Чай, бумага и табак
Мы все так или иначе одиноки. Это вечная, неисчерпаемая тема, которую использовал каждый, кто мог до нее дотянуться. Одни люди открыто признают это. Другие же облепляют себя яркими и шумными друзьями, думая, что за этой стеной никто не заметит темноту, которая медленно выедает их изнутри. Но они под куполом. И из-за этих стенок никто не в состоянии приблизиться. По-настоящему приблизиться.
~ Металл одиночества
В моем доме становится все холоднее. Странно, потому что мир снаружи наоборот нагревается с каждым днем. Что-то такое раскаленное плавает в воздухе, и я не знаю, каким образом, но отлично это что-то вижу. Оно искрит. Его трудно заметить, но если долго сидеть на ветке и ничем не заниматься, то оно обязательно проплывет мимо, подразнивая своей неуловимостью и взмывая ввысь.
И то ли я уже соскучился по странностям леса, то ли совсем закоченел, но я накидываю на плечи самую теплую фланелевую рубашку, сминаю на удачу рукав висящей на стене и выхожу на улицу. И сразу же, как только свет ударяет в глаза, о лоб шлепается белый конверт. Срываю письмо с веревки. Ни подписи, ни марок. Верхний уголок заклеен пластырем.
– Ненависть... – улыбаюсь я.
Она теперь пишет мне письма. Как оказалось, ужасно любит такие вещи, прямо до одержимости. Систематически по одному письму в день. У меня лежат уже три таких конверта с пластырями. Не уверен, что она не перестанет, но что-то мне подсказывает, что нет. Так и будет оставлять. Даже если у нее закончатся поводы, она все равно сочинит новые.
Обычно она пишет о том, что ее во мне раздражает. Целый текст посвящает исключительно этому. Например, что я не закрываю за собой дверь, когда прихожу, что я жуткий параноик со своей веревочной лестницей (потому что пока она попыталась сюда залезть, свалилась раза три, о чем мне рассказывало второе письмо) или что тогда, в лабиринте, расцарапал ей руку настолько, что она до сих пор мажет царапины какой-то бурдой. В письмах всегда много желчи и сарказма, но я все равно читаю их целиком. Во-первых, написано искусно, не буду врать. А во-вторых, просто чтобы знать, что выводит ее из себя. Чтобы слушать, когда ей надо выговориться. Я научился абстрагироваться от всего, о чем она пишет, с первого же текста. Как бы смотреть на слова со стороны, вовсе не думая, что написанное относится именно ко мне. И очень удивился, насколько, оказывается, это легко. Читать между строк и понимать, о чем она на самом деле говорит за всей этой показной злостью о царапинах и дверях. Наверное, меня научил автор дневника.
Но я мог бы и пропускать часть с негодованием. Потому что в конце всегда есть вопрос. Обычно коротенький и странный, о моем обществе, распорядке или дневнике. Я отвечаю на него односложно «да» или «нет», царапая буквы на обратной стороне листка после того, как заберу себе конверт, и бросаю свой ответ на порог, когда прохожу мимо их дома. Я еще не заходил внутрь. Только один раз, захватив выставленную для меня коробку с чаем. Не хочу случайно пересечься со Шпац.
Сегодня я кладу письмо в карман, не читая. На ходу застегиваю рубашку и слезаю вниз по лестнице. Наощупь нахожу в ветвях крючок, убираю перекладины обратно. Простая конструкция. Но я знаю, что Ненависть ни за что до крючка не дотянется. Как и большая часть здешних, посягающих на мое легендарное дерево. Удобно, ничего не скажешь. По мне плачет инженерный вуз.
Дома заканчиваются сигареты, чай и чистая бумага. Пока что я вмещаю слова в уголках и на полях, но чувствую, что скоро единственными чистыми местами останутся пробелы между днями в дневнике, а там я писать не могу ни в коем случае. Мне давно уже пора зайти к деревенским за всем этим, но я боюсь толпы, которая соберется меня разглядывать. И слухов, что поползут. Надо сделать свою просьбу изящнее, но чтобы все не превратилось в религиозные подношения, этого мы с Ненавистью не терпим оба. Тогда она точно перестанет слать мне письма.
Еще в деревне есть Явление. Которое выше слухов и безмолвных восхищений. Оно очень хотело мою фотографию, а когда я сам пришел к нему и позволил меня сфотографировать, расстроилось. Сделало вид, что ему все равно, но я видел, что расстроилось. Объяснило, что магия фотографий заключается именно в незнании фотографируемых о скрытой съемке. Когда я не возражал и против скрытой съемки, оно покачало головой и сказало, что теперь я все равно могу подозревать что-то. А подозревающих оно не снимает.
Чистой бумаги у него не оказалось после появления ребенка. Эта девочка постоянно чем-то рисует. Почти везде. Размашисто рисует. Прямо посередине листка, с очень серьезным видом. Явление говорит, что лучше так, чем на его стенах. И я отлично его понимаю. Только зря оно переживает. На эти стены бы не покусился даже самый большой любитель разрисовывать все вокруг. У каждого из нас есть чувство прекрасного глубоко внутри, у детей, здешних или городских. И Явление – одно из редких художников, которые во мне это чувство пробуждают. Немного напоминает о Максе и становится тоскливо, но в целом я ничего против не имею. Светлая грусть полезна.
Явление не курит табак, а ничего другого мне не надо, и я его в этом заверил дважды. Не то чтобы оно настойчиво мне навязывало альтернативные варианты, просто я сам перепугался. Явление сказало что-то вроде «Табака у меня нет, но, кстати...», а я округлил глаза как сумасшедший и замахал руками. Повторил несколько раз, что мне ничего не надо. А оно удивленно смотрело на меня, вздернув брови. Наверное, ужасно смешно выглядело со стороны. Давно я так не вел себя. Хвост предрассудков и боязней у меня еще из родного Общества, и, наверное, понадобится несколько лунных циклов, чтобы окончательно избавиться от привычных установок. Не осуждать по внешности и не заводить врагов я уже научился. Ненависть научила. Ударом в челюсть.
В конце моего визита Явление щедро вручило мне два кустика чая в кадке. Быстро набросало инструкцию по уходу на разрисованном помятом листе. Я даже представить себе не мог, что моей ручкой можно так красиво писать. Потом передало мне аккуратно сложенный лист. Принесло семян и рассказало, что если я сам захочу с нуля вырастить чай, то мне придется жить тут пару снежных циклов. И что даже при этом у меня может ничего не получиться. Я не расстроился. Конечно, научиться выращивать чай заманчиво. Но мне нужно хотя бы не дать умереть тому, который у меня уже есть. Когда я сказал это, Явление почему-то покосилось на своего ребенка. И потом добавило, что табак я тоже могу вырастить. Только вот это не к нему. Тогда я во второй раз скороговоркой повторил, что кроме табака мне ничего не нужно. А оно снова ошарашенно на меня смотрело, скрестив руки на груди. Наблюдало без понятия, что меня так напугало. Получилось ужасно глупо. За чай я отдал ему где-то пять своих стеклянных фигурок. Не самых лучших, но оно выбирало их самостоятельно.
В общем, теперь мне нужны только бумага и сигареты. Или чей-нибудь табак в горшке, если найдется кто-то настолько же щедрый, насколько Явление. В чем я сомневаюсь. Среди деревенских есть кое-кто, у кого точно водится табак. Он не задает вопросов и уж точно не придет поглазеть на мое дерево, но все равно я его побаиваюсь. Все жители просят что-то взамен, а моих вещей, как оказалось, не так уж много. Они ценят талант, но свои стихи я отдавать не хочу, да и наброски вряд ли кому-то пригодятся. А тот единственный обладатель табака – мясник. Охотник ко всему прочему. Он огромен, достает макушкой до потолка, но огромен по всем параметрам, а не как я. Постоянно появляется на пороге в бандане и окровавленном фартуке. Без ножа. Но ему даже нож не нужен, чтобы одним своим видом заставлять душу уходить в пятки. Явление как-то сказало мне, что некоторые жители за неимением другого могут попросить частичку твоего тела. Крови, волос, ресниц, слез, даже палец. Им часто отказывают в таких просьбах, но они не теряют надежды. И я подозреваю, что мясник может оказаться одним из таких жителей. А отдавать за пачку сигарет свою руку я пока не готов.
Есть предположение, что у меня подобные мнения строятся именно на предрассудках. Не удивлюсь, если Явление имело в виду не мясника, а кого-то вроде Шпац. Не удивлюсь, если Шпац меняет какие-то мелочи на чужую кровь. У меня в памяти уже отлично отпечатался момент, когда Ненависть затолкала к себе в карман целую кость для этого существа.
Я не иду в деревню. Сегодня не хочу. Топчу листву ботинками и вдыхаю полной грудью. Пусть лес сам несет меня туда, куда я бы не зашел раньше. Погожие дни располагают к тому, чтобы где-то потеряться. Особенно когда у тебя с собой письмо и недочитанный дневник.
Сквозь ветви просматривает солнце, шепчет в уши ветер. Я стараюсь разглядеть невидимые нити, связывающие разные места и существ, но сейчас не выходит. Если нарочно стараться их рассмотреть, то никогда не получается. А легкое тление нагревающегося воздуха я вижу. Оно летает, обвиваясь вокруг ветвей, поблескивая и исчезая в небе. Я осторожно трогаю одну из ленточек за хвост. С нее осыпаются искры.
Ненависть была права насчет меня. Немного горжусь собой за то, что признал это. Я до дрожи рад здесь находиться. Просто рад. Мне не нужны смыслы и правила, я их запоминаю, конечно, но у меня нет тяги разбираться в каждой мелочи. Мне достаточно просто здесь находиться. Просто ловить лучи солнца волосами, вдыхать запахи сезона дождей, дотрагиваться до летающих в воздухе волн, коры деревьев или земли. Получать письма, меняться, ухаживать за домашним чаем. Я боялся, что заскучаю здесь, когда прожил несколько дней. Не заскучал. Не думаю, что это место вообще может наскучить.
Вытягиваю руку и провожу по поздним диким цветам. На брюках собрались репьи, в ботинки набились камни. Ловлю пролетающий кленовый лист и заправляю за ухо. Прячу шишку в карман рубашки. Я тащу с собой все. Как будто по кусочку могу перенести весь лес к себе домой. У меня это уже стало привычкой.
К подошве липнут сосновые иглы. Качающиеся на ветру деревья сбрасывают мне еще, будто щедро предлагают добавку. Отряхиваю голову. Останавливаюсь и поднимаю подошву ботинка. Мои корявые буквы уже размыло лужами и стерло. Но прочитать можно. И я сажусь прямо на землю, чтобы перечитать все то, что писал себе раньше. Давным-давно кто-то из шайки Макса рассказывал об этом. Что можно написать самому себе успокаивающие слова или советы на подошвах, чтобы везде их с собой таскать. И потом читать, когда тебе будет нужна помощь. А я, наверное, слушал во все уши. И подцепил эту привычку, как вирус. Она казалась мне жутко романтичной. Я же не знал, что когда мне понадобится помощь, то я буду последним человеком, у которого захочу спросить совета. А потом как-то привык полагаться не на чернила на куске резины, а на собственную персону. Когда тебе не может помочь даже твоя версия из прошлого, приходится учиться справляться с собой здесь и сейчас.
Пробегаюсь глазами по загогулинам. Там ничего такого, просто общие фразы. Думаю, меня бы даже больше мотивировали письма Ненависти в моменты, когда действительно был бы необходим толчок. Намного проще вспомнить о своей человеческой природе и праве на ошибку, когда перечитываешь искусно перенесенные на бумагу раздражающие кого-то черты.
Снимаю застрявшие иголки с подошв. Продолжаю свой путь. Единственная неприятность в лесных прогулках заключается в том, что тут всегда есть крошечная вероятность встретить Шпац. Я сторонюсь Мертвого Леса, но иногда подумываю, что, возможно, как раз там, в самой глубине, оно и не ходит.
Нет, я не боюсь его. Просто не хочу видеть. Не могу видеть. Единственное, чего я не понимаю, – это зачем ему умалчивать реальную причину. Я могу понять обман с опасностью или любой другой обман. Это чтобы я не отказался. Это тоже подло, да. Однако понимаемо. Но почему после, когда я уж открыто спрашиваю, не объяснить? А самое глупое – что я до сих пор не могу никак разобраться со своими способностями. Ничего не выцеплю по делу из обновленной его воспоминаниями памяти. Ничего, что мне нужно. За мной тянутся две цепочки разных вариантов событий, тянутся какие-то запоминающиеся места и чувство дежавю, когда я сквозь них прохожу. Но уцепиться за причину его вмешательства я не могу. Не могу и поэтому не доверяю. Оно знает обо мне каждую мелочь, а я о нем – ничего.
Не стану открыто приходить к нему и требовать объяснений, по-моему, это глупо. Оно просто потеряло мое уважение, вот и все.
Мои следы уже ушли глубоко в чащу. Скоро я доплыву до лесного дна. Подступают деревья, тянет сыростью из Мертвого Леса. Я останавливаюсь, чтобы раскрыть письмо. Холодные руки уже подрагивают от нетерпения. Настолько я себя измучил ожиданием.
Зажимаю конверт между средним и безымянным пальцем. Разворачиваю письмо. И улыбка медленно застывает у меня на лице.
Да. Да, там про Шпац. Вернее, о том, что я его якобы избегаю. Язык другой, но поначалу я этого даже не заметил. Потому что впервые меня действительно зацепило. Впервые она писала обо мне, а не о себе.
К концу письма во мне уже ничего не осталось. В голове лишь посторонний шум. Сквозь меня проходил лес, плавали искры в воздухе, а я стоял там совершенно пустой. И от собственного негодования никак не мог понять, почему меня это так тронуло. Может быть, я просто верил во все то, что там было написано. Что я сижу дома, запершись от внешнего мира, что жертвую собственным удобством только чтобы не видеть Шпац. Это ведь было правдой. И как такое крохотное безобидное существо смогло испортить мне всю Свободу?
В конце, словно стараясь привести меня в чувство, она писала о привычной мелочевке, о том, что я в принципе избегаю других существ. Что не умею и не хочу с ними разговаривать, что специально построил себе отдельный от деревни дом и заперся от фанатов. Но это все было пустяком, даже она знала об этом. Сделала отдельным абзацем и снова писала привычные конструкции вроде «Дражайший Верьем, как же мне надоело...» И меня этот отдельный абзац немного приободрил. Но зря. Потому что вопрос заставил душу вновь покинуть легкие.
Она просила сходить с ними в лес из-за какой-то ерунды. Написала, что будет занята. Написала, что именно сейчас нужно проследить за ними обоими, а она не может. Попыталась завуалированно польстить мне тем, что я, видимо, могу. Что-то еще написала о том, как у меня все под контролем, но я уже не читал. Просто уставился в землю. Понятно, что это чушь. У меня никогда и ничего не под контролем, кроме меня самого. Просто контроль меня так не беспокоит, как всех остальных. Она, конечно, писала про контроль с иронией, отсылая на наш разговор в Пустынном Месте. Но видно, что где-то в глубине этой иронии спрятано ее настоящее желание что-то подобное сказать. Что-то, что принято говорить у нормальных людей.
Захотелось курить. И безумно зачесались руки написать ей невероятно длинный ответ, исписав всю страницу, назвав тысячи причин, почему нет. Даже не упомянуть это слово ни разу. Полностью изменить традициям. Просто объяснить ей, как непонятливому ребенку. Очень хотелось. Но нельзя. Потому что тогда я последую ее примеру, изменю ход рутины. А мне это не понравилось. Значит, самому мне это делать запрещено. Мной же.
Поэтому вместо реализации своих фантазий я со вздохом опускаюсь на колени, достаю из нагрудного кармана ручку. Вытаскиваю из-за уха лист, заталкиваю в конверт, залепляю пластырем и убираю поглубже в брюки. Медленно вывожу букву «д».
Но вдруг раздается шелест в кустах. Я испуганно поднимаю голову. Сквозь траву на меня смотрят два огромных черных глаза. Не менее перепуганных, чем мои.
– Привет, друг, – говорю я застывшему олененку.
Животное успокаивается моим голосом, опускает голову, что-то вынюхивает. Топчется вокруг, а потом падает в лопухи и приваливается к соседнему дереву. Сонно мигает пуговичными глазами.
– Надеюсь, ты не торопишься, – говорю я. – Что-то мне подсказывает, что ты хороший слушатель.