываю веки прохладой на кончиках пальцев, потому что глаза мои горят, а вокруг все равно темно настолько, что особой разницы нет.
Лейтль, судя по звукам, предпринимает еще несколько попыток освободиться. Там наверху скребутся то ли его руки, то ли ноги. Где-то в недрах леса воют. Нельзя обмякать, это опасно. Опасно замерзнуть здесь или обрасти чем-то, что скует тебя до утра. Я не боюсь Пожирателей Душ, Переходящих или другой живности. По Мертвому Лесу никто не бродит, потому он и Мертвый. А в такую темень не бродят особенно. А вот Лейтль опасается. Чего-то своего, пугающего новорожденных и недоступного нашим умам. И, клянусь, без его собственного воя на меня бы давно уже наплыла коварная дымка дремы. Так что можно сказать, что своим страхом оно в каком-то смысле меня спасает. Лейтль воет уже громче. Оно, кажется, зовет меня. Приоткрываю один глаз:
– Слушай, могу сбить тебя палкой. Как идея?
В ответ различим только шелест и треск.
– Не надо сбивать меня палкой, – возмущенно отвечает Лейтль. В голосе плохо спрятанный испуг. И неуверенность в моей вменяемости.
– Ну как хочешь.
Мы еще немного раздумываем, пока до меня не доходит, на чем и каким образом висит это существо. Я вскакиваю. Не вижу голову собеседника, но полностью уверено, что она вжалась в шею от моих внезапных выходок и приступов бодрости.
– Гениальная мысля! Давай ты вылезешь из рубашки, спрыгнешь, а потом мы снимем ее? Сейчас поищу, чем можно такое провернуть, подожди.
Лейтль неуверенно мычит.
– Ну и что тебя смущает?
– Ты меня не поймаешь, – недоверчиво говорит оно.
– Я, конечно, не поймаю, но заострять на этом внимание не очень-то вежливо, мой повисший друг! Ты хочешь слезть или нет?
– Ну, я как-то не знаю...
Мне надоедает. Я обхожу дерево в поисках палки и бурчу себе под нос. Достаточно громко, чтобы бурчание можно было расслышать и принять на свой счет.
– А по-моему, ты должно было обрадоваться счастливому варианту спасения, а не упираться. Подумать только! В твоем положении! Ты висишь за шкирку на ветке в метре от земли, а еще и не собираешься спускаться. Из-за своей ужасной недоверчивости! Как думаешь, каждым ли висящим предоставляется такое счастье в виде меня, случайно вышедшего из лесу? Ответ – нет!
Я нахожу подходящую ветку. Другая ладонь расцарапана. Не в кровь, конечно, но изрядно. Все это время моя рука цеплялась за ствол дерева, под которым я хожу, чтобы не потеряться. Ведь деревья жутко одинаковые, частые и страшные.
– Давай слазь! – кричу я, задрав голову вверх. – Выверни рукава или... я не знаю, просто вылезай из них.
То, что назвало себя Лейтль, не отвечает. Оно тихонько ворчит себе под нос, но рукава послушно выворачивает, освобождая руки. Потом слышится мягкий треск ткани, а тишина после треска смущенная. Я знаю, что в таких случаях сделал бы кто-нибудь из моих знакомых. Можно демонстративно вздохнуть или шепотом ругнуться. Но Лейтль тут новенькое, так что оно просто не понимает, как в таких случаях поступают другие существа. Тишина затягивается. Я не могу измерить время без солнца, луны или кота, но чую, что времени прошло больше, чем надо.
– Ну? – я нетерпеливо, от этого голос становится твердым и доверия не внушает.
Наконец раздается громкий и долгий треск веток. Сверху осыпается древесная труха, мелкие сучки. Я жмурюсь и закрываю голову руками. Ветка, которую держу, нависает надо мной оленьими рогами. Где-то рядом приземляется легонькое тело. Лейтль скалит белые зубы. В темноте светится его чистая футболка и белки глаз.
– Ты собираешься снимать мою рубашку или нет?
Я забываюсь и смотрю на него слишком долго. Быстро роняю какое-то междометие, подхожу к дереву уже лицом. Палка тяжелая, Лейтль изменчивое, вечер темный, а я уставшее. Рука гудит. Вытягиваю ее выше и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы достать. Кончик цепляется за край воротника. Рубашка срывается и пикирует на нас голубым парусом, чуть покачиваясь в воздухе.
– Спасибо, – благодарит мой собеседник, внезапно ставший слишком любезным.
Лейтль рассматривает на вытянутых руках свою рубашку. Может быть, ищет место, в котором ткань так подозрительно скрипела.
Я угукаю и ныряю дальше в темноту, скрывшись, пока лес не затянул меня целиком своими когтистыми лапами. Прощаюсь только мысленно.
Оставляю новорожденное позади, шустро пробираюсь к дому. Сразу же про него забываю или только стараюсь забыть, не могу точно сказать. Солнце уже погасло. Два длинных прыжка, миную бархатные лопухи и секущую траву высотой с меня. Колоски по щекам, стучащие ракушки улиток, сомкнувшиеся за спиной деревья Мертвого Леса. Роса вымочила подол, грязь забрызгала ноги.
Перемахиваю через сломанное дерево. Как вдруг понимаю, что меня преследуют. Вдыхаю напряженный мокрый воздух. Да, определенно преследуют. Взмах руками – и я уже цепляюсь за ветку. Покачиваюсь, забрасываю ноги. Лучше бы я было босиком.
Проношусь по деревьям, прыгая с ветки на ветку. Уши ловят отдаленные крики и топот по земле. Тревожатся ветви. Свистит ветер.
Прыжок, прыжок, еще один. Вот зачем ему вдруг так понадобилось я, спрашивается? А мне вовсе не хочется, чтобы кто-то из Мертвого Леса знал, где я живу. Не хочу подбирать новорожденных. У меня есть весомые причины. Не то чтобы мнение других существ имело какое-то значение, но если я притащу новорожденное домой, это заметят. И накроются планы. Если честно, то все накроется. Да и, в конце концов, у меня просто нет на это времени...
– Эй! – окликает меня обеспокоенный и запыхавшийся голос из-за спины. – Подожди, пожалуйста!
Дерево, дерево, дерево. Здесь рядом есть развилка, напоминающая паучью сеть количеством вытоптанных дорожек. И я подбираюсь к этому месту с коварным копошением под черепом и злорадным ощущением скорой свободы от груза, который несется за мной по лесу. Несется, между прочим, босиком.
Замираю, прижавшись щекой к шершавой коже дерева. Взволнованно поворачиваются уши, и я накрываю их ладонями за неправильную информацию. Я спокойно.
– Постой!
Шорох беспристрастных растений, мелькающие ноги.
Руки осторожно раздвигают ветки. За ним тянется хвост помятой травы, как и за всеми, кто пока не умеет прятать следы. Рубашка смята, в волосах искрят капли. Оно запыхалось и переводит дыхание.
– Извини, – голова вертится под черной волнистой копной. Вертится в поисках меня. Откуда оно знает, что я где-то здесь? И что я наверху?
По позвоночнику пробегает неприятный холодок. «Вот тебя и поймали».
– Ты случайно не знаешь, откуда я тут и куда мне идти? Просто... Я ничего не понимаю. Или не помню. Я знаю, как говорить, знаю, как называются какие-то вещи. Но понятия не имею, где мы. Мне отшибло память, да?
Прикрываю глаза и сильнее прижимаю руки к ушам. Оно выйдет само, оно может ходить, у него две руки, голова на плечах, и оно на земле. Его не съедят, не поранят, не найдут так поздно. К тому же, откуда мне знать, что защищать здесь надо его, а не меня, верно?
Это не правило. Это не обязательно.
Я знаю, но поделать ничего не могу. Дети Мертвого Леса ориентируются лучше любых других, и Лейтль уже совсем рядом. Оно меня чувствует и не попадается в ловушки. Оно шустрое. А я устало.
– Ты переродилось, – со вздохом объясняю я с ветки. Лейтль задирает голову и удивленно таращится. – Или в тебя переродились, я не в курсе точно, как правильнее.
– Ага... – протягивает оно. Лицо такое, будто ожидает продолжения. А сказать мне особо и нечего.
Выразительно гляжу в небо. Демонстративно, ведь луну закрыло облаками, и время я определить не могу. Лейтль, конечно же, мой жест не понимает и смотрит как-то слишком наивно. Надежда в его глазах определенно не погаснет, а разочаровывать мне никого не хочется. Хотя бы один вечер.
– То есть мы живем не вечно, – кое-как добавляю я. – Жизнь заканчивается, а... – делаю небольшую паузу. На меня все еще зачарованно смотрят, – так как мы бесполые, потомства у нас не может быть и вот.
– Вот?
Спрыгиваю на землю. Отряхиваю ладони.
– Мы перерождаемся. Вот.
– Вот... – задумчиво тянет Лейтль и наконец-то отрывает от меня свои глаза. Они у него черные. Такие я вижу нечасто.
– Еще есть те, кто может иметь потомство, – говорю я и раскачиваюсь на пятках сандалий, – Но они тоже могут перерождаться, если хотят.
– А почему я не помню предыдущую жизнь?
– Потому что переродилось не ты, а в тебя. То есть ты. Но не совсем ты. Ты, только другое ты, то есть та часть тебя, которая внутренняя в ту часть не тебя, которая внешняя, – мой взгляд уходит вбок. – Вот.
– Подожди... Как обмен телами?
– Вроде того. Суть в том, что ты – это комбинация внешности и разума. Сквозь жизни ты их меняешь. В следующей ты – совсем не то ты из предыдущей. У тебя сейчас разум тебя из предыдущей и внешность того, кто угнал твое тело.
Лейтль хмурится. Я начинаю осторожно двигаться по направлению домой, но Лейтль тоже бредет за мной, даже не замечая этого.
– А как я найду того, в кого мне переродиться после этой жизни? – спрашивает оно уже на ходу.
– Никто не знает. Некоторые предпочитают тех, кто рядом, а некоторые устраивают целый цикл и всю жизнь ищут свое тело из прошлой жизни. Они верят в то, что неразделимо связаны и могут вечно меняться разумами и телами с одним и тем же существом.
– А я могу переродиться в кого захочу?
– Фактически да. Но ведь тебе не очень хочется быть в следующей жизни камнем, ведь так?
– У камней есть разум?!
– Не ори так. Конечно, есть. Только я очень сомневаюсь в том, что любой камень даст тебе свое согласие. У них ведь есть чувство собственного достоинства, они не так просты, как ты думаешь. И не говори мне, что это знание не входит в стартовый набор жизненно необходимых знаний.
Лейтль снова хмурится в поисках такого вот набора где-то глубоко в голове, хотя я всего лишь шучу. Наш путь виляет и выходит к озеру. Это озеро – первое из того, что я создавало. Оно поросло кувшинками и немного ряской, но это его совсем не портит. Луна уже вышла из-за облаков над Мертвым Лесом и провожает нас до дома, глядя своим холодным глазом. Глаза два. Второй – в моем озере. В голове начинают выстраиваться мысли о том, куда же деть Лейтль. Думаю, мы сможем поделить мой дом пополам. Пусть и временно, может, даже на один вечер.
Я обязательно с этим разберусь. Но только завтра.