Только завтра

    Явление шло, отгибая руками траву, колоски и бутончики, что походили на рыжие фонари. Отовсюду сочились запахи поздних цветов. В сезон жары эта трава бы золотилась на солнце, но сейчас она лишь секла руки и щеки. Выглядела совершенно обычной, будто прятала все свои свойства глубоко во влажную землю, где они тихо тлели, растекаясь по корням. Все засыхало. Деревья вокруг расступались, впускали и приглашали в глубины леса. Но Явление не принимало приглашения. Оно было из тех, кто приглашает сам. Поэтому лес был проигнорирован, а существо хитро огибало тропинки, пробираясь сквозь высокую траву и цепляя дорожки муравьев на воротник вельветовой куртки.
    Фотоаппарат висел на шее бездушной коробкой. Сейчас он спал. Ловец душ и сачок для призрачных начинок. Ружье. Полотно. У него была сотня прозвищ, как будто он вовсе и не был предметом. Хотя Явлению казалось, что такое количество имен присуще как раз предметам. Они безмолвны, выразительны, с характерными привычками и всегда одинаковы. Не меняются каждую секунду, принимают решения только тогда, когда дело касается их собственных тел. Капризничают исключительно по делу, указывая на проколы хозяев или друзей (в зависимости от ваших отношений).
    Явление своему фотоаппарату было хозяином, а не другом. Они не всегда ладили, но работе это не должно было помешать. У фотоаппарата не было настоящего имени, какие другие жители дают своим музыкальным инструментам или велосипедам. Явление знало тысячи имен, людских и здешних. Явление обладало богатейшим воображением на новые имена. На полке у аккуратно застеленной кровати всегда покоился блокнот, содержащий исключительно имена и фамилии с расшифровками значений. Но фотоаппарат получал лишь прозвища. Чтобы не думал, что он важнее, чем есть на самом деле. Чтобы помнил свое место. Всего лишь предмет для выполнения задачи. И это было самым приятным и самым невыносимым – относиться к нему так.
    Солнце скрылось надолго. Оставив свою нишу для существ, которых осыпали комплиментами об их небесном происхождении и якобы способностях светил. У людей так было принято, особенно в странном городе с изоляцией и информационным пузырем. Они сидели на лавочках парков, обнявшись и образуя причудливые двухтелые силуэты, и осыпали друг друга подобным бредом. В основном осыпали те существа, которые были выше, мощнее и говорили низкими голосами. Существа с ними по соседству – тоньше и изящнее – имели только две реакции. Одни глупо хихикали, другие серьезно кивали, тихо благодарили и говорили что-нибудь в ответ. Что-нибудь остроумное, как думали они. Что-нибудь, что под большим вопросом, как записывало Явление в блокнот, сидя на соседней скамейке или ветке дерева.
    Солнце скрылось. Оставив нишу для земных существ, чтобы они объединили свои способности и заменили его. Или солнце всего-навсего смеется над теми, кто получил его имя. Хочет показать, что заменить само светило не может никто. И Явление, питая исключительное уважение к звезде вне зависимости от его решений, пробиралось все дальше и дальше.
    Роса вымочила рукава и кожу, в ежике волос собрались прозрачные шарики капель. Колючки пристали к брюкам. Шнурки ботинок промокли и забрызгались грязью.  Существо сосредоточенно шло вперед, огибая стволы деревьев. Следы путались. Помятая высокая трава закручивалась за спиной длинным отпечатком, напоминающим шрам на земле. Сегодняшняя цель стоила таких усилий. Новый житель. Поселившийся отдельно от остальных, выстроивший себе домик сам. Кто-то в поселке помогал ему с работой, но этот кто-то никогда не признается. Они были настолько скрытными, насколько могли. И даже у Явления не получилось ничего разнюхать. Не то чтобы оно очень уж сильно старалось. Но простой неподдельный интерес просыпался время от времени. И проснулся сейчас.
    Тропа петляла, постоянно показываясь там, где быть ее не должно было. Лес умолял идти по дорожке. «Хорошо, я знаю, что здесь нет дорог, но ради тебя достану одну. Только, пожалуйста, не ходи туда». Явление отворачивалось, сосредоточенно продолжая свой путь сквозь траву, колючки и крючья веток. Оно знало, о чем просит лес и от чего он пытается предостеречь. Уже давно научилось слушать его просьбы.
    Конечно, в ужасающий дух на дереве, говорящий громовым голосом и распугивающий жителей, Явление не верило. Они с лесом могли бы посмеяться над этим вместе, не будь он таким параноиком. Духа не было. Зато был хищник. И лес уносил его все дальше от Явления. Не потому, что оно само было хищником, нет. Даже если все вокруг так считали, вновь и вновь озабоченно произнося «А ты не любишь дотрагиваться до чужой кожи, потому что хищник, да?». Попробуй объясни любопытным то ощущение, если случайно задеваешь кого-то и чувствуешь это. Ощущение, когда дотрагиваешься до чего-то живого, столь хрупкого и нежного под теплой оболочкой. Невозможно сложного, но в то же время элементарного, чей портрет можно расписать на две страницы. А самое странное, пожалуй, осознание, что трогаешь ты не себя. Что то, что попалось под руку наощупь как ты, однако его ощущения ты не можешь понять. И ты можешь касаться их слишком долго, пока в голове проносится все это. А потом на тебя будут удивленно смотреть, но не косо, потому что тебе благодарны за многое. Чтобы подорвать их уважение, тебе придется сильно постараться. Настолько все привыкли, что ты обычно не чудишь.
    Но лес видел насквозь. Он знал, кто хищник, кто дух, кто человек, а кто бессмертное создание прошлого. Пожалуй, только лес никогда не видел в Явлении хищника. Но тропинка придвигалась все ближе и ближе под ноги, так что до Явления дошло, от чего оберегают деревья. Это знание все время пряталось где-то внутри, поэтому существо не удивилось, когда голову наконец-то пронзило.
    К нему приходил другой хищник. И другой этот хищник, скорее всего, светловолос, худощав и зеленоглаз.

    В обросшем травой и колючками доме тихо звенели струны. Звуки раскатывались по комнате. Огибали расставленные на полу бутылки, закручивались вокруг запястий и щекотали щеки, улетали на второй этаж. Ноты были свободными, не для ушей, а для самих себя. Их выпустили порезвиться, как будто маленькое стадо. Пальцы бледной руки в царапинах и пластырях быстро пробегались по ладам старой гитары. Жесткие белые волосы покачивались в такт мелодии, завесив черные глаза челкой. Светлые, будто опаленные, ресницы скрывали эти глаза. Но узнать об этом было невозможно из-за седых прядей. Хотя можно было и догадаться. И одно из существ рядом (то, которое было укрыто толстым одеялом) догадывалось. Другое же сидело с широко раскрытыми от удивления глазами. Его поражала невероятная скорость, с которой пальцы дергали струны. Но владелицу пальцев и струн эта скорость лишь огорчала. Ей бы хотелось быстрее.
    – Рассказать вам что-нибудь? – спросила девушка, закончив мелодию тихим аккордом. Рука провела по струнам снизу вверх и застыла, приглушив их.
    – Да, пожалуйста! – с охотой ответило существо под темными волосами.
Одеяльный сверток тряхнул золотыми волосами и фыркнул, перехватив уголки поудобнее. Этому существу тоже хотелось с охотой ответить «да». И оно бы так и сделало в любом другом месте и в любое другое время, но сейчас оно не хотело показаться таким же пораженным, как сосед.
    Оно любило, когда что-то рассказывали. Оно относилось к легендам с уважением и трепетом, пряча эти чувства под суету и живой интерес. Но теперь нашелся кто-то еще, кто может демонстрировать суету и живой интерес, а поэтому существо с золотыми волосами почувствовало себя невероятно старым. И мудрым. Из тех, кто прожил пару десятков снежных циклов, и с презрением глядит на существ, что не относятся к историям с должным почтением. Это чувство пугало, но одновременно ощущалось и правильным.    Будто больше некому было использовать такую манеру поведения. Поэтому, вполне логично, что она уготовлена для светловолосого существа. И вот это уже ощущалось правильным.
    – Ну и что же такого случилось с главным поклонником историй? – спросила девушка с неподдельным интересом.
    – Нишу мою занял другой поклонник историй, – язвительно поделилось существо из-за уголка одеяла. – Тот поклонник, который слышал в своей жизни только одну историю.
    – А мне казалось, очень приятно, когда кто-то копирует твои действия, – отозвалось темноволосое существо, потянувшись за бутылкой на полу. – Сразу чувствуешь себя таким важным. Не хочешь, не буду. Буду отрешенно сидеть и смотреть, как вы веселитесь без меня.
    – Какие вы все поломанные, – задумчиво сказала девушка, водрузив крапчатый подбородок на изогнутый бок гитары.
    – И не говори, – хмыкнуло существо в одеяле. – Еще и ты у нас в компании. Потерявшая целое королевство, пусть и бродячее. Сплошное веселье.
    – Так что вам рассказать?
    – Расскажи что-нибудь свое, – попросило золотоволосое. – Легендоплет ты или просто сказочник, в конце концов...
    И струны снова звучали. Медленнее и сосредоточеннее, как будто ноты собрали в пучок, выковыряли изо всех уголков дома и загнали в маленькое дупло инструмента.
    Темноволосое существо подтянуло колени к груди. Оно украдкой поглядывало на одеяло рядом. И каждый раз само улыбалось, видя на бледном курносом личике искрящиеся интересом зеленые глаза и еле заметное сияние.

    На холме стоял невидимый дом. Он был невидимым не в том значении, которое это слово принимает у нас. Он был скорее пропадающим, но те, кто знали, что он там стоит, звали его именно невидимым...

    В трехэтажном доме небесного цвета уже третий день девушка с молочной кожей вела борьбу против голосов в голове.
    Вся плитка была усыпана черепками глиняных ваз. В каждом зеркале, от ванной до гостиной, расползались змеевидные трещины. Битые стекла на полу кое-где были окрашены присохшей кровью. Паркет вздулся от воды. Растоптанные цветы лежали посреди гостиной в обломках. Было холодно. И размашистые бордовые следы стоп вели к углу, где, обняв колени и продрогнув до костей, съежилась маленькая девушка. Ее слезы засохли на щеках еще день назад. Исцарапанные голени пульсировали, но этого нельзя было заметить, ведь затекшие ноги будто наполнились помехами и каждую секунду ощущали уколы тысячи тупых игл, растекающиеся от колен до щиколоток. Забывшись и потеряв всякий контроль над собственным телом, девушка жмурилась и до крови кусала губы. Спутавшиеся грязные волосы падали ей на лицо. Все это было для чего-то нужно.    Для чего-то важного, что она забывала почти каждую минуту, съедаемая хором шепчущих голосов. Они подсказывали и притворялись союзниками. Обещали окончание страданий. Ласково объясняли, что все может прекратиться в мгновение ока, будто по щелчку пальцев. Но, разумеется, при некоторых условиях.
    И тогда она сразу же вспоминала обо всем, зачем корчилась в углу собственной комнаты, вгрызаясь в спинку дивана, чтобы погасить внутреннюю боль. Вспоминала, зачем разбила все зеркала в первый же день. Вспоминала, почему шептание идет будто бы изнутри. Это все стоило того, чтобы зажаться между стеной и диваном. Она не должна была пустить Нечто внутрь своего разума. Не должна была разрешить ему делить с ней одно тело и не должна была слушать его указания. Все то, что сейчас происходило, происходило во имя одной и самой главной цели. Подавить его. И вернуть туда, где ему самое место.
    Но сегодня... Сегодня что-то изменилось. Гудящая голова стала немного легче, а шептание время от времени уходило, оставляя лишь звон в ушах и нечто, напоминающее дребезжание струн. В такие моменты девушка ненадолго засыпала. И просыпаясь, она проживала все заново. Но вдруг изменилось все, и изменилось кардинально.
    Шепот утих.
    И больше уже не вернулся.
    Остался лишь размеренный тихий голос. Успокаивающий и ласковый, напоминающий шорох ветра.
    Ты истощена, дитя, – прошелестел он в самое ухо.
    – Вы очень наблюдательны, – со слабой улыбкой произнесла девушка. Обычно она себе не позволяла такого. Но сейчас почему-то не испугалась. И на потемневшем лице расплылось еле заметное удовольствие.
    Два коротких, сиплых и сдавленных звука, напоминающих смех, раздались в голове.
    Знаешь, за все время моего существования, никто не держался так долго, – эхом раскатилось в черепной коробке.
    Пальцы со сломанными ногтями вцепились в колени.
    – Простите, но это напоминает лесть, – ответила она, запрокинув голову к потолку. – Мне не нравится, когда мне льстят.
    Во-первых, мы оба прекрасно понимаем, что это неправда. У тебя весьма и весьма предвзятое ко мне отношение, дитя. А во-вторых, то, о чем я говорю, лестью никак назвать нельзя. Никто не держался так долго, потому что к ним обязательно кто-либо заглядывал. Рано или поздно. Это неизбежно. У всех есть временные приближенные.
    Девушка молчала, слушая в повисшей тишине удары сердца. Учащенные. Выдающие робость и панику. Примерно вдвое быстрее тиканья чудом выживших часов.
    А как я понимаю, – мягко продолжал голос, – твои «временные приближенные» совершенно разбежались, предпочтя тебе кого-то другого. Кого-то, кто мог бы тебя заменить, потому что ты, как друг, вполне заменяема. Но это еще не все. Нам обоим прекрасно известно, что даже если в тебе закипают эмоции, ты предпочтешь их сдержать, нежели навредить даже самому неприятному существу. Понимаешь? Если кто-то уходит, то уходит он не потому, что больше не собирается поддерживать с тобой связь, дитя. Он уходит, потому что ты совершенно ничего не имеешь против.
    – Хорошо, – дрожащим голосом произнесла девушка, сглотнув слезы. – И что же вы предлагаете?
    Поделиться, разумеется, – компромиссно заключил голос. – Тебе не убудет. Неужели ты хочешь вечность существовать, подобно тому, как ты существуешь сейчас, дитя? Конечно же нет, никто не хочет. Тебе нечем рисковать, тебе больше некого защищать. Все, что у тебя есть – лишь чувство предательства и того, что ты недооценена. Но тебе вовсе не обязательно всегда быть недооцененной, нет, нет. И я хочу лишь поделить с тобой твои способности. Это превосходная сделка. Я предложу не только окончание мучений, но и свои силы взамен. Никто больше не посмеет уходить так, как ушли другие неблагодарные. Лишь согласись.
    Девушка передернула плечами. Руки медленно ослабли и выпустили колени из пальцев. На белой коже остались ярко-розовые вмятины.
    – Так ведь не бывает... – слабым голосом произнесла она.
    Неужели...
    – Так не может быть, чтобы у меня была какая-то причина сдаться.
    И снова в голове раскатился хриплый смех, чем-то очень сильно напоминающий хриплые рыдания.
    Сдаться. Разве же это поражение. Я предлагаю тебе предпочесть заведомо выигрышную сторону, если разъясняться вашими категориями. Но, очевидно, никаких сторон не существует. Чем ты рискуешь. Своим собственным разумом? Послушай, дитя, тут в действительности нечего терять. Почему вы всегда избираете самые сложные пути, пути, в которых по сути своей нет никакого смысла, кроме страданий. Почему хотите героической борьбы, которая лишь вредит вам. Почему вы так боитесь примкнуть к силе, почему каждый раз кто-то вынужден вас уговаривать. Дитя, прошу, подумай всего лишь минуту, и ты убедишься, что нет ни одной причины продолжать это пагубное противостояние. Выбери то, что будет лучше для тебя.
    И повисло молчание. Поглощающее и непривычное. Оно будто заперло девушку внутри себя, стиснув, как стискивают те, кому незнакомы объятья. И капали секунды. Медленные и беспощадные. Они будто ждали, что кто-то придет за ней. Специально замедлились, тикали демонстративно. Нарочито громко. Так, что в ушах отдавало. И каждая секунда сопровождалась мурашками на коже. Время замедлилось. И девушка потеряла его счет.    Возможно, прошло всего несколько секунд, но пространство так плавало, что могла пройти и пара дней. Никто не появлялся. Никто не приходил ее навестить. Ни одному соседу, ни одному духу или человеку не пришло в голову, что она не появлялась за пределами дома уже третий день. Никому не было дела.
    Минуту она лежала на полу, глядя в пустоту. Волосы рассыпались ореолом вокруг ее головы. Широко раскрытые глаза покраснели. Приоткрытый рот и сжавшиеся в кулаки руки, раскинутые в стороны. И когда пространство снова вернулось к привычному, она, лишенная всякой надежды, прошептала:
    – Думаю, мне действительно нечего терять.
    Нечего... – повторилось возле уха.
    Она стала совершенно пустой. Лежала на полу, глядя в потолок. Ее как будто высосали.    Пропал дрожащий голос и замедлились удары сердца. Замедлились так, что она их больше вообще не слышала. От нее, прежде такой робкой и боязливой, осталась только бледная пухлая оболочка в мятой домашней одежде. Оболочка безразличная и спокойная. Вся обида, весь гнев, ревность и зависть вдруг испарились. Испарились прямо из груди, оставив там одну черную пустую дыру, в которую медленно затекало тягучее и прозрачное спокойствие.
    – Что мне нужно сделать, чтобы все это прекратилось? – произнесла она с каменным лицом. И тут же услышала какой-то щелчок в голове.
    Лишь согласись. Я приму соглашение в любой форме, если оно будет искренним.
    – Хорошо. Я соглашаюсь...
    Вот и прекрасно. Замечательно. Огромное спасибо, дитя. Ты ничуть не пожалеешь.
    И все в мгновение прекратилось. Звон в ушах, тяжесть в голове и остатки шепчущих голосов. Сразу же дали о себе знать глубокие порезы на белых стопах, и девушка зашипела от боли, сжав ступни руками. Теперь она могла оглянуться по сторонам и увидеть, в какой же бардак превратился ее идеальный домик за эти три дня. Окна были раскрыты нараспашку. Влажный ветер сезона дождей надувал шторы, будто паруса. И влетал в комнату запах сырости.
    Через несколько минут она медленно подошла к разбитому зеркалу. Белоснежный пальчик трепетно дотронулся до стекла. В нем, фрагментами, отражалось истощенное лицо. От прежних щечек остался лишь призрачный след. Под глазами чернели толстые круги, а губы потрескались.
    – Что же я наделала... – прошептала девушка отражению, плавно водя пальцем по стеклу. Но прошептала неискренне. Прошептала просто для себя, чтобы убедить какую-то свою внешнюю оболочку, что она вовсе этого не хотела. Что ее согласие было обыкновенной глупой ошибкой, и что она это полностью признавала. На самом деле в этом шепоте не было ни капли раскаяния. Был лишь детский интерес и воодушевление, предвкушающее нечто совершенно новое.

    В зловонии болота, за несколькими хлипкими деревьями, под самым облачным клочком неба, стоял покосившийся шалаш из изогнутых веток. Ветки были кривыми и острыми.    Большинство из них было мертво еще до появления, и уж тем более до того, как их срезали и сделали частью уродливого шалаша. Шалаш отлично пропускал дождь, не укрывал от ветра и в целом был бесполезен. Очень напоминающий клетку, он был скорее символом дома, чем настоящим домом для своего обитателя. Шалаш был чем-то таким, что было у всех. Местом, куда можно прийти после долгого дня. Но шалаш на самом-то деле представлял собой искаженную версию того, что видел глаз хозяина этого сомнительного жилища. Хозяин не видел уюта. Не видел комфорта. Он уже давно потерял способность видеть такие вещи. Все, что могло до него дойти, было лишь небольшой деревянной коробкой, напоминающей навес от дождя с парой стен.
    Сегодня хозяин в своем жилище не ночевал. Он свернулся на собственном пальто, прямо возле ряски. Лягушки нежно пели ему на ухо свои квакающие песни, а поздние комары кусали щеки. Его слепой глаз всегда был раскрыт во сне. И посветлевший зрачок медленно плавал под подрагивающим воспаленным веком.
    Проснись и пой, – тихо прошелестел голос в его голове. – Что-то грядет.
    – Я чую неумолимое скорое пробуждение, – угрюмо отозвался Дух Мертвого Праздника, садясь на пальто и протирая глаза. Сквозь дыры в рваной рубашке светилась посеревшая кожа с выступающими ребрами. Мороз не кусал это тело. Не потому, что был приручен, а потому, что не хотел обгладывать кости.
    Хочу сообщить, что ухожу. Ты, можно сказать, снова свободен.
    – Это печально, – заметил Дух. – Неужели мне снова впадать в спячку?
    В ушах звоном разнесся смех.
    Это вовсе не обязательно, я очень скоро вернусь. Но не к тебе. Просто хочу, чтобы ты узрел мою свободу и мою настоящую сущность. Скоро время пробуждения. Все складывается как нельзя лучше.
    – Не могу поверить, – криво усмехнулся Дух, отряхивая пальто от болотной жижи.
    Это еще как? – напряженно переспросил голос.
    – Действительно все складывается как нельзя лучше? – с иронией уточнил Дух и поднялся на ноги. – Правда? Хорошо, как скажете.
    Он усмехнулся и залез в свой шалаш, пригнув голову. Прутья вцепились в рукава, и Дух замер, чтобы не расползлись последние швы, что каким-то чудом держали его одежду.
    Вот как? Прошу, все же объясни мне, дитя. Что такое? Ты мне не веришь?
    – Нет, что вы. Конечно, у вас все получится, – спокойно согласился Дух Мертвого Праздника. – Как в прошлый раз, – добавил он с ехидством. – И в позапрошлый раз. И все другие разы.
    Невидимая хватка стиснула горло. В ушах рассыпался шепот сотни голосов, а по спине пробежались мурашки. Дух Мертвого Праздника улыбнулся через силу.
    Говори, – ласково попросили его откуда-то изнутри. – Говори, или мы все узнаем сами...
    – Ну и пожалуйста, – прохрипел Дух.
    Хватка ослабла. Костлявые пальцы ощупали шею.
    – Такой себе у вас подход, – поделился Дух Мертвого Праздника, потирая ладонью кадык. – Да вы только и умеете уговаривать тех, кого выкинуло на обочину их жалких скоротечных жизней. Это лишено всякого смысла. Так бывает каждые двадцать снежных циклов, а потом вы снова приползете ко мне в гневе и разочаровании. И снова «Какая жалость!». Обещаете, что в этот раз все будет иначе, что вам не придется в очередной раз умолять такое жалкое существо, как я, чтобы всего-навсего оставаться в сознании. Признайте уже, наконец, что они все рано или поздно должны либо умереть, либо измениться; что я рано или поздно должен умереть, что не получится договориться с тем, кого недолюбливают другие существа, а потом вдруг совершить свой план. Нельзя просто захотеть и сделать. В этом мире так не работает.
    О, еще как сработает, – ответил голос. – И я никогда не буду умолять тебя. Это я контролирую чью-то горстку воспоминаний, которых для кое-кого оказалось слишком много, не забывай. Без меня ты ничто. Всего-навсего игрушка случайной мутации с огромным сроком в этой помойке. И смерть твоя не так близко, как тебе кажется. Ты сам рано или поздно будешь умолять меня вернуться. Ты нуждаешься во мне намного больше, чем я в тебе. Мои силы вызывают привыкание. А твои мелкие цели становятся твоими одержимостями. Так что, прошу, не нужно строить из себя могущественного духа, если на деле ты всего лишь копирка с чужих еще более жалких жизней.
    Дух повертел головой, окинув взглядом свой шалаш. Сквозь дыры между ветвей виднелось его болото. На ветру покачивались камыши и трава. Стрекозы огибали низенькие голые деревья.
    – Да, что ж... – тихо произнес Дух Мертвого Праздника. – Пожалуй, это так. Жду с нетерпением вашего нового обличия.
    Привычный шепот в голове стих. И сразу будто опустел затылок. Дух Мертвого Праздника еще одну секунду помнил, что именно произошло, но следующее мгновение вдруг отобрало у него все. Пропали сразу все чувства. Все уныние, все слабости. И в сладком забвении, Дух Мертвого Праздника снова снял и расстелил пальто на серой болотной траве. Он бы определенно стал зависимым от такого состояния. Если бы мог позже его вспомнить.

    Явление вышло на полянку, раздвинув руками пожелтевшие цветы. Где-то в глубинах травы, за спиной, трещал одинокий кузнечик. Шуршали брюки и кричали птицы. Трава поляны, примятая и истоптанная, образовывала целый круг, посреди которого зиял безжизненный зрачок мерзлой земли. Поляну обступали деревья, старые, те, на которых давным-давно вырезались чьи-то громкие имена и рисовались картинки. Их кроны накрывали землю пестрым куполом. В ветвях блестели паутинки секретами маленьких обитателей леса. Приглушенный облаками свет вылизывал кору.
    Пальцы с черным лаком на ногтях дотронулись до фотоаппарата. Где-то здесь должен быть дом на дереве, скрытый листвой. Трофей. Недоступный, сбереженный от общества и спрятанный за завесой тайны, как самоуверенно считает его владелец. Явление собиралось изменить его мнение по этому поводу. Спустить с небес обратно к существам, которыми он пренебрег. Показать, как легко на самом-то деле найти его. И анонимные фотографии под деревом должны были как нельзя лучше это сообщить.
    Но лес продолжал волноваться. И Явление все больше и больше убеждалось в визите Шпац, когда проходило по незнакомым живописным местам, куда увлекал лес, как будто приманивая своими играми. Все чаще попадались маленькие рощицы и вековые толстые деревья. Контрасты голых крючковатых коряг с пышногривыми соседями. К чему фотографировать какого-то странного обитателя самодельного домика, если у тебя прямо перед глазами столько разнообразных деревьев?
    – Это подло, – прошептало Явление, поглаживая пальцами холод фотоаппарата. – Подло использовать мои слабости к твоим деревьям против меня.
    Оно глубоко вздохнуло, запрокинув голову к затянутому небу. На ветру шелестели листья. Наперегонки пробегали маленькие пушистые жители, повизгивая от восторга. С веток свисали длинные лесенки насекомых. Раскачивались нахохлившиеся птицы.    Узорчатая кора струилась от корней до крон, лишь своим видом приманивая искушенных фотографов. Тонкие деревца робко ютились у оснований своих старших братьев. И легкий ветер шептал на уши что-то неразборчивое.
    – Хорошо, может быть, всего парочку фотографий, – тихо произнесло Явление, улыбнувшись своей слабости. Пальцы аккуратно подтянули хлопковый цветастый ремень. И только руки подняли фотоаппарат в воздух...
    – Эй? – вдруг раздалось из-за дерева.
    – ЧЕРТ!
    Фотоаппарат выскользнул. Металл больно ударил в грудь. Явление отпрянуло, чуть не стукнувшись затылком о ствол. Оно быстро опомнилось. Встало, пригнувшись, расставив ноги и озираясь по сторонам. Никого не было поблизости. Перед взглядом плыли все те же узорчатые живописные деревья. Будто смеясь, они стали совершенно похожими одно на другое. Вся красота и своеобразность в мгновение улетучилась. Ее спугнули, и каждое произведение искусства на поляне превратилось в обыкновенное дерево, напоминающее соседнее.
    Существо со злостью поправило ремень фотоаппарата на шее и воротник куртки. Место, где о ребра болезненно ударился предмет, ощущало успокаивающую прохладу сквозь ткань свитера. Как будто фотоаппарат извинялся за произошедшее.
    – Слуховые галлюцинации? – прошептало Явление лесу. – Ну, спасибо, милый.
    – Привет?
    На этот раз существо сразу замерло. Внутри все похолодело. Однако холод быстро сменился расползающимся жаром настороженности. Уши дрогнули и развернулись.
    Давай посмотрим, кого ты решил напугать, дружок...
    Рука машинально потянулась к карману куртки, в котором лежал складной нож. Но вдруг остановилась на полпути.
    Робко прошуршали кусты возле самого толстого дерева. И медленно, не успевая даже поймать недоумение единственного зрителя, на поляну шагнула маленькая ножка. Потом вторая. И Явление уже могло увидеть робко переминающееся с ноги на ногу существо, что вылезло из тени. Это был человеческий детеныш. Растрепанный и перемазанный в грязи.      С заложенными за спину ручками и тоненькими птичьими ножками.
    От удивления у Явления застыли мышцы на лице.
    Маленькая девочка. Лет пяти, может и меньше. Измазанный в земле джинсовый комбинезон накрывал лямками мятую розовую футболку с какой-то картинкой.    Спутанные светлые волосы лежали на чумазом лице. Детеныш хлюпнул носом.
    – Привет, – в замешательстве ответило Явление, повернув голову настороженным ухом, – И откуда ты тут такая?
    Ножки в белых носочках косолапо переступили.
    – Я потерялась, – честно признался ребенок. – А вы здесь откуда, тетенька?
    Явление усмехнулось и спрятало кулаки в карманы. Холод ножа коснулся кожи.
    – С чего вдруг такие выводы, что я – тетенька?
    – У вас глаза накрашенные, – не задумываясь, ответил ребенок. – Раньше моя мама тоже красила глаза.
    Раньше. Это слово гулко отозвалось где-то внутри, и Явление виновато улыбнулось.  Девочка тоже улыбнулась. Намного светлее, намного безмятежнее. Настоящей улыбкой, коих Явление уже не видело очень давно.
    Существо вдохнуло и оглянулось на невинно качающиеся деревья за спиной.
    – А короткие волосы и тот факт, что я тебя всего на пару сантиметров выше, значит, не смутили?
    Плечики в розовых крылышках футболки беспечно приподнялись и опали.
    Явление сделало еще один аккуратный шаг навстречу. Девочка шагнула в ответ.
    – Давно здесь бродишь?
    – Не знаю...
    – И что, ты совсем не боишься меня?
    – Нет, вы совсем не страшная! – ответила девочка с улыбкой.
    – Ладно, с этим мы еще разберемся, – пробормотало Явление под нос и снова обратилось к детенышу. – Что ж, может, приведем тебя в порядок, и ты мне все расскажешь? Я живу здесь неподалеку. Если, конечно, хочешь.
    Девочка еще раз пожала плечами. С улыбкой протянула маленькую чумазую ладошку.    Существо снова замерло. Оно мешкало. Смотрело на ручку внимательными синими глазами, и глаза эти не находили ни одной причины, которая смогла бы ответить на вопрос «почему нет». Это было совершенным безрассудством. Это было огромной глупостью. Кому, как не Явлению, знать о человеческих детенышах столько, сколько нужно, чтобы понимать, какую ответственность возлагают на себя сами люди? Кому, как не Явлению, понимать все последствия, что могут вытечь из поступков этого маленького существа? Но все же. Ничего не нашлось. Ничего подходящего. И Явление схватилось за маленькую цепкую ручонку. Ощутило липкие следы раздавленных ягод, песок и мягкую кожу глубоко под этим слоем. Ощутило хрупкое создание. Ощутило все то, что ощущать не любило из-за смешанных эмоций тех, кого касалось ранее. Но девочка не обратила на это ни малейшего внимания. Она послушно шла по дороге, приплясывая и громко стуча своими пяточками о землю.
    И они вместе шли обратно, по тропе, предоставленной лесом. Явление не сопротивлялось. Ему было даже забавно оттого, что лес таким странным образом вытащил его из логова хищника. Видимо, совсем отчаялся. А такое отчаянье у Явления было принято расценивать, как обоснованное. Поэтому цель в виде фотографий загадочного хищника на дереве медленно отодвигалась, пока не исчезла совсем.    Существо рядом, которое шло вприпрыжку, размахивало свободной ручкой и время от времени задумчиво хмурилось, было куда важнее и любопытнее. Человеческий ребенок. Ребенок. Не из тех подростков или взрослых, которые вырываются из-за каменных стен своих обществ. Крохотное существо, подобное животному. Оно нуждалось в защите, и Явлению случилось его встретить. Вернее, не случилось, это существо было навязано лесом. Он пробежался взглядом по своим глубинам и выудил откуда-то с окраины ребенка. Поставил перед Явлением. «На, теперь это твоя ответственность». И с этим уже ничего не поделать.
    Было какое-то неписанное правило. Явление не знало, только у него или у всех. Но если ты нашел беспамятное существо, то сожительства тебе не избежать. Они дикие и беззащитные. Каким-то образом объединяли в себе два этих слова из разных категорий. И это будоражило сознание.
    – Сколько тебе лет? – участливо спросило Явление, выводя девочку на широкую дорогу деревни.
    – Шесть! – ответила она.
    – Ничего себе. В твоем возрасте я было уже примерно таким же, как сейчас.
    – Это плохо? – спросила девочка, подняв большие глаза.
    – Нет, – улыбнулось Явление, потрепав лохматые спутавшиеся волосы. – Это очень здорово.
    И они уходили все дальше, оставляя позади, за деревьями, незамеченной поляну ярко-желтых распустившихся одуванчиков.