Только завтра

    Ветер гонит пыль по земле и развалинам. Бетонные обломки валяются, образуя большие серые гнезда. На воздухе колышется трава и жухлые листья. Серые покосившиеся стены с осыпающейся каменной крошкой. Заросли растений, что ползут вдоль разрушенных зданий. Проплывающие безразличные облака. Природа приняла останки этого города. Поглотила, включила в свою хаотичную систему. Сделала частью себя, куском сменяющейся вечности. Деревья изгибаются, прорастая из обломков асфальта. Их тяжелые головы в зеленых кронах тянутся ввысь, но спины приобретают гнутые сутулые формы. Мелкими зубчиками торчат крыши целых зданий вдалеке.
    Ненависть стоит рядом с Верьемом на холме, напряженно глядя на все это из леса. На ней длинный плащ из грубой кожи поверх толстовки и темно-зеленые брюки, буквально ломящиеся от количества пришитых карманов. В руках зажата потрепанная карта. Рюкзак за спиной почти полностью выпотрошен: там остались только важные вещи. Черный взгляд выжигает линию горизонта и развалины. Ненависть не верит собственным глазам, но карту не проверяет. В карте то же самое. Это не ошибка. А Верьем стоит рядом с совершенно невозмутимым видом. Его кожаная сумка через плечо медленно покачивается, руки сложены на груди, на поясе завязан небесно-голубой свитер. Он смотрит на Ненависть, а не на заброшенный город. Смотрит с любопытством, изучая и видя что-то такое, чего не разглядит она сама. Это раздражает Ненависть. Она не может сосредоточиться на мотивах того, кто решил отправить ее сюда. Каждый раз, когда размышления так близко подбираются к разгадке, все портят два заинтересованных карих глаза.
    Ненависть смяла карту.
    – Я сваливаю, – объявляет она, разворачиваясь. Подпрыгивает рюкзак на изящных плечах. Звякают амулеты.
    Верьем неподвижно стоит, где стоял, лишь капельку повернув голову. Спокойный. Почти с улыбкой.
    – Ты думала, что это буду не я, да? – спрашивает он.
    – Какой догадливый! – восклицает Ненависть. – После того, как лично узрел мое удивление! Просто гений. И как тебе это удалось? Разумеется, я думала, что это будешь не ты. Но, знаешь, такое подозрение все-таки было.
    – Так ты поэтому хочешь уйти? Чтобы привести кого-то более подходящего? – интересуется Верьем.
    Ненависть замирает. Передергивает плечами, ставя лямки удобнее. И безразлично отворачивается, чтобы спрятать глаза.
    – Нет. Я уже не вернусь. Удачной охоты.
    – А что такого случилось?
    – Сейчас ничего, – отвечает Ненависть с нажимом в голосе.
Верьем этого будто не слышит.
    – Так пойдем. Быстрее начнем, быстрее закончим. И больше не придется видеться.
    – Хочешь быть подопытной крысой? – усмехается Ненависть.
    – Что? – удивляется он.
    – А, так ты еще не понял! – с умилением произносит она. – Сейчас объясню, солнце, кто ж, если не я. Мы с тобой здесь вместе не потому, что формируем такую потрясающую команду. Не потому, что разбираемся в подобных вещах. Не потому, что объединяем лучшие умения друг в друге и можем слаженно работать. Мы здесь именно из-за разногласий. Они хотели нас помирить. И у них так удачно под рукой оказался повод. Все, чего я не могу понять в этой чертовой игре, – это зачем им понадобилось скидывать нас в Пустынное Место, если один из них точно знает, что туда я идти не собираюсь и никогда не соберусь. А теперь, прошу прощения, – она согнулась в насмешливом реверансе. – Но частью игры я стать не хочу, будь она хоть трижды на серьезных основаниях.
    – Я и не заставляю, – по-своему, сдержанно напоминает Верьем. – Понимаю, у тебя что-то вроде травмы.
    Ненависть застывает. Ее сердце подпрыгивает в груди. Девушка медленно поворачивает голову, глядя прямо в карие любопытные глаза с потухшими вспышками. Приближается к Верьему вплотную, так близко, что чуть не касается кончиком носа его лица, и отрывисто произносит:
    – Ты. Ничего. Не. Понимаешь.
    Рука в пластырях впечатывает карту в грудь Верьему. Тот суетливо сжимает бумагу. Ненависть разворачивается и молча начинает шагать, вцепившись пальцами в лямки до побелевших костяшек. Листья над развалинами качаются на ветру.
    Рыжий улыбается и, пряча аккуратно сложенную карту в сумку, тоже выдвигается.

    Началось все в доме. Было пусто, так пусто, как бывает, когда двое в комнате молчат. Лейтль сидело на полу в синем свитере с подвернутыми рукавами, который щедро отдал Верьем, и ракушкой Ненависти на шее. Оно с усердием штопало кеды, пришивая резину к ткани. Уже заранее было ясно, что продержится эта конструкция не долго. Получалось криво. Нитки путались, узелки развязывались, приходилось распускать все и с новой ниткой заново проходить по проделанным в резиновом боку дырочкам. Шпац сидело на диване выше, закутавшись в белое, покрытое чайными пятнами одеяло. Оно ловко плело очередной ловец снов, но плело медленно. Мешали смешанные чувства от напряженного вида соседа вокруг синих ошметков ниток. С одной стороны, его усердия вызывали ухмылку. С другой, тканевый мусор мог сваляться или запасть между половицами, что навредило бы не только дому, но и живущим внутри существам.
    – Тебе не кажется, что Ненависть с Верьемом очень странно себя ведут? – вдруг спросило Лейтль, откладывая злосчастную кеду в сторону. На этот раз узелок прошел сквозь ткань. И Лейтль это сильно разозлило.
    – Ну, нет, что ты, конечно нет, – наигранно протянуло Шпац, вернувшись к своей искусной работе. Пальцы ловко подцепляли шерстяные нитки, наматывая слой за слоем на маленький деревянный обруч. Лейтль сглотнуло с завистью. – Неужели ты считаешь, что они друг друга недолюбливают? Какой вздор! Не может же быть такого, чтобы люди враждовали, и очень странно, что наши любимейшие друзья так общаются между собой. Верно?
    Зеленые насмешливые глаза поднялись от пальцев. Но Лейтль уже снова принялось за кеду, чтобы не обращать внимания на чужой талант.
    – У них же нет настоящей причины враждовать, – сказало оно почти уверенно.
    – То есть?
    Лейтль подогнуло под себя ноги и затянуло новый узел – лохматый и крупный.
    – Они едва увидели друг друга, но сразу же сцепились. И, знаешь, что-то мне подсказывает, что это скорее Ненависть начала...
    – Вздор! – Шпац возмущенно скинуло одеяло, раскрыв его, будто крылья. – Разве не этот твой начал обзываться? Дурной тон только-только появиться и сразу начать обзываться!
    – Он не обзывался, – тихо оправдало Верьема Лейтль, – И он не «этот мой».
    – Вздор! – повторило Шпац.
    Несколько минут они провели в тишине. Резина, наконец, пришилась. Шов получился кривым, будто горка из косых линий разной величины. Но Лейтль такой расклад более чем устраивал. Главное – ткань держалась.
    Шпац закончило с ловцом снов, вздохнуло и бросило его к остальным – в большую кучу ловцов снов, которая притаилась в деревянной коробке на диване.
    – Может быть, нам их помирить? – мечтательно произнесло Лейтль, глядя в потолок с кедой в руке.
    Шпац усмехнулось.
    – И как ты себе это представляешь?
    Лейтль поерзало, поднимаясь на колени.
    – Вот если бы мы могли отправить их на какое-нибудь рабочее задание вроде твоих. Они просто обязаны были бы действовать вместе. И начали бы чуть лучше понимать друг друга. Должно же у них быть хоть что-то общее.
    Зеленые глаза мгновенно загорелись. Лейтль даже не успело спросить, что такого случилось, как Шпац выбежало с криком «ни слова больше!»
    Минут через пять, после продолжительного грохота и одного сдавленного, шипящего от боли «ой...», оно вернулось со сложенной вчетверо старой бумагой.
    – Узри! – торжественно воскликнуло Шпац, присев рядом с Лейтль, и развернуло то, что от старости уже больше походило на тряпку, чем на бумагу. Слетела пыль, забив носы. Лейтль раздраженно чихнуло. Шпац было довольно.
    Карта демонстрировала какой-то город. Уже заброшенный, судя по заштрихованным рисункам руин и полуразвалившихся зданий. Черным пунктиром был проложен прямой маршрут от леса до центра города. Дорога шла по спирали и закручивалась в самом сердце. Там, светясь зеленой краской (единственным цветом на карте помимо черного), был изображен изогнутый посох, судя по нарисованным веточкам, сделанный из древесины. Черные предупреждающие надписи кричали о тупиках. Больше всего их было возле большого чернильного пятна в нижнем левом углу. И там буквы становились совершенно неразборчивыми.
    – Я зрю, – через некоторое время ответило Лейтль, – но не очень понимаю, чего ты от меня хочешь, и что все это значит.
    Шпац сделало глубоко оскорбленный вид.
    – Я поощряю твою идею! – обиженно объяснило оно. – Между прочим, такая честь выпадает не каждому! Это карта заброшенного города, в котором заточен один очень важный артефакт. Мне он давно нужен, но все руки как-то не доходили. А теперь мы можем послать туда Верьема с Ненавистью, потому что у нас есть превосходная причина самим туда не соваться.
    Шпац с ожиданием замолчало, взглянув на Лейтль. То устало вздохнуло.
    – И какая же? – без особого энтузиазма спросило оно.
    – Я заболело!
    – Не может быть, вот это да... – закатив глаза, скучно отозвалось Лейтль.
    Шпац обиделось еще сильнее.
    – Ты гений, Шпац. Как здорово, что у тебя нашелся такой рояль в кустах, Шпац. Какая удача, что у тебя есть эта потрясающая карта, Шпац. Какое счастье, что из моей дурацкой идеи вышло что-то толковое, – пробурчало в ответ существо, складывая карту.
    – Хорошо, я признаю, что у тебя нашелся очень подходящий вариант...
    – Еще бы! Неблагодарное создание...
    – ...Но как ты собираешься заставить этих двоих идти куда-то вместе? Верьем откажется сразу же, как только услышит о своем временном компаньоне.
    – Ненависть тоже откажется, – недовольно заметило существо.
    – И что нам делать?
    Шпац несколько секунд сидело с задумчивым видом, но вдруг расплылось в подленькой улыбке.
    – Мы позовем их по отдельности! И ничего не скажем о том, кто будет с ними.
    – Но о том, что они будут там не одни, все же скажем?
    – Ну конечно, скажем! Ты хочешь, чтобы они поубивали друг друга со страху? Будет зрелищно, признаю. Но все же жалко беднягу Верьема. И артефакт я так и не получу...
    Лейтль выразительно посмотрело прямо в бледное курносое лицо. Шпац замолкло. Протянуло карту.
    – Держи. Отдашь Ненависти, из них двоих она толковее, – оно еще раз заглянуло в черные глаза, не выражающие поощрения, задумалось на секунду, и все же добавило. – В плане артефактов и карт.
    Лейтль повертело в руках кусок старой бумаги, разглядывая желтые прожилки.
    – Тогда я иду просить Ненависть, а ты – Верьема?
    – Так будет честно, чтобы никто из нас не проболтался. А то снова встретишь этого длинного рыжего Ужасающего Духа Древа и все ему расскажешь, как миленькое. И твои восхищенные взгляды перехватывать я уже не смогу.
    Лейтль только усмехнулось, складывая карту еще один раз и запихивая под свитер.
    – Как скажешь, как скажешь...
    – Ненависть в деревне, если спросишь. Пошла здороваться со всеми, кто ее не ненавидит.

    – И что же общего они в нас нашли? – спрашивает Верьем, еле поспевая за Ненавистью.      Девушка со стремительной скоростью пробирается вглубь заросшего деревьями города. Сложенная карта так и лежит в кожаной сумке Верьема. Ненависть в ней не нуждается. Время от времени она замирает, чтобы оглядеться по сторонам, скребет крапчатый подбородок, хмурится, и продолжает путь, проворно перепрыгивая через препятствия.
    – Что общего? – повторяет она, не оборачиваясь. – Самое элементарное, подлое и безликое. Мы оба люди, мы оба из городов. Этого достаточно на их вкус. Именно поэтому мы здесь, – она разворачивается и протягивает руки к покосившимся многоэтажкам, медленно продолжая шагать спиной. – Мы в городе, если ты еще не заметил! Потому что выползли из такого места. Это очень забавно, очень символично. И еще «очень» до хрена всего.
    Верьем, наконец, ее догоняет, и дальше они шагают рядом, нога в ногу.
    – На мой взгляд, этого тоже вполне достаточно, – холодно говорит он. – Хотя я все время думал, что ты большую часть своей жизни провела именно здесь.
    – В Пустынном Месте? – насмешливо переспрашивает Ненависть.
    – В деревне, – спокойно поясняет Верьем.
    Череда деревьев кончается, и показывается узкая улочка. Магазины стоят почти нетронутыми. Косые крыши еще сохраняют некоторые надписи, серые и пыльные, заросшие мхом кое-где. Ненависть останавливается.
    – Давай сюда карту, – просит она и протягивает руку, не глядя на Верьема. Тот роется в сумке и извлекает сложенную пожелтевшую бумагу.
    – Так у нас какой-то маршрут к артефакту? – спрашивает он, глядя, как Ненависть задумчиво крутит в руках карту. – Мы не можем просто прийти, забрать его и отправиться домой?
    – Ты специально вызываешь умиление своей глупостью? – реагирует девушка. – Потому что, ну, знаешь, есть куча других способов это сделать.
Верьем молчит.
    – Ведешь себя, как будто вчера родился, – продолжает Ненависть. – Еще и в одном из человеческих обществ.
    – Прошу, ответь на мой вопрос, – тактично говорит Верьем. – Если, конечно, ты в состоянии.
    Черные глаза поднимаются от карты.
    – Я в состоянии.
    – Так чего же ждешь?
    Ненависть с шуршанием сминает карту. Запихивает в карман толстовки.
    – В местах с артефактами действует что-то вроде магии. Здесь находится охранник артефакта, который просыпается примерно раз в двадцать снежных циклов. Вроде сторожа. Сторожа этого нам, по идее, надо бы опасаться, но мы не будем, потому что вероятность того, что именно в этот день он решит пробудиться, крайне мала. Если, конечно, эта магия не задействует наши сознания и не воссоздает воспоминания об артефакте лишь в день пробуждения сторожа, но это тоже очень сложно и очень вряд ли. Так что пошлем к черту карту и будем двигаться длинным путем.
    Верьем вздыхает, с болью глядя на карман толстовки.
    – Разве не логично идти коротким путем по карте, которую нам выдали как раз для того, чтобы мы продвинулись как можно скорее и забрали то, что нужно забрать? – уточняет он.
    – А ты забыл, зачем именно мы здесь? Если из твоей рыжей башки с каждым шагом выпадает все больше и больше информации, то я напомню. Мы здесь должны «помириться», поэтому коротких путей нам никто предоставлять не собирался.
    Ненависть подтягивает лямки, тряхнув рюкзаком. И пробирается вглубь города. С шуршащей бумагой в кармане и разозленным Верьемом за спиной.
    Смыкаются обломки домов. Вдаль убегает цепочка магазинчиков. В светло-голубом небе кружатся черные птицы, к ним же тянутся крючковатые руки облетающих деревьев. В воздухе стоит запах свежести. В воздухе Пустынного Места – запах пыли. Путники идут, шурша тканью одежды в тишине и вдыхая эту пыль вперемешку с осыпавшейся краской.
    Они идут рядом и молчат. Под ногами – камни. Над головами – тяжелые пушистые облака. Шелестит листва, опавшая с редких деревьев. То и дело пробегают крысы. Пробегают по-деловому, очень важно, не так, будто их потревожили два неизвестных путника, скорее, у грызунов есть какая-то своя цель. Непостижимая для простых умов, но очень значительная.
    Они идут медленно, идут по широкой улице, минуя разбитые машины и дома без окон. Верьем оглядывается по сторонам, с жадностью изучая каждый метр. Иногда он останавливается, чтобы вглядеться в окрестности и записать что-то в блокнот. Потом снова трогается с места, догоняя Ненависть. Для него это не составляет труда. Длинные ноги позволяют уже в несколько спокойных шагов достичь цели и поравняться со спутницей. Ее же это злит все сильнее, поэтому черные высокие ботинки практически летят над разломанным асфальтом, лишь сверкая ярко-красной шнуровкой.
    Мелькают погнутые ограждения. Хрустит стекло. И все это совершенно не смущает золотые колосья в человеческий рост, которые мирно колышутся на ветру. В одном из дворов Верьем замечает разбитую детскую площадку, заросшую цветущей травой и маленькими желтыми кленами. Он раскрывает блокнот и пытается хотя бы схематично набросать картинку. На удивление, получается очень даже неплохо. И Верьем, довольный результатом, опять нагоняет Ненависть.
    – Думаешь, их всех эвакуировали? – спрашивает он, кивая на обрушенные дома.
    – Я нигде не вижу полуразложившихся трупов, а ты? – с раздражением отвечает она.
    Верьем задирает голову, глядя в мирно проплывающие облака. Их он тоже старается зарисовать, однако получается не так хорошо. Ненависть незаметно косится на парня из-под белых волос.
    – А тебя, получается, Шпац звало на это сомнительное мероприятие? – вдруг уточняет она.
    – Да, – отзывается Верьем, не отрываясь от блокнота.
    – Ну конечно, – с ухмылкой шепчет Ненависть. – Это даже смешно, что я не догадалась сразу...
    – Пожалуй, – говорит Верьем. И удостаивается полного презрения взгляда.
    Здания становятся все менее узнаваемыми, а их черты меркнут, расплываясь и медленно перетекая в груду камней. Вскоре у дороги видны только первые этажи в кривых дырках окошек и сетке ползучих растений. Руины медленно смыкаются. Подступают все ближе и теснятся, прижимаясь своими боками к другим развалинам. Как будто стараются срастись в один цельный дом. Окончательно Верьем с Ненавистью застывают перед длинной стеной таких полуразрушенных зданий.
    – Тупик, – с уверенностью говорит Верьем.
    – Вход, – возражает Ненависть.

    Лейтль медленно шло по уже знакомой протоптанной дороге. Вокруг желтели деревья, сбрасывая части своего оперения под ноги. В воздухе витал запах листвы. Все реже на дорожках встречались жуки. А еще было сухо. Впервые сухо за все время сезона дождей. Лишь за пару дней совершенно высохли лужи, и небо расчистилось до голубизны с редкими белыми вкраплениями. Возможно, Сотч наконец-то взяла себя в руки. А может быть, что-то случилось с Духом Мертвого Праздника. Но Лейтль не думало об этом дольше минуты, просто надеялось, что это чистое небо останется подольше.
Вдалеке появились крыши деревни, и существо побежало, придерживая карту под тканью свитера.
    Отыскать Ненависть не было трудно. Она стояла возле одного из первых домов, облокотившись на карниз окна, и увлеченно общалась с местным жителем. Ее руки то и дело поднимались, чтобы описать несколько кругов и снова опуститься. Ботинки почти танцевали. Она смеялась. И казалась такой непривычной. Лейтль даже поймало себя на мысли, что, возможно, почти никогда не видело ее настолько веселой.
    – Привет, – поздоровалось оно, осторожно тронув плечо девушки.
    – Привет! – воодушевленно ответила она, развернувшись. – Эй, Милт, познакомься с еще одним жителем дома Шпац.
    Милт – обитатель низкого одноэтажного жилища – оценивающе оглядел клетчатую рубашку. От его желтого взгляда, который придирчиво изучал каждую деталь, по спине пробежал холодок. Лейтль застыло на месте, ожидая, когда его перестанут осматривать как экспонат и начнут уже воспринимать за мыслящее существо. Милт ухмыльнулся. Тоже сложил руки на подоконник со своей темной стороны и любопытно наклонил голову, так, чтобы не мешали рога.
    – И кто же это?
    – Его зовут Лейтль, – ответила Ненависть. – И оно не новорожденное.
    – Это очень важная оговорка, я согласен.
    И они вместе засмеялись. Заливисто и громко, так, словно в жизни никто ничего смешнее не слышал. Лейтль попыталось выдавить из себя хотя бы улыбку. Получилось очень криво, но вряд ли кто-то из смеющихся придал бы этому значение. Их шумная радость медленно отходила на фон. Превращалась в звон в ушах. Прямо сейчас как личность никакое «Лейтль» не существовало. Его нишу заменило совершенно незнакомое, пустое и забавное «неноворожденное» создание, которое всего-навсего было знакомо с девушкой по кличке Ненависть и жило в доме Шпац.
    И этот образ мог бы завладеть ситуацией. Лейтль чувствовало, как с каждой секундой все больше теряется в пространстве, плавно перетекая в эту свою бездушную личность. И чтобы ее хоть немного стрясти, оно серьезно произнесло:
    – Я тут вообще-то по делу.
    Ненависть с Милтом затихли, смех сошел до улыбок, и они внимательно уставились на Лейтль.
    – Что такое? – спросила Ненависть.
    Повисла тишина. Их любопытство впилось в кожу. Как оказалось только сейчас, правильную формулировку подобрать было практически невозможно. В любом случае, прозвучало бы это намного менее важно, чем казалось Лейтль раньше. Оно зябко подняло плечи, засунуло руки в карманы. Завышенное ожидание летало в воздухе, искрясь и переливаясь. Плохо. Неуютно. Неловко.
    – В общем, Шпац нужен какой-то артефакт... – помявшись, произнесло, наконец, Лейтль.
    – Да? – переспросила Ненависть с улыбкой. – А что же Шпац само тогда не попросило?
    – Уверена, что оно не новорожденное? – усмехнулся Милт. Ненависть тоже усмехнулась и в полтона ответила шутливым «не знаю, не знаю!»
    – Шпац же больное, – напомнило Лейтль, старательно игнорируя их оговорки. – И уже спит к твоему приходу. Сейчас, подожди.
    Существо полезло под свитер извлекать карту. В мыслях оно проклинало Шпац за такое распределение обязанностей. Верьем бы точно понял всю важность дела. Может быть, даже изучал бы карту несколько часов перед самим походом. И точно бы не смеялся с каким-то малоприятным дружком. Лейтль выдохнуло.
    – Вот, держи.
    Ненависть приняла карту, бережно схватившись пальцами за уголки. Развернула ее. Задумчиво покусывая нижнюю губу, бегло просмотрела рисунки и кривые надписи. На мгновение девушка даже выглядела сосредоточенной. Пока все снова не испортил житель деревни.
    – Меня бы кто на квест позвал... – мечтательно произнес он.
    – Так попросись, – сразу же ответила Ненависть, складывая мятую бумагу. И обратилась уже к Лейтль. – Когда нужно выдвигаться? И могу ли я захватить с собой этого домоседа?
    Они не восприняли все всерьез. Для них это была очередная игра.
    – Нет, ты не можешь его взять, – скучным голосом ответило Лейтль.
    – Эй! – наигранно расстроился Милт.
    – Съел? – весело оскалилась Ненависть.
    – Ну и ладно, ну и не очень-то хотелось... Покажи хотя бы карту.
    Ненависть протянула ему сложенную вчетверо бумагу через открытое окно. И снова посмотрела на Лейтль.
    – А когда это?
    – Завтра, – ответило оно, все больше ощущая себя лишним и маленьким. – С тобой, кстати, будет еще кое-кто.
    – Еще кое-кто – это кто? – внимательно сощурившись, уточнила она.
    – Этого я не могу сказать.
    Прозвучало слишком напыщенно. Черные глаза заранее зажмурились.
    Ненависть выразительно посмотрела на Милта, который тоже оторвался от карты. И они вместе прыснули. Лейтль хотелось провалиться под землю.
    – Ладно, я пойду, – тихо сказало оно, разворачиваясь.
    – Пока, спасибо! – крикнула ему вслед девушка, сдерживая смех и толкая приятеля в плечо.
    – Передай привет Шпац! – донеслось из дома.
    – Обязательно, – со злостью прошептало существо, вжимая голову в плечи и уходя под громкий звук их отдаленного смеха.

    Это была уже третья встреча и вторая, если считать только встречи один на один. Шпац не бежало. Беготня потеряла смысл после того, как дом уже найден. Лес не глупый, он понимает, что если его обманули один раз, то обязательно обманут второй. И он не собирается тратить свою энергию на запутанные дорожки для каких-то там мелких хищников. Нет, ходите на здоровье. Только не обращайтесь потом за помощью, когда случится непоправимое. А Шпац и не собиралось обращаться за помощью. Оно считало себя существом другой категории.
    Дождя не было. Не было сырости, лишних запахов и чавкающей под ногами грязи, от которой приходится потом оттирать подошвы. Только сухой лес и шорох листвы под сандалиями. Шпац шло, заведя руки за спину и вскинув голову. Настроение было приподнято, хотя нос и шмыгал, а в горле скребло. Но чистое небо с долгожданной сухостью сезона дождей ничто не могло испортить.
    Деревья сыпали желтеющими листьями. Где-то вдалеке кричали животные, проносясь с резвым топотом. Свистели вверху, под землей копошились. Вылезали грибы и наливались соком плоды. Легкий прохладный ветерок раскачивал верхушки. Солнце путалось в ветвях, стараясь погладить жаркими руками каждое дневное создание. Можно сказать, у него почти получалось. Было даже тепло.
    Шпац увидело Верьема сразу же, как только раздвинуло стебли, огораживающие поляну. Он сидел на ветке своего дерева, свесив длинные босые ноги. Солнечные лучи падали и высвечивали взлохмаченные после сна волосы. За ухом карандаш, в руках дневник поверх блокнота. Растрепанный вид и помятая футболка ему даже подходили. Он выглядел как-то по-домашнему. Неторопливо разгадывал слово за словом, сосредоточенно выписывал символы в блокнот, а потом перечитывал получившиеся строки. Всему этому образу не хватало только чашки кофе и кругов под глазами. Хотя краснеющая кожа на бледном лице и без того придавала колорита.
    – Привет! – поздоровалось Шпац.
    – ОХ, БЛИН!
    Верьем от неожиданности кувырнулся назад, чуть не свалившись. Выпали дневник с блокнотом. Он в панике успел зацепиться за ветку одной рукой, свесился и застрял в неудобном состоянии. Так и повиснув, Верьем переводил дыхание. Затем подтянулся, осторожно вернулся в изначальное положение и грустно глянул на свои упавшие сокровища. Рука пощупала карандаш за ухом.
    Шпац секунду стояло, улыбаясь, а потом медленными шагами подошло к дереву, подняло предметы и положило в протянутую широкую руку.
    – Спасибо, – откликнулся Верьем. Он приподнял футболку и заправил блокнот с дневником в шорты. Затем подпрыгнул, поднялся на ноги. – Проходи.
    – Что, от одного моего грозного вида уже нервы сдают? – ехидно спросило Шпац уже в доме, наблюдая, как Верьем резво скатывал матрас с подушкой и запихивал все это в шкаф.
    – Я не нервничаю, – соврал Верьем.
    Он похлопал себя по ногам, оглядываясь в поисках чего-то, что еще можно было бы убрать. Тем временем Шпац плавно дошло до стола и влезло на стул, усевшись с ногами. Бледные локти уперлись в дерево. Голова со скучающим видом водрузилась на руки. Зеленые глаза по-кошачьи и безразлично следили за суматохой в доме.
    Верьем устало опустился на стул напротив. Дом не стал заметно чище. Всего лишь исчезли какие-то предметы, но весь беспорядок, состоявший в основном из гор бумаги, остался нетронутым и напоминал склад яичной скорлупы, скопившейся в углах.
    – Чаю? – предложил Верьем.
    – Обойдусь, спасибо.
    Рыжая голова задумчиво покивала. Карие глаза смотрели куда угодно, но не в лицо Шпац. Ему это казалось до безумия забавным.
    – А я, пожалуй, выпью... – сообщил Верьем, снова поднимаясь из-за стола.
    – Надеюсь, все-таки чаю? – усмехнулось существо. И заметив недоуменный взгляд, продолжило. – Нет, дело, конечно, твое! Я не настаиваю, мне без разницы, что ты там собираешься распивать, тем более в своем собственном жилище. У меня просто есть кое-какое дело к тебе, и, признаться, хотелось бы, чтобы оно было трезво оценено.
    Верьем неуверенно хмыкнул. Налил все-таки чай. Поставил чашку на стол и снова сел. Он всем своим видом пытался источать расслабленность, даже ногу на ногу закинул, но любопытный блеск в его глазах все выдавал. Выдавал каждый вопрос, оставшийся без ответа, выдавал смешанные чувства, переживания, все то, что появлялось от одного лишь взгляда на существо рядом. И Шпац бы, вероятно, обсудило с Верьемом каждую мелочь, но не сейчас. Сейчас было важно кое-что другое. Более глупое и смешное. План, который в другое время Шпац бы оставило без внимания, но сейчас уже не могло. Потому что этот план был важен для кого-то еще. Кого-то чуть более значительного, чем могло показаться в их первую встречу. Можно было отрицать эту значимость сколько угодно. Закапывать глубоко в себя, запирать внутри на все замки и не слушать. Но она бы никуда не исчезла.
Шпац откашлялось. Верьем медленно цедил чай, с ожиданием поглядывая из-за белой стенки с отколотым кусочком. В воздухе летала пыль, все еще царило молчание. От легкого ветра раскачивалась лампочка над столом. Надувалась одинокая шторка. С каждой секундой пока неизвестное Верьему предложение становилось все загадочнее. Привычная для Шпац ситуация. Но сейчас она была вывернута наизнанку. Оно не старалось подогреть интерес к делу своим молчанием намеренно, как это делало обычно. И ощущение непричастности к заинтересованности собеседника было таким странным. Как будто дело действительно стоило чего-то само по себе.
    Прозвучал короткий вздох. Шпац поерзало.
    – Могу ли я просить тебя отправиться в поход за одним артефактом?
    И энтузиазм в мгновение погас. Потрескался от одного вопроса. Конечно, какая-то крохотная искра осталась, но Верьема словно выключили. Карие глаза разочарованно опустились, а губы тронула еле заметная улыбка собственной наивности.
    – Так ты за этим пришло, – тихо произнес Верьем, как будто всегда знал, о чем будет просьба, только боялся предположить. Он отставил чашку. – Хорошо. Зачем тебе этот артефакт?
    Шпац хмыкнуло.
    – Что, правда интересует только это? Не куда идти, не почему я прошу именно тебя? Не насколько опасно и все такое? Ничегошеньки?
    – Интересует, что случилось с моей памятью позавчера, и зачем тебе на самом деле были нужны мои воспоминания, – неторопливо сказал Верьем.
    Повисла короткая удивленная пауза. Он внимательно смотрел, мягко потирая большим пальцем ручку чашки.
    – Зачем артефакт так зачем артефакт! – с рвением начало Шпац.
    Верьем только грустно улыбнулся половинкой рта.
    – Это посох. Невероятно мощный, усилит способности любого духа, увеличит их в несколько раз и создаст из любого существа совершенную форму жизни, требуется лишь знать, как пользоваться этой разрушительной штуковиной. Ты даже представить себе не можешь, какие передо мной откроются горизонты! Какие границы я преодолею! Каждый, кто оказался бы на моем месте, мог бы править всеми обществами вместе, если бы его, конечно, интересовало господство над этой скудной кучкой выживших. Но я! Я использую всю эту энергию во благо! Только вообрази, как быстро восстановится природа!
    Верьем молчал. С аккуратно сложенными на столе руками и недвижимым взглядом.
    – Так мои знания тебе как-то помогут с этим? – уточнил он, когда понял, что разъяснения окончились.
    – Да нет, что ты заладил... – почти обиженно отозвалось Шпац. – А вот мой опыт тебе еще как пригодится!
    – Получается, ты вдохнуло меня позавчера, чтобы поделиться опытом для получения этого артефакта?
    – Нет!
    – А зачем тогда?
    – Это совершенно сейчас неважно!
    – То есть ты пришло только с просьбой?
    Шпац резко придвинуло чашку и опрокинуло ее содержимое в горло. Прикрыло глаза, сделало глубокий вдох и выдох. Сложило руки в замок.
    – Мы сейчас говорим только о походе за артефактом. Достань мне этот посох, лисенок, а больше от тебя ничего не требуется. Да, твои поразительные чувства и прошлое будут безумно интересны, огромное спасибо, что впустил тогда, но прямо сейчас я не думаю, что от них есть какая-то польза. И я не продумывало никаких сложных планов на несколько ходов! Мне всего-навсего нужна была одна маленькая деталь, и нужна была именно позавчера. Все!
    – Я налью еще, – сказал Верьем и встал из-за стола.
    Шпац нервно сдуло падающую на лицо прядь.
    На стол опустился стакан. Пар стелился по стеклянному ободку под прохладным потоком из окна. В жидкости плавали мелкие белые пузырьки. Перед стаканом на руках лежала лохматая голова Шпац, надувая от скуки щеки.
    – Во сколько мне идти и куда? – уточнил Верьем.
    – Ой, вот теперь тебе стало интересно! – упрекнуло существо, поднявшись.
    Верьем пожал широкими плечами. Шпац придвинуло стакан и сделало глоток, не отрывая взгляда от невозмутимого лица напротив.
    – Завтра у леса. С тобой должен быть еще один охотник, если ничего не поменяется. И у него должна быть карта, если, опять же, ничего не поменяется.
    – И кто второй охотник, ты, разумеется, не скажешь...
    – А ты догадливый!
    Верьем усмехнулся.
    – Ладно. Пока это не Ненависть, мне вообще без разницы.
    – Ну да, это верно, – произнесло Шпац с насмешливыми нотками, стараясь скрыть улыбку.

    Остатки домов тянутся серо-коричневой нескончаемой стеной. Щерятся застекленными балконами, пустыми проемами для дверей и разбитыми окнами. Прорастают антеннами и ржавыми тарелками. Возле некоторых построек целая свалка мусора, которую составляют пакеты и выцветшие упаковки. Все это обнесено высоким заборчиком дикой городской травы.
    Ненависть осматривается, достает карту из кармана и делает шаг назад. Верьем лишь провожает каждое ее движение взглядом.
    Грубые ботинки медленно направляются вбок. Трется рюкзак на плечах, а взгляд не отрывается от мятого клочка бумаги. Потом Ненависть снова замирает и поднимает голову. Оглядывается, принюхивается, идет в обратную сторону. Так повторяется несколько раз, пока она не останавливается посередине, прямо возле Верьема, и не запихивает карту обратно в карман.
    – Видимо, придется по старинке, – заключает девушка.
    – Что? – только и успевает спросить Верьем. Но Ненависть уже выхватывает из бокового кармана зеленых брюк нож в чехле. Зажимает его в зубах, роется в рюкзаке. Извлекает белый пузырек со спиртом.
    – Кровь, – говорит она, поливая лезвие прозрачной жидкостью. – Тебя впустят в лабиринт, если оставишь немного своей крови. Чтобы ты стал чуть-чуть слабее.
    Верьем сглатывает.
    Лезвие вспарывает кожу на ладошке девушки. Лицо кривится, но в целом она выглядит так, будто проделывала этот трюк не один раз.
    Ненависть подходит к стене и бегло осматривается. Из зажатого кулака, поднесенного к груди, медленно начинает вытекать алая дорожка. Слишком яркая на бледном фоне кожи. И когда на асфальт уже падает первая тяжелая капля, девушка все же находит место и впечатывает руку чуть ниже пустого окна. На пыльной стене остается красный след.
    Вернувшись, она берет в зубы рукоять ножа, поливает руку спиртом. Стоит пару секунд, зажмурившись и согнувшись, заматывает бинтом. Затем обеззараживанию подвергается само лезвие. Ненависть протирает его носовым платком и протягивает Верьему.
    – Не волнуйся, стерильно, – сообщает она, увидев удивленный взгляд. – Или слишком тяжелое задание для тебя? Как же ты собрался «просто прийти и забрать артефакт», если даже в лабиринт не зайдешь?
    – И что же случится? – спрашивает он, приняв нож. – Внезапно откроется какая-то потайная дверь из-за двух кровавых отпечатков на стене?
    Острие медленно разрезает ладонь. Рана тут же начинает сочиться кровью. Верьем шипит от боли.
    – А ты у нас разбираешься в лабиринтах, я посмотрю, – говорит Ненависть, с ухмылкой наблюдая за Верьемом.
    – Конечно. А незаметно? – отзывается тот, прикладывая руку поверх маленького красного следа девушки. Из их разных ладоней создается странный отпечаток с двумя большими пальцами по обеим сторонам.
    Рука противно липнет к стене и в мгновение собирает пыль.
    – Надеюсь, ничем от тебя не заражусь, – говорит Верьем, смерив Ненависть взглядом.
    Та натянуто улыбается. И бросает пузырек со спиртом.
    – Можешь выпить. Ну, чтоб наверняка.
    – А ты была бы рада? – спрашивает Верьем, аккуратно обрабатывая рану.
    – О, я была бы счастлива.
    Земля начинает дрожать. Верьем чуть не падает, но удерживается на ногах, облокотившись на стену. Прыгают камушки по асфальту. С верхушек развалин ссыпается пыль. Стена под кровавыми следами идет трещиной. Ломанная толстая змея проползает до низа, касается проросшей травы. Обломки медленно раздвигаются, пока не образуют узкий проход сквозь руины. Тогда все опять замирает. Только ветерок гонит мусор по асфальту.
    Ненависть с победным видом поднимает взгляд на Верьема. Тот все еще держится за стену. Однако быстро отпускает спасательный обломок, с достоинством выпрямляется и разглаживает полы помятой рубашки.
    – Дамы вперед, – говорит он, поправляя сумку.
    – Ой, спасибо! Как здорово ты завуалировал слова «мне страшно»!
    Они протискиваются друг за другом. И как только оказываются внутри, проход заваливает обломками.
    Перед глазами открывается опустевший и заросший центр города. Огромные, чудом устоявшие особняки нависают застекленными рядами кривых зубов. Пустынные громадные дороги в белых полосах и разбитых автомобилях. А весь асфальт – в окурках и сдуваемых ветром упаковках, ползущих по земле с шуршанием. Как будто ничего не произошло, и люди просто взяли в один момент и исчезли. Может быть, даже вчера. Может быть, даже час назад.
    Погнутые металлические балки, валяющиеся тут и там. Провода, лабиринты переулков, дорожные разукрашенные знаки. Где-то в паутине выросших деревьев повис трамвай. Природа просто подняла его с земли, как легонькую игрушку. Фонарные столбы длинными усами торчат из-под земли. Светофоры и деревья – усы покороче – тоже тянутся к небу. Вывески уже пожелтели от времени, но некоторые, те, до которых солнце так и не смогло дотронуться, сияют яркими красками сквозь листву. И в воздухе ни звука.
При виде всего этого Ненависть только шмыгает. Она оглядывает каждый метр, меньше и меньше понимая, зачем с ней так поступили. Все это, вся картина мертвого города без единого жителя, безусловно, напоминали о том доме. Что-то было в этом неправильное. Царапающее душу, бессмысленное и беспощадное. Что-то, от чего по спине пробегаются мурашки, а во рту остается металлический привкус. Что-то горькое, что-то холодное и острое. Что-то, в составе чего целый комок замешанных в одну противную массу чувств, чувств трусливых, слабых, вызывающих негодование, подступающие к горлу слезы или гнев до дрожи на губах. Страхи, сожаления, воспоминания, кошмары, тайны, ухмылки взрослых, все это ожило в разуме. Ожило и снова начало копошиться в ранах, уже появившихся давным-давно. Беспомощный ужас перед Пустынными Местами решил напомнить о себе и вгрызся в сердце.
    Это было сложно. Сложно стоять вот так, выпрямившись перед входом, где осталась твоя кровь. Сложно сжимать лямку рюкзака, изо всех сил делая вид, что ты в полном порядке, хотя тебя и трясет изнутри. Сложно опять вспомнить, откуда ты на самом деле родом, и вспомнить, что это никогда не изменится. Что на тебе остался грязный грубый отпечаток твоего места рождения, где всем было совершенно плевать на реальный мир за сетчатыми заборами и редкими лесами. Где жили закрытые боязливые люди, которым осталось лишь подражать прежней жизни, что они помнят, осталось не замечать ничего вокруг себя и воспитывать детей сразу поломанными, воссозданными из их старых представлений о воспитании. Такими же боязливыми и закрытыми, как и сами воспитатели. И это все было настолько горьким. Настолько горьким, что на стоявшего рядом Верьема можно было бы и вовсе не обращать внимания. По сравнению с грузом следов родного города, легкая паника от его неизвестно откуда знакомого лица была ничтожной. И все оставалось бы в порядке, если бы этот идиот постоянно не говорил.
    – А мы сможем обойти маршрут из карты и ни разу его не пересечь? – уточняет Верьем.
    – Нет, – устало говорит Ненависть, снова вытаскивая пожелтевшую бумагу из кармана и протягивая парню не глядя. – Нам придется пройти где-то две ловушки. Они будут офигеть какие банальные, даже ты справишься. Настолько старый лабиринт, я не представляю, почему до сих пор никто не забрал себе посох...

    – Ну вот видишь, пока они друг друга не поубивали.
    Шпац, завернутое в два одеяла, куртку Ненависти и свитер, сидит на холме, подогнув под себя голые ноги и держа у глаз огромный полевой бинокль. Лейтль привалилось к дереву рядом. Оно тоже наблюдает за двумя маленькими человечками у подножия каменной стены, разница лишь в том, что различить их движения невооруженным глазом отсюда практически невозможно. Что уж говорить о том, поубивали они друг друга или еще нет. Поэтому Лейтль лишь соглашается тихим «угу» и наливает в чашку кофе из термоса.

    Они продвигаются все дальше и дальше, огибая центральные дороги и даже маленькие петляющие переулки. Почти везде можно споткнуться о балку, кирпич, растущее дерево или просто обломок асфальта, поэтому два взгляда неизменно упираются в землю. Тот взгляд, что карий и направлен из точки повыше, периодически замечает все более и более знакомые очертания. В опавших листьях и кустах, трещинках на асфальте, погнутого металла автомобилей. Они вернулись. Вернулись совсем недавно пропавшие взгляды. Вернулись улыбки и недовольные выражения, провожающие из каждого угла.  Конечно, нельзя было надеяться, что они пропадут навсегда от одной лишь смены места жительства. И уж тем более было бы странным верить в магическую силу граффити на стене родного города. Не сказать чтобы появление лиц в предметах стало неожиданностью. Вовсе нет, это понятно, что однажды они должны были вернуться. Однако до этого момента было неизвестно, когда именно, и как долго продлится счастливый период свободы. Видимо, возвращение привычного чувства присутствия означало конец «пробного» периода в этом месте. Мозг понемногу привыкал к новому жилищу. И привык настолько, что окончательно перенес из старого города подзабытые тревоги и страхи.
    Верьем так глубоко задумывается, что не замечает, как полупустая сумка хлопает Ненависть по бедру. Та сразу останавливается.
    Парень тоже замирает, инстинктивно оглядываясь в поисках возможной опасности. Девушка вдруг разворачивается с прищуренным взглядом и произносит:
    – А позволь спросить, что именно ты взял с собой?
    Верьем передергивает плечами.
    – Тебе это нужно, чтобы найти еще один способ моего унижения?
    – Унижения? – переспрашивает Ненависть и громко усмехается. – Какое хрупкое у вас, однако, эго, месье!
    Верьем коротко вздыхает. Демонстративно дергает молнию.
    – Мой блокнот, карандаши, фонарь и бутылка воды, – перечисляет он, заглядывая в сумку, как будто не смог бы по памяти назвать предметы. – И дневник.
    – А, так вот что это за дурацкая книжка. Чей-то дневник! Ничего себе, ты, оказывается, еще зануднее, чем могло показаться на первый взгляд.
    – По крайней мере, я не рассказываю одни и те же истории, сам в которые не верю, – невозмутимо отвечает Верьем. – Что же взяла с собой ты?
    – Набор «со мной в поход идет проблемный новичок», – торопливо отвечает Ненависть. – Это что еще за придирка насчет историй?
    Ветер треплет ее жесткие белые волосы, звенят черные колечки в ушах. Верьем даже незаметно улыбается.
    – Ты же не веришь в маскаттов.
    – И что с того?
    – Просто странно, что все вокруг верят, а ты не веришь. Причем сама же и распространяешь легенды, то есть вносишь свой вклад в эту веру. Зачем рассказывать о том, чего, по-твоему, не существует?
    – Слушай, у вас что, в городе не было книг? – раздраженно спрашивает Ненависть, тронувшись с места и продолжая шагать. Верьем с визгом молнии застегивает сумку и идет следом.
    – Конечно, были.
    – И ты веришь во все, что там написано? Что все оттуда реально?
    – Да.
    Ненависть недобро смеется.
    – Ну, тогда ты полный остолоп!
    Верьем с непониманием хмурится, но решает ничего не уточнять.
    Они сворачивают в узкий переулок. Во дворе господствуют деревья. Растут криво, выглядывают из пустых окон и оплетают треснувшие под их весом столбы. Листва уже давно не может называться пышной. Пожелтевшие кроны наполовину съедены какой-то болезнью, под ногами чавкает сгнивший ковер. Уже многолетний, лишь кое-где разбавленный зелеными ростками.
    Холодный воздух просачивается в горло, заставляя обоих путников откашляться.
    – И ты серьезно не допускаешь существования ни одного героя своих сказок? Даже ученого? – не унимается Верьем, нагоняя Ненависть.
    – Не-а, – лаконично отвечает та, пробираясь сквозь деревья. – Хотя я допускаю, что мог когда-то существовать какой-то ученый, страдавший от неуверенности в себе. Но это же не значит, что тот самый ученый создал кучку удачливых существ, и такой: «Эй, посмотрите! Я запихал несуществующее понятие в животных! Какой я молодец, теперь все обо мне узнают!»
    – А ты не рассматриваешь вариант того, – Верьем следом за Ненавистью влезает на искривленный ствол, и спрыгивает вниз, – что твое отсутствие веры во всяких существ тебе навязало твое бывшее общество?
    – Мое общество навязало мне только рациональное мышление и парочку проблем с психикой.
    – Ну да, проблемы ведь можно «навязать»... – бурчит себе под нос Верьем.
    – ...А остальное появилось из-за моих личных решений. Так что не надо, дорогой мой, приписывать этому обществу такие заслуги. Все, что во мне осталось от него, тебя никоим образом не касается. Это я могу гарантировать.
    Верьем презрительно фыркает. Ненависть этого не слышит.
    Поворот, еще один, и они уже в закрытой каменной арке. Звучит эхо от стука шагов, холодный воздух наполняет легкие. Пропадает живой запах гнили, и его сменяет пыльный уличный аромат.
    – А в чем суть твоей книжонки? – спрашивает Ненависть, снова останавливаясь. – Чем она вообще смогла привлечь такого любителя вымышленных сказочек?
    – Неужели моя персона тебя так интересует? – переспрашивает Верьем с улыбкой, оперевшись плечом на холодную щеку стены.
    – Ой, даже не надейся, – натянуто скалится в ответ Ненависть. – Была бы тут альтернатива твоему обществу, я бы и близко не подошла.
    Верьем с поддельной серьезностью кивает, но сразу же расплывается в ухмылке.
    – Хочешь узнать, что меня привлекло в дневнике?
    – Если ты продолжишь тянуть резину, можешь забыть, что я спрашивала.
    Верьем жмет плечами с рассеянным видом.
    – Нет, почему же. Пожалуйста. Все дело в древних понятиях.
    – Ах, в древних понятиях! – выразительно отзывается Ненависть. – И что, достаточно захватывающе для тебя?
    – Достаточно. А достаточно достоверно для тебя?
    Девушка молча дергает плечом, перехватывая лямку.
    – Хотя вряд ли содержание дневника тебя заинтересует, – продолжает Верьем. – Все-таки даже я не сразу смог понять их сложные термины и расшифровать записи.
    – О, да ты у нас просто мозг! – вскидывает руки Ненависть, немного повеселев. Невероятный гений, куда уж мне до тебя! И какие же сложные термины ты не сразу смог понять? Что же такого невероятно сложного таится в личном дневнике?
    Верьем мгновение молчит. Задумчиво оглядывает выход за спиной спутницы. Оглядывает холодные стены и трескающийся асфальт под ботинками. Потом прячет длинные пальцы в карманы и невозмутимо отвечает:
    – Любовь.
    – Любовь? – с усмешкой переспрашивает Ненависть, иронично приподняв брови. – Правда? Хорошо, поняла, а теперь давай серьезно.
    – То есть ты знаешь, что это такое? – недоверчиво уточняет Верьем, стараясь скрыть изумление в голосе. Его попытки драматично подогреть ожидание перед, казалось, неизвестным для девушки понятием, неожиданно разбиваются о ее ухмылку.
    Ненависть замирает, с непониманием глядя на парня из-под жестких волос.
    – Удовлетворение низменных потребностей ради продолжения рода у животных? О да, я знаю, что это такое.
    – Не уверен, что мы говорим об одном и том же, – оживает Верьем, переводя взгляд с каменной стены на Ненависть. Та сразу упирается глазами в пустой полумесяц на лбу. – Не назвал бы высокое чувство сплоченности с единственным существом «низменной потребностью животных». Тем более большинство животных вообще не склонны выделять какую-то одну особь для того чтобы жить с ней на протяжении всей жизни! Мыслящие создания, как я, способны самостоятельно выбирать себе спутника, невзирая на случайные связи. Я не вижу ни одной причины, по которой это понятие могло бы попросту устареть.
    – Вау, – реагирует Ненависть. Она все еще старается избегать карего взгляда, с интересом изучая стену и плечи Верьема. – Годы эволюции, десятки лет на избавление от этого рудимента, чтобы потом какой-то рыжий зануда решил, что «любовь» надо вернуть. Потрясающе.
    Верьем задумчиво хмурится.
    – Что, давно не слышал слова «год»? – усмехается Ненависть. – Ничего страшного, дружок. Тебе пересказать все то же самое со «снежными циклами»? Ну, чтобы плохие воспоминания не одолевали и все такое.
    – Нет, – говорит парень, снова опуская глаза на ботинки. – У меня ведь нет такой острой реакции от одного только упоминания моего родного города, как у тебя...
    Спина Верьема резко вжимается в стену. По затылку ударяет боль. Ненависть вцепилась в воротник.
    – Слушай сюда, рыжий выродок, – тихо цедит она. – Я положила свою гребаную жизнь на то, чтобы с концами забыть об этой ее части. Твоя мелодрама на хрен никому здесь не сдалась, и я не собираюсь выслушивать такие вещи.
    Пальцы выпускают помятую рубашку. Верьем сглатывает, с достоинством глядя на Ненависть сверху вниз.
    – Забудь уже об этом, – добавляет она, двигаясь по направлению к выходу. – Неужели так сложно вести себя нормально?
    – Кто бы говорил... – шепчет Верьем. Пальцы старательно разглаживают воротник.
    Звяканье язычков молнии на сумке. И стук широких шагов раскатистым эхом.
    Выход из арки тянется коротким переулком, упирающимся в огороженную забором территорию. Бетонная рельефная стена глядит глазами-квадратами и растит на себе проволоку. Подступающие здания вокруг сохранились куда лучше, чем в других участках города. Заколоченные окна и плотные смыкающиеся стены придают пейзажу немного таинственный вид. Сюда не заглядывает солнце, но трава у забора и домов выжжена добела. Нет следов луж и трещин асфальта. Нет высоких причудливых деревьев, которые были хозяевами в предыдущем дворе. Напротив, вся растительность тут представлена болезненными облетевшими кустиками и пучками жухлой травы. Пучки сторонятся забора. А кустики жмутся к домам.
    Где-то слева, ютясь к соседнему дому, прячется незаметная белая дверь, выкрашенная в цвет стены.
    – Вот первая ловушка, – отрешенно сообщает Ненависть, не оборачиваясь на Верьема.
    – Хорошо, – машинально отзывается тот. Покрасневшие от холода пальцы нервно мнут ремешок сумки.
    Что-то заставило растения отодвинуться от этого места настолько, насколько было возможно. Они вжались в стенки и заползли в тень, но все равно не спаслись. У них попросту не вышло. И если не получилось у братьев тех гигантов, что способны разломить машину пополам, будто кусок картона, получится ли у Верьема с Ненавистью?
    Карие глаза еще раз пробежались по забору от колючей проволоки до голой земли. Такие конструкции были и в городе Верьема. Где-то на окраинах или даже в жилых районах, но подальше от центра, они стояли маленькими ровными рядками. Бетонные выпуклые стены и проволока. Не ржавая, как здесь, но окутанная таким же странным ощущением при одном только взгляде на нее. Скрипучее ощущение где-то в горле, как будто ты проглотил столовую ложку песка. Эти заборы обычно не рассказывают историй, как другие заборы. Они наги и чисты, сколько бы времени не прошло с момента постройки. Свободные от уличных рисунков и от долгих изучающих взглядов, они просто есть. Существуют себе, не повествуя о существах за их пределами, не повествуя о погоде и сезоне. Как будто изолированные от внешнего мира. В них даже не прячутся лица. Но Верьем все равно знал, что эти заборы хранят какую-то неприятную тайну. И глядя на Ненависть, понимал, что она тоже знает. Понимал даже то, что в ее городе водились точно такие же заборы, обнесенные колючей проволокой на верхушках.
    – Крови больше не надо, – холодно говорит Ненависть. Она в несколько уверенных шагов подходит к металлической двери и замирает, не решаясь дернуть ручку.
Верьем останавливается рядом. Перевешивает сумку за спину. Потирает костяшкой указательного пальца месяц на лбу. Ненависть тоже медлит. Но, в отличие от спутника, медлит совершенно неподвижно. Лишь белые брови высунулись из-под челки и хмурятся двери.
    – Ну, я открываю, – зачем-то объявляет она и опускает кисть на металлическую ручку-полукруг.
    Верьем молчит в ответ, нервно потирая затылок.
    Скрипит дверь. Дрожь пробегается по телу. Из дверного проема льется темнота, и они просачиваются внутрь.
    Тяжелый удар металла за спинами. Обволакивающая тишина. Теперь дорога назад отрезана окончательно.
    Под потолком зажглась одинокая желтая лампочка. Ненависть с Верьемом зажмурились. Тусклый свет освещает маленькое закрытое помещение. Пол, потолок и четыре глухие стены. Все грязно-белые, в каких-то размашистых штрихах и квадратиках, будто начерченных углем. Под ногами кафель. На стене напротив узкое закрашенное черным окошко.
    Ненависть делает осторожный шаг.
    Два покачивания лампочки взад-вперед. Гладкий скользкий пол и измазанные стены. Закрашенное окно. Они синхронно задирают головы, но видят все тот же потолок. Он не меняется, не крутится и не сбрасывает ловушки. Просто раскачивает лампочку и ловит дрожащие тени.
    Ненависть задумчиво разглядывает пол. Затыкает белоснежную прядь за ухо, задевая серьги, и садится на корточки. Глаза быстро пробегаются по кафельным плиткам в поисках разрывов или отсутствия смеси в швах, но ничего такого нет. Пол выглядит безопасным настолько, что скорее напоминает пол в жилых домах, чем в ловушках лабиринтов. Убедившись в этом, девушка поднимается на ноги с озадаченным видом. Скрещивает руки на груди и разглядывает стену напротив, склонив голову. Она стоит так несколько секунд, пока вдруг не дергает бровями и не расплывается в довольной улыбке.
Лицо под белой челкой поворачивается к Верьему.
    – Это же шифр! – радостно восклицает он, не обращая внимания на интерес Ненависти.     – Я вполне могу его разгадать, в этом я разбираюсь.
    – Да? – усмехается Ненависть. – Что ж, вперед, гений!
    Она делает шаг вбок, пропуская Верьема и провожая его взглядом. Пока тот с сосредоточенным видом изучает стену, Ненависть приваливается к соседней.
Верьем не торопится. Он медленно и вдумчиво рассматривает каждую линию, каждую загогулину и неровный квадрат. Проходит от начала записей к окошку, и обратно. И делает все это с таким спокойствием, будто вовсе не ощущает на себе тяжелого взгляда жгучих черных глаз.
    Через несколько тягучих минут, когда Ненависть уже опустилась на пол и устало подперла голову рукой, Верьем наконец извлекает из сумки дневник и блокнот. Щелкает ручка в тишине. Длинное тело опускается на кафель, по-турецки складываются ноги. Тонкие пальцы последовательно раскладывают листки с алфавитом и короткими фразами. Верьем уверен и всем доволен. Он знал, что его не могли послать за артефактом просто так. Знал, что важен. Знал, что Ненависть не может быть права во всем, и что Шпац не станет следовать такому простому и глупому плану «примирения». Разумеется, какой абсурд! Теперь даже смешно, что в Верьеме закралось сомнение по поводу намерений этого существа. И сейчас, когда его предназначение наконец-то будет выполнено, все прояснится. Станет понятно, что у Шпац на самом-то деле есть глобальная задумка, что Ненависть ошибается, и ошиблась сейчас, что его уверенность в себе оправдана, и самое главное. Что навык Верьема, выбранный лично им, правильный. Это его цель и смысл, которых не было и не могло быть в вариантах смыслов родного города. Эгоистично? Пожалуй. Но Верьем так не считал. Оказаться правым в выборе и доказать ограниченность такого, казалось бы, многообразия возможностей своего общества было важным в первую очередь для Верьема. Как поставить галочку в голове. Он не хотел злорадствовать или жалеть бывших сограждан. Он бы и не стал.
    И когда дрожащие руки притянули блокнот, когда карие глаза с ожиданием поднялись на стену, когда в воздухе уже повис триумф, он понял. Записи не совпадали. Это был какой-то другой шифр.
    Сфера, которой огораживал себя Верьем, треснула. Осыпались осколки. Однако он не мог поверить, что ошибся, не мог поверить и усердно продолжал разглядывать штрихи, испуганно пытаясь зацепиться хоть за какую-то закономерность. Все вокруг померкло кроме этих символов. Они въелись в стену и чернели с каждой секундой, наливаясь цветом. Непримиримые и чужие. Незнакомые. Их нельзя было разгадать за несколько минут, нельзя было просто взять и угадать зашифрованное послание, но Верьем забыл об этом. Он вцепился рукой в волосы и закусил губу, не замечая, как прокусывает кожу до соленого привкуса крови.
    Взгляд сосредоточенно бегает сверху вниз. И паника продолжается до тех пор, пока из-за спины не выглядывает Ненависть. Она встала и бесшумно подошла со скрещенными на груди руками.
    – Что, слишком сложно? – без ехидства, даже почти сочувственно спрашивает Ненависть.
    – Ничего не понимаю, – бесцветным голосом говорит Верьем, глядя в пустоту.
    Девушка молча переводит взгляд на стену. На простую и понятную надпись «Расскажите по одному своему кошмару», повторяющуюся несколько раз корявым почерком. Это не шифр и не незнакомый алфавит, просто язык путешественников. Своеобразное ущемление тех, кто в узкий круг умеющих читать такие вещи не входит. Для того чтобы домашние детишки или слишком сильные духи, не слоняющиеся по лабиринтам, артефакт бы ни за что не получили. И Верьем этого не знает. Он новенький. Он неопытный и излишне уверенный в своей способности. Может быть, это даже его единственная страсть, на которую он ставил все. Ненависть не может знать. У нее никогда подобных единственных дел не было. У нее никогда не было чего-то, в чем она была бы лучше других.
    Верьем не разбит, и это заметно. Он расстроен, но вполне восстановим. Верьем не нуждается ни в успокоении, ни в игнорировании. А Ненависть, на удивление, не нуждается в добивании. И поначалу даже пугается того, что разочарованный вид Верьема на полу не вызывает никакого злорадного наслаждения.
    – Расскажите по одному своему кошмару, – читает вслух Ненависть.
    Рыжая голова оборачивается с искренним детским удивлением в округленных глазах. Ненависть раздраженно переводит взгляд на боковую стену.
    Боже, когда ты уже прекратишь таращиться прямо в глаза, долбаный хищник...
    – Как ты это прочитала?! – пораженно спрашивает Верьем.
    – Я украла твой жизненный смысл, – доверительно говорит Ненависть, чувствуя себя явной хозяйкой положения, но почему-то не получая от этого ни малейшего удовольствия. – Теперь шифры разгадываю я. Давай кошмар и пойдем дальше.
Но Верьем своими снами делиться не собирается, и продолжает сидеть на полу в кругу исписанных бумажек, погрузившись глубоко в себя. Его взгляд снова затуманен, а пальцы мнут краешек сумки.
    Ненависть вздыхает и сжимает переносицу.
    – Если на нас сейчас обвалится потолок, будет очень здорово...
    И, как будто услышав ее, комната спохватывается. Вздрагивают стены. На секунду замирает лампочка, перед тем, как начать раскачиваться с невероятной скоростью, осыпая пол длинными тенями. Кафель ловит блики. Потолок ползет вниз.
    – Ой, ну просто замечательно, придурок! – нервно говорит Ненависть. Верьем не реагирует.
    Черные тяжелые ботинки наматывают круги по комнате, скрипя кожей и брякая застежками. У Ненависти дрожат руки. Она злится на банальную ловушку и на панику, которую эта ловушка вызвала. Злится на Верьема, который решил уйти в свой маленький закрытый мирок. И злится на себя, потому что вдруг потеряла самообладание.
    Кошмару, кошмару, кошмару, – шепчут стены с каждым новым поворотом.
    В груди колотится загнанное сердце. На ум приходят сотни кошмаров, сотни миров и закрытых помещений, тварей и совсем не вымышленных ужасов. Как понять, какой сон из всех верный и подойдет? Как понять, что отражает тебя как личность? Что – с другой, изнаночной стороны мира – будет чем-то сокровенным, чего жаждет комната? Надпись врет. Или скорее недоговаривает. Рассказать не просто по одному своему кошмару, это было бы слишком легко. Надо выбрать такой, который ослабит тебя примерно настолько же, насколько ослабила вспоротая ладонь, до сих пор пульсирующая под повязкой.
    Ненависть останавливается. Садится на пол, закрывает глаза и сжимает голову руками. Потолок проходит две трети. До жестких белых волос ему остается всего полметра. Верьем в противоположном от Ненависти углу совершенно спокойно наблюдает за лампочкой, задрав голову. Руки сложены на полу, длинные ноги протянуты в центр комнаты.
    – Хорошо, хорошо, – вдруг говорит Ненависть, нервно улыбаясь. – Кошмар. Конечно, делов-то!
    Она откашливается в кулак, глянув еще раз на едущий вниз потолок. И понимает, что именно нужно рассказать.
    – Там всегда есть заборы. Они низкие и сетчатые, чтобы все было видно насквозь. Не чтобы тебе было видно то, что снаружи, а чтобы тому, что снаружи, было видно тебя...
    Ненависть не знает, кому рассказывает кошмар – комнате, себе или Верьему. Она говорит в пустоту, закрыв глаза и немного раскачиваясь из стороны в сторону.
    – Через эти заборы почему-то нельзя перелезть, а еще нельзя бегать, потому что ты сразу свалишься и будешь еще медленнее, чем если ходишь пешком...
    Верьем незаметно меняет положение, подгибая под себя ногу. Он обращает внимание на Ненависть, ловит в фокус ее ободранное лицо и следит за шевелящимися губами, не отводя глаз.
    – Там есть одна глубокая яма с грязной водой, в которую ни за что нельзя падать, потому что она стирает воспоминания, которые мне обычно очень нужны, чтобы знать, как оттуда выбраться. А еще за мной кто-то ходит. Его никогда не видно, он прячется в траве или ползает под ногами. Иногда он в воде. Иногда он меня туда толкает. Но каждый раз я знаю, что он рядом и в любой момент может напасть.
    Ненависть замолкает и еще раз поднимает голову на потолок. Тот не остановился. Пространство все так же стремительно сокращается, и комнате будто плевать на рассказанное. Шуршание камня о камень сменяется скрежетом – потолок наполз на оконную раму. Но его это нисколько не замедлило.
    Ненависть закусывает губу и опускается ниже на пол. Что не так? Надо было говорить в какую-то определенную зону? Кошмар неправильный? Или уже слишком поздно? Уши режет противный скрип. Все стены будто вибрируют, и мир трясется вместе с Ненавистью. Ну конечно. Не надо было предлагать Верьему разгадать шифр, не надо было вообще доверять ему загадки в ловушках. Он потратил слишком много времени. А теперь их кости раздробит потолок с дурацкой лампочкой, и сплющенные трупы никто никогда не найдет.
    – Я под водой, – вдруг произнес спокойный голос сквозь шум комнаты. Ненависть даже не сразу понимает, что это Верьем и что это ей не мерещится.
    Его рыжую шевелюру смял бетон потолка, и он забавно изогнул шею, упрямо не желая опускаться ниже.
    – Там очень холодно. Только голое пространство. Нет никаких камней или водорослей с рыбами. Подо мной – ничего, и надо мной – тоже. Просто все голубое-голубое и откуда-то светит солнце сквозь воду. Я не сразу начинаю захлебываться, потому что не сразу понимаю, что именно происходит. Наверное, когда я не знаю... если я не знаю, – поправляется Верьем, – то я и не утону. Просто буду болтаться там вечно.
    Как будто по щелчку, легко и без посторонних звуков, потолок тормозит. Ссыпается последняя горсть каменных крошек, застрявшая в щели. Ненависть отряхивает голову и расправляет капюшон. Верьем так и сидит, где сидел. Задумчивый и отрешенный.
    В стене возле окна отъезжает замаскированная под камень заслонка. Ненависть вздрагивает от неожиданности, но тут же ругает себя за пугливость.
    – Пойдем, водоплавающий, – говорит она, проползая к двери. Волосы чиркают о потолок, загребая белые крошки.
    Слова возвращают Верьема в реальность. Разложенные бумаги торопливо собираются в сумку. Повисает на оттопыренном кармане рубашки ручка. Верьем вылезает следом за Ненавистью, спрыгивая с каменного выступа на землю.
    В глаза ударяет яркий после полумрака свет. За спинами грубо хлопает заслонка.
    Быстро передвигаются ноги, а в сознании Верьема копошится крохотная приятная мысль. Что на самом деле ничего не изменилось. Неразгаданный один-единственный шифр не разбил его веру в свое призвание. Не пропало ощущение правильно выбранного пути, вспыхнувшее в груди еще за дверьми родной квартиры. Не пропали щекочущие плечи крылья свободы. И уж тем более Верьем не убедился в правоте их и родного города, не освежил в памяти чувство собственной бесполезности. Он был спокоен. И все еще не нуждался в направлении. Дневник – смысл поменьше, чем расшифровка, конечно. Но его это нисколько не волновало. Было странно. Думать, что тебя сломают, и не сломаться. И неся эту странность в груди и голове, Верьем молчаливо шел вперед, стараясь ничем себя не выдать. Было легко. Даже слишком легко.
    – Вторая ловушка недалеко отсюда, – ставит в известность Ненависть. Только говорит это скорее себе, чем внезапно расцветшему Верьему.
    Глухая стена остается позади, и они идут по разогретым трещинам асфальта.
Каждые несколько шагов Ненависть тревожно оборачивается на проволоку. Забор стоит, где стоял, не меняясь. Стоит молча, не пропуская звуков снаружи, не пропуская растения на территорию. Ему нельзя доверять, хотя такой забор не может выкинуть ничего необычного. Ненависть оборачивается. Не совсем понимая, чего ожидать.
    Как продолжение стен ловушки, под ногами струятся надписи. Закручиваются и уползают вдаль, написанные небрежно и торопливо. Размашистые и неразборчивые даже для путешественников.
    – Ты знаешь этот язык, – то ли утверждает, то ли спрашивает Верьем.
    – Да, я знаю «этот язык», – вздыхает Ненависть.
    – Потому что часто бываешь в лабиринтах. Лабиринты – это твое предназначение?
    – У меня нет предназначения. Я выше понятий общества, из которого ты выбрался. Мне это не нужно.
    – Это Лесные понятия, – возражает Верьем. – Это понятия места, в котором ты живешь.
    – Я человек, если ты вдруг не заметил, – огрызается Ненависть.
    – Я заметил, – зачем-то возражает Верьем и останавливается. Ненависть тоже останавливается через несколько шагов. Резко разворачивает голову:
    – Чего?
    – Почему ты не пытаешься походить на здешних? Это было бы логично. Если бы ты действительно пыталась отделиться от понятий твоего старого общества, а ты очень хочешь казаться пытающейся.
    В черных глазах вспыхивает огонь. Но сразу же гаснет.
    – Как же ты задрал меня со своей аналитикой... – бормочет Ненависть, потирая веки кончиками пальцев.
    – Шпац думает, что восстанавливать лес и есть его призвание, – невпопад говорит Верьем, разглядывая надписи н асфальте.
    Ненависть вдруг оживляется и поднимает голову.
    – Что-что ты сказал?
    Тяжелый ботинок делает шаг к Верьему, а тот машинально отступает назад.
    – Что Шпац думает про восстановление леса?
    – Постой-ка, откуда ты вообще знаешь, что оно думает?
    Ненависть подходит ближе, Верьем отступает еще, смущенный ее внезапным интересом.
    – Неужели это не очевидно?
    – А-а! – тянет девушка. – Так тебя вдохнули!
    – Чего? – возмущенно переспрашивает Верьем. – Да оно само мне рассказало!
    – Вдохнули-вдохнули, вот почему ты такой странный сегодня! Знаешь, что отвечать и когда. Не может быть! – она с наслаждением качает головой.
    – Хорошо, а с чего ты взяла? Знаешь, что я, кстати, тоже хищник? Может, это я его посмотрел?
    Ненависть замирает и издает громкий смешок.
    – Ага, ну да, конечно! Так тебя Шпац и пустило. Как же. Оно пускает только тех, от кого ему самому что-то надо. И скорее просится, чем пускает. Или вообще без приглашения вдыхает.
    Верьем вдруг цепенеет. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но так и не решается. В воздухе повисает его задумчивость.
    – Ты же понимаешь, что для него ты всего лишь пища, да? – серьезно продолжает Ненависть. – Пусть даже эмоциональная, но тебя используют. В каких-то своих целях.
    – Нет, это не так, – теряется он. Глаза бегают по исписанному асфальту. – Оно же попросило разрешения...
    – Да? Думаешь, оно бы просило разрешения, будь оно способным пробраться в твою голову по своему желанию?
    Верьем молчит, поджав губы.
    – Оно опасное. Конечно, это то же существо, то же веселое, беззаботное и эмоциональное существо. Но все это не исключает его способностей. Других способностей.
    Ненависть закусывает губу. Верьем глядит под ноги, очень прямой и высокий, лишь изогнув шею. Девушка прочищает горло.
    – Может быть, ему нужна была одна мысль или один вечер.
    – Зачем?
    – Я не знаю, я же не Шпац.
    – А так ли это? – вдруг враждебно спрашивает Верьем, подняв глаза.
    Ненависть вздрагивает.
    Они стоят молча еще несколько секунд. Ненависть косится на забор. Параноидальная привычка. В ее городе бы точно кто-то заметил. А Верьему плевать. Да и не только сейчас, ему в принципе плевать. Он может не терпеть ее за другое, но на то, на что непременно обратили бы внимание горожане, не смотрит.
    – Каково это? – спрашивает Ненависть.
    Верьем задумывается. Каково? Странно. Не лучшее чувство, которое можно испытать. Пугающе. Но довольно быстро. Послевкусие ударяет даже сильнее, чем сам момент. Приходит ощущение опустошенности. И это жуткое осознание, что твои желания, мысли, страхи и воспоминания больше не только твои. Как будто ты теперь открыт настежь. И когда пытаешься уцепиться за выливающиеся из тебя чувства, уже слишком поздно. Взамен приходят другие. Но не твои. Ты их не хотел, этот обмен неравен. И все, что получит оно, будет недоступно тебе. Ничто не пропало. Но ты уже ощущаешь себя всего-навсего пустой оболочкой, наполненной инородными воспоминаниями, проникнуться которыми не позволяет эта самая пустота. Пожирающая изнутри и растущая с каждой секундой, что медленно капает в ожидании. Ожидании, когда из тебя ниткой за ниткой вытянут все до последней капли.
    «Каково это?» – спросила Ненависть.
    – Ты как будто в желе, – отвечает Верьем, поразмыслив. – Или где-то под водой. Холод касается тебя, и ты касаешься холода. А потом примерно за секунду тебя пронзает все то, что пронзало его на протяжении жизни.
    – Значит, особой разницы нет... – хмыкает Ненависть, отворачиваясь.
    – В чем?
    – Нет разницы, хищник ты или нет. Все одинаково, если кто-то пытается тебя прочесть.
    И они снова начинают шагать, не сговариваясь. Задумчиво опустив головы. На пару секунд забыв о войне.
    Останавливаются только возле самого поворота, где кончаются надписи. Там, привалившись к стене, лежит пожелтевший скелет в рваной выгоревшей одежде. Его оторванная нижняя челюсть валяется на земле возле подогнутой ноги.
    – То есть кого-то не эвакуировали, – заключает Верьем.
    – Нет, балда, – Ненависть нагибается и вытаскивает из оттопыренного ветхого кармана складной ножик. – Это уже путешественник.
    Верьем зябко съеживается и обнимает себя за плечи. Ножик падает обратно на землю.
    – Странно, что кто-то не перерождается, да? – завороженно говорит Верьем, разглядывая лежащую на земле челюсть, пока Ненависть обшаривает карманы. – Интересно, как мы тогда до сих пор не вымерли...
    – Да, очень интересно, – бормочет девушка, раскладывая на земле фонарик, пузырек с разбитым горлышком, моток веревки и два пустых коробка из-под спичек. Не найдя ничего полезного, она бережно оборачивает кость в платок и заталкивает в один из своих карманов на брюках.
    – Шпац подарю. Ему понравится.
    Верьем все еще разглядывает скелет. Ненависть скрещивает руки на груди и присоединяется.
    – Как думаешь, отчего он умер? – спрашивает Верьем.
    – Ну, он довольно целый. Так что, скорее всего, от сердечного приступа или чего-то такого. Не волнуйся за него слишком. Хотя да, ты вполне мог бы лежать тут вместо него.
    Вдруг над головами пронзительно взвывает сирена. Уши моментально зажимаются ладонями. Ненависть падает на колени. Оглушенный Верьем заодно зажмуривает глаза.
    Вздрагивает асфальт. Квадратная площадка резко падает вниз, вместе со скелетом и разложенными на земле предметами. Пол вибрирует, а в уши орет резкий звук, проникающий сквозь вжимающиеся в голову руки. Все стихает только после удара платформы о землю. Они оказываются глубоко под землей. Верьем осторожно приоткрывает один глаз. Ненависть прочищает ухо мизинцем. Небо со скрежетом закрывает заслонка.
    Помещение обволакивается темнотой. Щелкают два фонарика.
    – Может, он умер из-за звука, – шепотом говорит Верьем.
    Ненависть не отвечает.
    Два теплых луча вылизывают пыльный коридор. Где-то валяются кости. С каждым шагом их становится все больше, и вскоре весь пол усеян частями скелетов. Черепа и кости валяются отдельно, будто кто-то специально предварительно их разложил. Нигде нет обрывков одежды, как на скелете у входа. Только идеальные, жутковато поблескивающие отдельные кости.
    Эхом раскатываются шаги. Тени ползают по стенам. Под лучами света оскаливаются сгнившие зубы, чернеют глазницы.
    Верьем бережно обходит части скелетов, Ненависть крушит их ботинками, руша композицию.
    Лучи упираются в стену. Шаги утихают.
    Сирена в начале – это звуки. Ловушки, сбивающие с толку, всегда логичны и последовательны. Если тебя не оглушила сирена, значит, целью лабиринта не была твоя смерть, и ты пока ничего не сделал неправильно. Сирена, ударившая по ушам – это тоже ослабление. Ослабление ушей, которые тебе пригодятся в раунде игры, если ты ничего не испортишь. Ненависть держит это в голове, пока наощупь ищет звуковую кнопку. Зажатый фонарик в зубах выскальзывает, замерзшие пальцы теряют чувствительность.
Верьем с вялым видом подсвечивает потолок, никак не помогая, а просить у него помощи ниже достоинства Ненависти.
    Когда палец натыкается на выступающий кружок, девушка отдергивают руку, как ошпаренная. На губах Верьема образуется еле заметная улыбка.
    Кнопка – всего лишь маленький бугорок на бетоне – опасна. Верьем этого не понимает, хотя из них двоих именно он разглядывал каждую глазницу и кость на своем пути. Кнопка может оказаться всего лишь загадкой, а может обернуться смертельным оружием, способным разорвать тебе барабанные перепонки заодно с легкими. Поэтому так важно быть последовательным и осторожным в комнате-ловушке с предупреждениями. А предупреждений здесь было предостаточно.
    Ненависть ведет борьбу за две их жизни, ведет ее в голове, прямо под черепом, пока Верьем лениво скользит желтоватым лучом по стене.
    Кружится голова. Мешаются кости, растения, тьма, кнопки, буквы, развалины. Плывут и вертятся стены. Здесь тихо, но так тянет зажать уши руками. Когда бледные руки уже раздраженно тянутся к голове, девушка вдруг прозревает. Она замирает – с удивленным взглядом, уже готовая радоваться любой маленькой победе.
    В темноте глаза различили кнопку поменьше – под потолком, куда светит скучающий луч.
    – Подсади меня, – сквозь зубы, не вытаскивая фонарик, говорит Ненависть Верьему. Но он расслышал.
    Без лишних вопросов, лишь сняв с пояса чистенький свитер, парень подходит поближе. Гаснет фонарик, эхом расползается стук опущенной сумки. Верьем нагибается, и Ненависть проворно взбирается ему на плечи.
    – Я сожгу эту рубашку, – тихо шепчет Верьем, придерживая девушку за щиколотки. – Когда все это закончится, я ее сожгу.
    Ненависть заранее вжимает голову в плечи и крепко зажмуривается. Дрожащий палец медленно вдавливает кнопку. Секунда тишины после нажатия длится вечность.
    Короткий тихий писк из спрятанного динамика. И раскатистый шепчущий «секрет», повторенный несколько раз. Вот и все.
    Верьем терпеливо выжидает, пока Ненависть слезет с него.
    – Я надеюсь, ты знаешь, что это значит. И моя жертва не была напрасной.
    – «Секрет» значит «секрет», если ты вдруг не слышал слово, которое только что повторилось раз десять, – отвечает Ненависть, пока возится с фонариком.
    – Рассказать секрет? Всего лишь? Я начинаю понимать, почему ты в таких местах специалист. Довольно просто их проходить.
    Ненависть резко поднимает голову. Фонарик падает на землю.
    – Нет, ты не понял, – разворачивается она с улыбкой. – Это тебе не глупенькая игра в «правда или действие». То, что ты скажешь в эту хреновину, – Ненависть вытягивает руку, указывая на стену, – должно быть настоящей огромной тайной. Не сработает фигня вроде «однажды я съел чужой обед», понимаешь?
    – Что вообще такое «правда или действие», – недовольно бормочет Верьем.
    Она замирает на мгновение, чтобы разглядеть его, пока ненадолго потухли вспышки в глазах. Замирает и смотрит. Смотрит на домашнего чистенького мальчика, которого ничто не испортит. Ни отпечатки грязных подошв на погонах, ни взъерошенные отросшие волосы, ни перо, перекочевавшее с груди за ухо, ни даже татуировка на лбу. Это обманывает и сбивает с толку таких же домашних людей, воротящих нос от любого отклонения, но уже не сбивает ее. Она смотрит, и ее душит ярость. Обида, скорее, но она уже привыкла преувеличивать свои чувства. Ее бесит, что здесь с ней именно он. Не прошедший ни одного лабиринта, да и не воспринимающий происходящее всерьез. Он думает о себе как о здешнем, но не понимает и не хочет понимать правил. Не уважает и не испытывает почтения к ловушкам, артефактам, ко всему тому, за что так дрожит каждый настоящий здешний. Даже на стыке миров, даже в Пустынных Местах. И он здесь просто из-за того, что она его ненавидит.
    – Я убила существо, – вдруг отчетливо произносит Ненависть.
    Верьем застывает от удивления. Брови на его спокойном лице медленно ползут на лоб, где собираются тонкие морщинки.
    Снова трясется земля, позвякивая костями. Идет трещиной стена, и Ненависть думает о том, что, возможно, ловушки кое-где и повторяются. Или хотя бы выходы из них.
    Узкий проход ведет к платформе наружу. Она тоже завалена костями, и путники неуклюже пробираются, утопая в белых стучащих волнах. Ненависть дергает за рычаг. Лифт поднимается к свету.
    – Что ты сделала? – хриплым голосом переспрашивает Верьем, пока они неторопливо поднимаются. Девушка на него не смотрит. Она разглядывает безоблачное небо.
    – Этой комнате плевать, правду ты говоришь или нет, чудик, – миролюбиво звучит ответ. – Дверь откроется, пока секрет достаточно большой и пока ты сам в него веришь.
    Верьем предпочитает мрачно промолчать.

    Когда они выходят по карте к пункту назначения и останавливаются перед завалившимся ржавым забором, свет в глазах Ненависти меркнет.
    – Я туда не пойду, – твердо говорит она.
    Заброшенная больница прорастает из асфальта огромным многоглазым существом. Впавшим в спячку или мертвым, сраженным уже давным-давно. Его труп покрывают деревья на крыше и облупившаяся чешуя краски, своим грязно-белым цветом напоминающая только кости из предыдущей ловушки. Усы-антенны и заросшие оранжевизной спутниковые тарелки. Блеклые розовые кресты на бетонных плечах.
    – Еще одна травма? – поддевает Верьем.
    – Я туда не пойду, – повторяет Ненависть, игнорируя его. – Просто не пойду.
    Верьем вздыхает и оглядывает больницу с крыши до земли. Его и самого бросает в дрожь от унылого вида заброшенных зданий. Но бросает все-таки по-другому.
    – Последняя точка, – уговаривает он. – И можем больше никогда не пересекаться.
    Ненависть яростно мотает головой.
    – Не-а!
    – Ты и в самом начале так говорила. Пойдем.
    – Ни за что, черт возьми!
    – Да ладно тебе! Я же иду туда с тобой, нам все равно нужно принести Шпац эту штуковину.
    – И тебя даже не смущает, что оно обманом вытянуло нужные воспоминания? Ты все равно готов нести ему артефакты, да?
    Верьем устало трет лицо ладонью.
    – Меня смущает. Я не готов. Но я хочу закончить начатое. Видишь ли, это то, чем мы с тобой различаемся. Я умею доводить дела до конца. Меня не волнуют мои эмоции, я умею их контролировать.
    Ненависть поднимает на него злые глаза.
    – А знаешь, – преувеличенно бодро говорит Верьем, – в целом я могу справиться и без твоей помощи. Всего хорошего.
    Он закидывает сумку на плечо, затягивает на поясе свитер. Быстрая походка несет его к входу, к безгубой черной пасти больницы.
    Ненависть нервно стучит ботинком по земле. Пальцы колупают ранку на лбу, закушена губа. Ей требуется всего несколько секунд, чтобы обреченно зарычать и побежать вслед за Верьемом.
    Сотни любопытных глаз-окошек провожают метнувшийся плащ до входа.

    Коридоры впускают в мир тех цивилизаций. Это настоящий музей. Легко создать в голове образы людей, существовавших здесь пару сотен снежных циклов назад. Как они жили, как умирали, навсегда пропадая. Как катались на койках по коридорам с огнем в глазах и как принимали гостей. Слушали смертельные диагнозы, плакали от счастья из-за ремиссий. Проносили запрещенных животных и еду, смеялись, устраивали вечеринки, выписывались, не зная, что вскоре снова придут, нарушали правила, дрожали от страха перед операциями, расстраивались, потеряв все и расстраивались, обретя это лишь в больнице. Во временном пристанище с временными попутчиками.
    Проникающее в окна солнце вырывается из палат, подсвечивая облупленные стены и собравшиеся в углах черепки голубой краски. Мелькают планы эвакуации при пожаре, пожелтевшие обрывки таблиц и расписаний развеваются на слабом ветру. Под потолком ползают металлические трубы. А в воздухе стоит запах ветхости. И Ненависть чувствует, как это место медленно растворяется во времени вместе с каждым обитающим здесь призраком.
    Верьем осторожно обходит выставленную в коридор ширму. Толкает каталку ногой. Скрипят колеса, ссыпается старая краска.
    Они поднимаются по лестнице, стараясь не касаться ржавых перил руками, а друг друга – локтями.
    Их встречает свечение. Посох висит в воздухе, немного покачиваясь. В полу сразу после лестницы пробита дыра, в которой можно увидеть колонны и заваленный обломками первый этаж. Мерцает зеленый камень, ветвится шершавая рукоять. Основание обмотано металлической лентой.
    Ненависть садится на корточки и вырывает артефакт из невесомости. Металл охлаждает кожу. Посох приятно лежит в руке, как будто там и должен был лежать все это время. Он манит. Желанное ощущение порядка щекочет изнутри, и Ненависть закрывает глаза на пару секунд, чтобы насладиться наполняющей организм силой. Но все равно откладывает артефакт на пол. Свешивает рюкзак, затыкает рукоять за сетку, застегивает ремни.
    Будто скорлупа, трескается потолок. И до того, как они успевают поднять головы, сверху срывается внушительный кусок бетона и падает прямо на первый этаж. Больница разрушается. Теперь она не нужна. Ненависть дергает Верьема за рукав, и они из последних сил несутся по лестнице. С потолка падают осколки. Стекло, камень и краска. Лестница вздрагивает. Рушатся верхние ступени. Все рассыпается буквально под их ногами. Пальцы вцепились в лямки сумок, ноги бешено мелькают. Поворот, поворот, еще один. Ступени падают и срываются в бездну. Ненависть оскальзывается, еле успевая схватиться за ржавые перила. Ее сносит и ударяет об стену.
    Они бегут по коридору, сжав зубы. Перемахивают через каталку. Спасительная дверь выпускает их на воздух, но ноги продолжают мелькать до самого забора. Только тогда они останавливаются, согнувшись пополам и восстанавливая дыхание. Верьем рукавом вытирает пот со лба.
    Больница скрипит и громыхает. На прощание она успевает выкинуть из себя последнюю трубу и несколько камней перед тем, как окончательно превращается в еще одно бутонное гнездовище. Кладбище для когда-то живого здания.
    – Вошли и вышли, – шепчет Ненависть, хрустя пальцами.

    За спинами уползают вдаль обломки. Солнце жжет макушки. Они пробыли здесь всего несколько часов, но уже измотаны. Не столько физически, сколько друг другом.
    Ненависть ускоряется, Верьем еле плетется сзади. Он разглядывает посох. Разглядывает и размышляет, действительно ли кому-то может быть нужна эта палка с камнем. Да так, что за нее готовы умирать. И он говорит об этом Ненависти. Говорит, заранее зная о ее реакции. Говорит просто потому что хочет сказать, просто потому что давно не имел подобной возможности такое длинное время.
    – Эта «палка с камнем», – замученно отвечает Ненависть. – Укрепляет силы духа настолько, что он буквально может творить все, на что хватает его фантазии. Если тебе Шпац не сказало даже этого, то я не представляю, о чем вы вообще говорили.
    – Как это работает? – интересуется Верьем.
    – По средствам магии.
    – Как работает магия?
    – Тебе так нужен смысл? Я думала, ты здесь из тех, кого ничего не волнует. Кто просто чертовски рад всему происходящему.
    – Мне не нужен смысл, мне всего-навсего интересно, зачем Шпац было подвергать нас такой опасности. Стоит ли эта штука наших жизней.
    Ненависть поднимает глаза на солнце, жмурится и снимает с себя плащ. С трудом запихивает его в рюкзак, подтягивает лямки.
    – Ну, ты же не умер.
    – Нужно анализировать риски.
    – Действительно! И вот ты всегда их анализируешь! Прям очень серьезно относишься ко всему, что я тебе говорю, да?
    – Я не вижу в этом смысла зачастую. Да и откуда мне было знать, что изъятие посоха вызывает разрушение зданий?
    – «Изъятие посоха вызывает разрушение зданий»... – повторяет Ненависть, нахмурившись с поддельной серьезностью. – Хоть каталог правил лабиринтов пиши. Может быть, иногда стоит слушать тех, кто ходит по таким местам чуть больше, чем раз в жизнь? Ну, хотя бы иногда?
    – Иногда – возможно. Но если твои мнения чаще основываются на суевериях, то извини. Мне жаль, что у тебя какая-то боязнь любых напоминающих города местах, но в этом нет моей вины.
    – Боже мой, а тебя наверняка так научили говорить мамочка с папой...
    Верьем приподнимает бровь.
    – Так – это как?
    – Проехали. Знаешь, я хотя бы не считаю, что меня послали сюда из-за моих невероятных способностей. Мое самомнение хоть на чем-то основано.
    – Ходить по лабиринтам и разгадывать загадки – это основание? Да ты хотя бы знаешь, сколько времени я потратил на то, чтобы изучить этот чертов мир? Скольким я жертвовал, чтобы всего лишь попасть сюда?
    – Нет! Я не имею ни малейшего понятия, потому что ты все время корчишь из себя загадочность!
    – Да как можно «корчить из себя загадочность»?!
    – Я хотя бы ничего из себя не строю! Я хотя бы внутри такая же, как снаружи!
    – Да?! А я зато никого не убивал!
    Ненависть застыла. Выждав мгновение, она занесла кулак и ударила Верьема в лицо так сильно, что он отшатнулся. Тут же схватился за нос, ощупывая его на наличие кровоподтеков.
    Ненависть тряхнула рукой.
    – Еще раз ты сделаешь что-то подобное, – тихо сообщает Верьем, не обнаруживший в носу никаких особо важных повреждений, – и мне придется ударить тебя в ответ.
    – Чего мне опасаться, господин интеллигент? – усмехается Ненависть. – Одно из двух. Можешь еще раз попытаться запугать меня или заплакать.
    Верьем огрел ее пощечиной.
    Ненависть тряхнула волосами, скинула рюкзак с посохом и подняла кулаки.
    – Как-то по-дамски.
    Верьем тоже скинул сумку и развязал свитер.
    – Это действительно должно было меня оскорбить?
    – Тебя да.
    Удар в челюсть. У Верьема темнеет в глазах. Он бьет наугад, попадая во что-то твердое. Ненависть злобно шипит. Вытирает губы рукавом. Заглядывает в глаза на секунду, чтобы затем резко толкнуть его в грудь. Бьет еще два раза – в челюсть и подбородок. Звон ударяет в уши. Всего два: Верьем успевает поймать ее за руку. Он пытается ударить, но мертвая хватка Ненависти вцепляется в предплечье. Они сцепляются ладонями со свежими шрамами. У девушки сползает повязка. Она дергает на себя руками, Верьем сжимает ее ладони крепче. Ненависть выворачивается и ударяет противника коленом под дых. Перехватывает дыхание. Верьем сгибается. Тянется рукой к солнечному сплетению. Когда в черных глазах мелькает триумфальный блеск, парень делает ей подсечку. Ненависть грохается на спину. Быстро встает. Лежать долго нельзя. Она это знает – чтобы победить, нужно быть быстрее.
    Ненависть с воплем накидывается на Верьема. Пальцы соскальзывают с шеи и впиваются в плечи. Парень пытается сбросить ее с себя. Они падают и кубарем катятся по склону холма, загребая грязь и траву.
    – Просто гениальный план, – говорит Шпац, улыбаясь и сжимая бинокль. – А главное – надежный!
    – Не язви. Ты же само говорило, что это случится.
    – Говорило, – соглашается Шпац, делая глоток из термоса. – Но мне никогда не казалось, что это будет так зрелищно! Ты только глянь!
    Лейтль брезгливо отталкивает предложенный бинокль. Шпац пожимает плечами. «Не хочешь – как хочешь».
    – Как думаешь, это честно? – спрашивает Лейтль, все же мельком поглядывая вниз. – Что он настолько выше нее?
    – Я бы на твоем месте волновалось за Верьема. Если ты спросишь, на кого я поставлю – на сильное существо, все время бродящее по лесам и таскающее на себе тонны вещей или на хлипкого домашнего мечтателя – я бы выбрало первое.
    Затылок больно бьется о камень. Ненависть теряется на несколько секунд. Кулак Верьема костяшками мажет в скулу, но в рыжие волосы тут же вцепляются тонкие пальцы. Со сдавленным стоном пытаясь расцепить руки Ненависти, он расцарапывает ей кожу. Девушка вырывает клок волос. Верьем закусывает губу от боли. Ударяет в глаз. Она же не находит ничего лучше, чем схватиться за шнурок от пера и вытянуть его вбок. И держит до тех пор, пока Верьем не корчится и не сваливается. Он зажимает ладонями пульсирующую шею. Ненависть наскакивает сверху.
    И она вдруг замирает. Сидит, тяжело дыша. Не душит, не бьет, просто смотрит в глаза. Думая о том, что, в общем-то, ничего не происходит. Она не растворилась и никуда не улетела. Не была поглощена или зачарована. Совершенно ничего не случилось. Ничего страшного или чего-то, чего она ожидала от этого взгляда в упор.
    Верьем глядит в ответ, немного напуганный и в замешательстве. Потом девушка свешивается и падает рядом. Они молча смотрят в небо, переводят дыхание. Оба запыхавшиеся, красные, взлохмаченные и в кровоподтеках.
    – Не обольщайся, – говорит Ненависть.
    – Ага.
    – Сейчас я отдохну и вмажу тебе.
    – Конечно.
    Вздымаются грудные клетки, стоит такая тишина, что кажется, будто сейчас слышно только их дыхание.
    – А тебе обязательно физически доминировать, чтобы тешить свои комплексы? – ухмыляется Верьем краешком рта, на котором подсыхают алые капли.
    Ненависть настоятельно рекомендует ему заткнуться.
    Они лежат еще немножко, пока Верьем не поднимается. Он выгибает ноющую спину, поморщившись от боли, разминает пальцы. Когда там что-то хрустит, испуганно замирает. Зачем-то тянет указательный палец в рот. Потом выуживает из кармана пачку сигарет.
    – Так ты еще и куришь? – спрашивает Ненависть, тоже поднимаясь.
    – Попробуй догадаться с трех раз, остроумная...
    Она кривит шокированную гримасу.
    – Ничего себе! Месье научился огрызаться?
    В девушку прилетает пачка сигарет.
    – Вот это неожиданность, – говорит она, разглядывая предупреждающие надписи.
    – Протестую против Общества.
    – Ты? Не смеши.
    Ненависть вытаскивает сигарету и возвращает пачку.
    – А пепельница у тебя тоже где-то под рубашкой имеется? Бунтарь.
    – Думаешь, протестовать могут только обросшие раскаченные панки в татуировках?
    – Ну, хотя бы кожаная куртка у тебя должна быть где-то припрятана.
    Ненависть затыкает сигарету за ухо и жестом отклоняет зажигалку.
    Верьем жмет плечами и зажигает свою, прикрыв огонек ладонью. Крошечное пламя зажигается лишь на секунду и напоминает лохматую рыжую голову Верьема в миниатюре.
    Кожаная куртка. Она думает, что бунтари носят берцы и баллончики с краской. Что они сильные до неприличия и завешивают волосами злые лица. Она и понятия не имеет, что значат для Верьема эти сигареты. Не знает, как он находил на улицах пустые коробочки с устрашающими картинками. Их было сложно найти в городе, где нужно выплачивать штрафы за брошенную на асфальт бумажку. Но Верьем знал, где искать. Ненависти неизвестно, как сложно было распихивать эти жалкие куски картона по квартире и наблюдать лишь безразличие на знакомых лицах. Он ждал, пока его выпрут из дома. Ждал, чтобы появился повод уйти оттуда. Чтобы просто не осталось выбора. Сначала он приносил лишь чужие пачки с улицы. Когда понял, что этого мало, покупал настоящие. Стоял на морозе, грея покрасневшие руки в ожидании тех старших, которые доставали ему сигареты. Но это тоже не работало. И приходилось расплачиваться с ними ни за что. А потом он начал курить по-настоящему.
    Верьем выпускает струйку дыма в воздух. На его рубашке недостает двух пуговиц, на шее – розовый въевшийся в кожу след. Сигарета зажата в пальцах, под ногтями которых кровь. Чужая кровь.
    – Думаю, в этом есть вина моих родителей... – неожиданно для себя делится Верьем. – Что я курю.
    – Ты серьезно? Вина родителей? Да ты издеваешься что ли надо мной? Ты же человек с покладистым характером. Ты вежливый. Весь из себя такой светский белый пушистик.
    – С сигаретой в зубах? – усмехается Верьем.
    – Именно! Но знаешь, что? Всем совершенно плевать! На удивление ты не испорчен родителями, они сделали твой характер таким. А теперь ты жалуешься на свои вредные привычки? О господи! Мой сын курильщик! Какое громадное разочарование, как жаль, что из него не выросла некурящая личность с отвратительным характером, которая все время все портит.
    – Ты это сейчас о себе? – осторожно уточняет Верьем.
    – Ты догадливый, – вздыхает Ненависть. – Ты чертовски догадливый, но почему-то никогда это не используешь.
    – Ты думаешь, что твои родители... испортили тебя?
    – Да нет, знаешь... – она вытаскивает сигарету из-за уха и задумчиво вертит ее в пальцах. – Иногда копаешь все глубже и глубже, пытаясь выяснить, что именно тебя испортило, но потом вдруг понимаешь, что... ничего. Ни твои родители, ни твой родной город на самом-то деле не сделали никаких глобальных изменений. Ты как будто был рожден неправильным. И просто слишком поздно это понял, чтобы что-то изменить.
    Ненависть смеется и закрывает лицо руками.
    – Понятия не имею, нахрена я тебе это сейчас рассказываю...
    Верьем пристально смотрит ей в лицо.
    – С тобой все в порядке.
    – Думаешь? – переспрашивает Ненависть.
    – Нет. Не думаю.
    – Что ж, спасибо за честность.
    – Да нет, подожди. Я имею в виду, что в этом плохого? Здесь разве не все немного сломаны? Это место буквально создано для лишних. Вряд ли здесь есть хоть кто-то, кто полностью нормален.
    Ненависть улыбается ботинку.
    – Это для тебя оно такое. Ты бежал из своего общества в место для лишних. Где ты можешь быть собой или типа того. Черт его знает, откуда у тебя сложилось такое впечатление, и как ты вообще разузнал что-то...
    – В каком смысле как разузнал? – спрашивает Верьем между затяжками.
    – Ну, как ты разузнал, куда бежать и что там.
    – Я ходил в библиотеку...
    – Подожди, подожди, – Ненависть машет руками, – то есть вам совсем обо всем было известно?
    – Конечно. А вам – нет?..
    – Не-а. У нас все довольно древнее, отрицающее саму суть произошедшего. В моем Обществе даже религия осталась. Церкви там и вся эта хрень.
    Верьем округляет глаза от удивления. Тлеющая сигарета обжигает ему руку. Он ойкает и роняет окурок в траву. Грустно тушит его рукавом многострадальной рубашки.
    – Я думал, что такие вещи остались только в старых фильмах. Как-то даже странно. Так ты веришь в Бога?
    – В моем обществе все верят, если ты об этом.
    – Вот в такое я бы поверил в последнюю очередь...
    – Да нет, почему, – Ненависть меняет позу. – Очень даже правдоподобно. Я думаю, что там где-то есть недосягаемое разуму существо. Что мы никогда не сможем понять его замыслы и его сущность. Мы как муравьи. А оно как мы для муравьев. Не уверена, что муравьи подозревают о существовании созданий покрупнее. Но вот церковь я не люблю.
    – Так ты серьезно веришь в эти вещи?
Она кивает.
    – У меня даже распятье есть.
    Амулеты звякают под тканью толстовки и бледные пальцы извлекают маленький металлический крестик на черной веревочке.
    Верьем осторожно дотрагивается до острого уголка.
    – А от чего он?
    Ненависть пожимает плечами, и крестик опускается обратно.
    – Это же не амулет. Просто показать твою причастность к бородатому мужику на облаке.
    Верьем задумчиво смотрит в небо. Облаков там нет.
    – Зачем вам религия?
    – А зачем спрашивать? – Ненависть жует кончик своей сигареты. – Я не смогу сказать тебе ничего нового, ровно как никто не сможет.
    – Все же попытайся, – просит Верьем.
    Она вздыхает. Вспоминает длинные ряды упавших на колени. Склоненные накрытые головы, зажмуренные глаза и шепот.
    – Чтобы управлять людьми.
    Верьем падает на траву, подложив под голову руки.
    – Я действительно не удивлен.
    – Видишь. А я говорила!
    Ненависть смотрит на горизонт. Поднимает глаза на холм, где остались валяться их вещи и предмет, способный сделать кого угодно всемогущим. Смотрит, хрюкает и вдруг начинает заливисто смеяться. Верьем недоуменно приподнимается на локтях.
    – Прости, это просто так глупо! Представь, мы ведь могли бы сейчас учиться. Остался всего год. Но мы не пойми где лежим на земле, исцарапанные и избитые, просто потому что у нас были разные причины здесь оказаться.
    – А ты никогда не думала вернуться туда? И если ты меня изобьешь перед тем, как ответить, я не буду возражать, но буду кусаться, – предупреждает Верьем.
    – Можем пропустить эту часть, – серьезно отвечает она. – Конечно, я пробовала вернуться. Но дело в том, что, во-первых, извне туда уже не попасть, а во-вторых, есть вероятность, что моим родителям запрещено со мной как-то контактировать. Я нежелательный инородный элемент. Если за мой побег папе уже не положено наказание...
    – Он тебя выпустил?
    – Почти. Он меня подтолкнул. Тем, что не стал мне препятствовать. Но, конечно, он ничего мне не говорил, даже если знал. Думаю, папа чувствовал себя виноватым за все, чему должен следовать. Но он человек слова, а я почти уверена, что их заставили дать какую-то клятву или хотя бы обещание, когда рассказывали о произошедшем. И он поэтому меня отпустил. Знал, что мне нельзя там находиться и нужно узнать правду за четыре года до того, как меня бы посвятили в часть их Большой Тайны.
    Ненависть затихает на пару секунд и закусывает губу. Верьем не отрывает от нее глаз.
    – Он не терпел насилия, – добавляет она после паузы. – Просто ненавидел, когда людей сдерживают против их воли. Иронично, что после моего дурацкого побега теперь там стоит каменный забор метров в пять.
    – А моему отцу не было дела, куда я ухожу, – тихо говорит Верьем, опуская взгляд. – Наверное, он до сих пор считает, что я живу в какой-нибудь дрянной квартирке на окраине города. Я бы очень хотел увидеть их лица, когда кто-то им сообщит, что их дорогой отпрыск живет в доме на дереве, окруженный бесполыми магическими существами...
    Ненависть понимающе кивает.
    – Моя мать бы шарахнулась в обморок...
    Верьем усмехается.
    – А ты не такая бойкая, как я думал, – задумчиво говорит он, подпирая щеку кулаком.
    – Вырастили так. Как комнатное растение в горшке на подоконнике. Иногда очень сложно перестать быть тем, чем тебя так упорно растили семнадцать лет.
    – Знать бы, чем меня растили.
    – Неужели не аристократичным вежливым джентльменом?
    – Понятия не имею, – мотает головой Верьем. – Но у меня есть гипотеза, что им скорее хотелось не живого ребенка, а каменную скульптуру. Которая бы не отвечала не по делу, не мешала и не уходила из дома. И еще неплохо бы, чтобы экзамены писала на сто процентов. Знаешь, такую, совсем без чувств и мнений, просто чтобы была, потому что так полагается. Они очень старались, чтобы я походил на одну.
    – Я где-то читала, что рыжие падкие на эмоции, – вдруг вспоминает Ненависть, нахмурившись. – Что они «взрывные и бойкие».
    – Да. Я не встречал никого рыжего, кроме меня, но, видимо, я не рыжий.
    – Махнемся телами? Ой, нет, извини, я не об этом... Фу.
    Верьем смеется. Запускает руку в волосы, а его ладонь полностью закрывает лоб с месяцем. Ненависть улыбается украдкой. У него резкий смех. Резкий и с перепадами звука. А еще трясется просвечивающая сквозь рубашку грудь и широкие сутулые плечи с грязными отпечатками ее ботинок. Но он светится.
    – Мы все-таки разные, – заявляет она. – С тобой куда проще.
    – Да ладно? И что же во мне такого?
    – Ты как тесто, – почти сразу же отвечает Ненависть. – Покладистый и послушный. Удобный. Как бы приятный наощупь. А я скорее кусок замерзшей земли.
    – Не думаю, – уверенно отвечает Верьем, глядя ей прямо в глаза.
    – Да, у тебя прям есть мнение на этот счет? Ну, договаривай.
    – Думаю, ты скорее пластилин. Такой, древний, который застыл и уже жесткий...
    – Все, поняла, – перебивает Ненависть, смеясь. – Не надо больше подробностей, я знаю, что будет дальше в этом сравнении.
    Верьем тоже оглядывается на верхушку холма.
    – Ты же понимаешь, что мы не можем выйти отсюда друзьями? – спрашивает он погрустневшим голосом.
    Ненависть кивает.
    – Пойдем обратно?
    – Пойдем обратно.
    И он выпрямляется – длиннющий и худощавый, со вспышками в глазах и месяцем во лбу. Выпрямляется и протягивает ей руку с порезом. А она хватается, даже не задумываясь.

    За спинами исчезают обломки. Исчезает Пустынное Место, исчезает Лабиринт. Солнце припекает макушки. Они уносят с собой все, что разрушили и что успели увидеть. Уносят в глазах, на руках, в носах и головах. Уносят с пылью и побелкой, кровью, синяками, грязью. Идут рядом, плечо к плечу, и молчат.
    – Ну, давай, – говорит Ненависть, остановившись у леса. – До скорого, чудик.
    Бледные пальцы в царапинах слабо стискивают ладонь Верьема.
    – И это все? – спрашивает он, потирая затылок.
    – А что еще? Чмокнуть в щечку?
    – Воздержусь, – усмехается Верьем.
    – Вот и не выпендривайся.
    Но они не расходятся. Все еще стоят там, на развилке, глядя под ноги.
    – Пригласишь меня на торжественное сожжение рубашки? – тихо уточняет Ненависть.
    Верьем улыбается.
    – Нет, думаю, после всего этого я повешу ее на стену.
    – Ладно. А то я бы с радостью.