Кусок мыла
У нас в ванной лежит раздавленный кусок мыла. Такой, сжатый, со следами от пальцев. Он лежит там возле мыльницы рядом с другим куском мыла, более крепким и красивым, которым все пользуются на самом деле. Лежит, потому что ни у кого руки не доходят его выкинуть. Все думают, что, возможно, однажды этот кусок где-то пригодится, а поэтому держат его неподалеку.
Это я. Я этот кусок.
Солнце близится к горизонту и вылизывает деревья вечерними лучами. Оно бережно засвечивает их черным, а лес шевелится одной лохматой расческой. Руки покусывает мороз, в нос залетают близкие к ночным запахи. Я заскакиваю в каждый дом по очереди, чтобы спросить о новостях. Заглядываю в окна, стучусь и опираюсь руками на карнизы. На подоконники – если мне открывают.
Некоторые окна зашторены, к таким я сразу не подхожу. Даже если знаю владельцев. Когда отгораживаешься шторой от внешнего мира, имеешь, что скрывать. А если у тебя есть, что скрывать, то новостями ты со мной точно не поделишься. В кое-каких домах не открывают. Где-то жестом просят уйти. Я охотно слушаюсь. Но стараюсь подходить ко всем, чтобы ничего не пропустить и никого не обособлять. Потому что мне было бы обидно.
Прохожу мимо зашторенного к вечеру окошка главной сплетницы, которую ничего не интересует, кроме соседей (все время забываю, как же ее зовут), мимо низкого окна дружка Ненависти. Мимо домов, где я сегодня уже было. Издалека машу рукой Эльг. Она улыбается, машет в ответ. Закрывает ставни и сдувает дрожащее пламя свечи, погружая свое окно во мрак.
Кеды перестают шуршать гравием только возле самых больших окон в округе со странными открывающимися на улицу форточками. Приветливо прыгают объемные фигуры по стенам. Как живое, на углу стоит прежнее дерево. Может даже показаться, что оно слегка покачивает веточками на ветру. И никаких занавесок. Глазами здороваюсь со змеей и парой неопознанной обуви. Барабаню пальцами в стекло Явления.
Оно подлетает практически сразу, открывает мне и здоровается. К подоконнику струится белая выглаженная рубашка, а само оно все такое же холодное и спокойное, как обычно. Только чуточку выведенное из строя. Совсем немного, и заметно это только в глазах.
– Что там по новостям? – с присущей только ему жадностью интересуется Явление. Оно – единственное, кто спрашивает меня первым.
– Ничего интересного, – отвечаю я, стараясь говорить четче. Складываю руки на карниз, не боясь перемазать рукава. В его доме ничего не перемажешь. – Вся деревня сбегается посмотреть на какие-то цветы в лесу. А вечером мы туда тащимся со Шпац, чтобы оно оценило взглядом специалиста. Хочешь с нами?
– Не думаю, что мое присутствие обрадует Шпац, – серьезно замечает оно, скребя ящерицу на шее.
– Ну да. Да и ты вряд ли обрадуешься, я это из вежливости.
– Туше.
Дело вовсе не в том, кто обрадуется. Мы говорим это принципиально, чтобы не затрагивать настоящую причину. Явление все время занято с девочкой. Просто поднимать эту тему как-то невежливо, особенно когда она рядом. Никому не будет приятно услышать, что он сковывает другое существо и мешает получать удовольствие от жизни. Поэтому мы каждый раз выдумываем заново причины. Достаточно подходящие, как нам кажется.
– А что у тебя из новостей? – спрашиваю я и опускаюсь на карниз в предвкушении.
– Ко мне заходил Верьем один раз. Забыло сказать тебе.
– Правда? – удивляюсь я. Никогда бы не подумало, что Верьем ходит по деревенским, как я. Ему это не очень идет.
– Ага. Как оказалось, очень приятный человек. Зря все складывают о нем такие ужасающие легенды.
– Пожалуй. Но мне кажется, если бы он не хотел легенд, никто бы их и не складывал.
Оно со мной соглашается, просит его извинить и уходит куда-то в дом к своему ребенку. Я разглядываю потолок, усеянный карандашами и бумагой столик, пол и живописные стены, пока слушаю доносящийся из недр дома спокойный напевающий голос. Не может быть голоса для песен лучше, чем голос Явления. Я не знаю никого, кто имеет столько же самообладания. Оно говорило, что не умеет ни на чем играть, но ему и не нужно. Таким существам вообще не требуется инструмент, чтобы исполнять песни.
Явление возвращается, поглаживая затылок и оборачиваясь на комнату.
– Ты не устаешь? – все же спрашиваю я, забывая о нашем негласном уговоре.
– Вовсе нет, – улыбается оно. – Самое славное существо, которое мне доводилось встречать.
Я тоже улыбаюсь и колупаю крошечную трещинку с этой стороны окна. Прекращаю почти сразу же, когда чувствую на руке его тяжелый синеглазый взгляд. У других жителей все карнизы и даже стены идут трещинами, осыпаясь черепками краски, а у него – нет. У него все в полнейшем порядке и чистоте. И я уже понимаю, что после моего ухода карниз будет закрашен еще одним слоем черной краски.
– А что-нибудь из новостей Верьема есть? – спрашиваю я.
– Только его мысли. Знаешь, он не рассказывает историй, как все остальные. Не делится воспоминаниями. Приходит только если ему что-то нужно. И обсуждения ведет здесь и сейчас.
– Вы виделись один раз?
– Да, один раз.
Я киваю с уважением к его наблюдательности. Оно вертит в пальцах стеклянный кубик серьги и смотрит только на карниз. Очень его расстроило, что там оказалась трещина. Я для него как проверка на трещины. Если мне есть, что отколупать, то ему обязательно нужно покрасить карниз.
– А тебе не надоедает работать нашей местной почтой и газетой одновременно? – вдруг спрашивает Явление.
– Пытаюсь вписаться, наверное, – отвечаю я сразу, не подумав, потому что уже столько раз само задавало себе этот вопрос. – Может быть, я так проверяю, что происходит и может ли мне хоть что-то подойти. Могу ли я стать не лишним, понимаешь? Пока не выходит. Мне здесь плохо, но сидеть дома мне еще хуже, поэтому я плаваю между существами и лесом, просто в состоянии ожидания.
– Тогда почему ты еще здесь? – серьезно спрашивает оно, заглянув мне в глаза.
Я неловко улыбаюсь и пожимаю плечами. И глаза опускаю. Никак не приучу себя смотреть в глаза собеседникам.
– Вам же нужны новости. Будем считать, что это моя стихия. Мое призвание.
Оно не сводит с меня морозного взгляда некоторое время – посмотрю ли я в глаза? Но я не смотрю. Не умею.
– В твоих словах и действиях нет уверенности, что ты делаешь что-то правильное, – утверждает Явление, все еще пристально разглядывая меня. – Ты врешь само себе. Нужно хорошо себя понимать, чтобы оправдывать поступки, а не оправдываться поступками. Пробовало медитацию?
– Это когда по-дурацки складываешь ноги, закрываешь глаза и стараешься ни о чем не думать? – усмехаюсь я. – Вот уж нет, спасибо.
– Зря, – вовсе не расстроенно говорит оно. – Тебе бы очень помогло.
В комнату осторожно, мягкими шажками проходит девочка в бледно-желтой пижаме в горошек. Трет глаза и тихонечко здоровается со мной. Я тоже с ней здороваюсь. Она заворачивает к холодильнику, вытаскивает оттуда пакет молока.
– Чего не спишь, чудовище? – спрашивает Явление, наблюдая, как девочка пьет молоко прямо из пачки.
– Солнце еще не погасло, – отвечает ребенок, утирая молочные усы рукавом.
Явление выглядывает в окно, за мое плечо. Я тоже оборачиваюсь на лес. Небо оранжевое, рассеивающееся в желтый, а затем плавно перетекающее в светло-голубой в самой верхушке небесного купола. Кто-то забыл размешать вечернюю краску, и в ней плавают комки облаков.
– Это верно, не погасло, – задумчиво соглашается Явление, глядя в окно. Девочка кивает и снова пропадает в доме. Прямо с пакетом молока.
– Более здешняя, чем я когда-либо буду, – говорит мне Явление, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке и разминая шею. – Можно прожить тут хоть десять снежных циклов, но человеческие дети все равно намного быстрее приспособятся.
– Тогда мне с ней не соревноваться, – улыбаюсь я. – Почему «чудовище»? Ее не обижает?
– Совсем нет. Ее так мама звала. Думаю, все же ласково.
– Кто такая мама? – уточняю я на всякий случай.
Оно улыбается. Вспоминает, что я до сих пор не знаю каждую мелочь, доступную остальным. Знаю, что меня бы взбесила эта улыбка на других знакомых лицах. Может быть, потому что они бы улыбнулись свысока. Явление умеет улыбаться свысока, конечно. Так же умеет, как я умею смотреть в глаза.
– Это как у животных, – терпеливо объясняет оно и достает из стакана две ложки – столовую и чайную. – Особь, породившая особь. С полным набором «кормление-воспитание-обучение», чтобы привить особям социальное поведение и представление о том, как выжить. Но у них в обществе просто особь, присматривающая за особью, чаще без порождения.
Маленькая ложка подвигается к большой тонким пальцем с двумя колечками.
Явление поднимает на меня голубые глаза, читает на моем нахмурившемся лице еще один вопрос и поспешно отвечает, улыбнувшись:
– Нет, не волнуйся, Шпац не твоя мама. Это я тебе точно говорю.
– Ну и хорошо, – с облегчением говорю я. – А ей ты мама?
Явление озирается в комнаты, повернувшись ко мне острым ухом со стеклянным кубиком.
– Родитель, скорее. Или опекун. Без прав.
Оно стремительно грустнеет, и я решаю не уточнять, каких прав. Быстро прощаюсь – оно прощается автоматически, не поднимая глаз, – и иду к Шпац, чтобы вместе зайти к Верьему, которого к нам зачем-то приставила Ненависть. Смешно смотреть, как ее слушает Шпац. После долгого обсуждения «зачем» и «почему», как у него просто опускаются руки. Их обоих совершенно невозможно переспорить (я бы даже не рискнуло), поэтому за битвой умов так интересно наблюдать. Они, кстати, никогда не орут друг на друга. Могут разозлиться на кого-то еще, но друг с другом говорят только спокойно или немножко нервно, в каком бы негодовании ни пребывали.
За моей спиной раздается звук закрытия окна.
Я специально весь день не ходило с местными к этой загадочной цветочной поляне. Возможно, чтобы не разочароваться. Но в том числе чтобы быть в равных условиях со Шпац. Оно ведь посмотреть не может. Будет нечестно. Хотя что-то во мне отчетливо нашептывает, что я просто не хочу ощущать себя безработным шатающимся без цели существом. Чтобы внутри не просыпались раны и комплексы.
– А Ненависть где? – спрашивает Шпац. Пасть шкафа удерживает нижней челюстью его босые ступни, но до нужной полки золотые волосы не достают примерно на ладонь, а поэтому Шпац пытается найти что-то вслепую. Шаря лапкой по запыленной полке и периодически чертыхаясь.
– Ненависть пошла возвращать твой дурацкий склад, – отвечаю я, стоя поодаль со скрещенными на груди руками. Мне не остается ничего, кроме как наблюдать, потому что подсадить себя Шпац не позволило из гордости. – Уже давно.
Оно кряхтит, цепляется ногтями за древесину и изо всех сил старается не упасть. Наверняка хотело выглядеть независимым в моих глазах, но честно было бы куда более авторитетно, позволь оно мне его подсадить. Невольно улыбаюсь.
Думаю о том, как, должно быть, недовольны шкафы все время стоять с открытыми ртами. Особенно когда по твоим зубам взбираются всякие лесные духи.
– Ну и глупость! – говорит Шпац, имея в виду Ненависть. – Неужели она полагает, что я самостоятельно не справлюсь? Это оскорбительно!
– Думаю, она просто хотела помочь.
– Еще посмотрим, получится ли у нее...
Шпац на секунду замирает и издает какой-то громкий радостный звук. Я вздрагиваю. Оно гордо демонстрирует мне найденный посох, уже запылившийся и посеревший за пару дней на верхушке шкафа. Шпац держится всего одной рукой за стенку, но я не успеваю предупредить. Оно отклоняется из положения равновесия и громко сваливается на пол. Потирает голову, но тут же вскакивает.
– Зачем ты сейчас его берешь с собой? – спрашиваю я.
– Защита, друг мой, защита.
– От цветов?
– От цветов.
Оно еще минут десять вихрем носится по дому. Занятая посохом рука ограничивает количество предметов, которые можно взять с собой, но Шпац это совершенно не беспокоит. Где-то в комоде верхнего этажа оно разыскивает темно-зеленую мантию с капюшоном – ужасно пыльную и в каких-то белых крошках. Потом забывает, где лежат сандалии. Чтобы достать банку со светлячками, все же позволяет его подсадить, а заодно чуть не роняет меня на пол, обрадовавшись находке. Затем оно заботливо навешивает на меня амулеты, где-то четыре штуки – застывшие в янтаре цветы, алюминиевый треугольник, засохший корешок и плетенного из проволоки человечка. Объясняет только, зачем нужен янтарь и человечек. Я могло бы догадаться и само, но его объяснения прерывать не хочу. Они очень путанные и напоминают ветвистые рога количеством отступлений. Но каким-то образом все равно доносят главную идею. Она спрятана, и мысленный путь, по которому я бреду, чтобы ее достигнуть, – увлекательный.
– Все, все, я собралось, – говорит оно еще минут через тридцать, когда моя голова уже начинает сонно крениться. На мне – четыре амулета помимо ракушки Ненависти, на нем же только загадочный мешочек. Не знаю, пытается ли оно сохранить меня, думая, что я хрупкое и буквально рассыплюсь от любого столкновения в лесу, или же просто не умеет иначе выражать свою заботу, но предпочитаю верить во второе. Хотя признаю, что первый вариант бы ему больше подошел.
Шпац застегивает сандалии до колен, затыкает посох за ремешок на мантии, берет банку за крышку, хватает меня ледяной рукой, и мы ныряем в рыжесть вечера.
На нем венок – тот, который в розовых распустившихся цветах. На рукав рубашки пикирует один нежный лепесток. Я незаметно заталкиваю розовую мягкость в нагрудный карман.
Мы почти несемся над землей, и провожает нас лишь неподвижное небо. Я не могу перестать смотреть в небо. Мне ничего не нравится так, как нравятся вечера. В них есть что-то особенное, успокаивающее душу. Принято считать ночь за мгновение замирания мира, но я таким мгновением считаю именно вечера, именно тот момент, когда солнце отходит ко сну, а весь остальной мир как бы ждет его, на миг заморозившись. Рассветы я просыпаю, поэтому остаются лишь закаты. Малиновые, рыжие, розовые или совсем чуточку желтые. Мы любим все необычное, тянемся ко всему, чего видеть часто не можем. А раскрашенные небеса каждый раз переворачивают сознание. И ставят его под нужным углом. Таким, чтобы заполнить внутреннюю пустоту настолько, насколько необходимо, чтобы всего-навсего продолжать жить, а не тянуть существование.
Но Шпац затягивает меня в лес, и ткань неба разрезает паутина ветвей. В них путаются гнезда большими черными клубками. Нас обступают облетевшие с верхушек деревья, а под ноги незаметно вползают листья с хрустящими ветками. И только здесь мою руку выпускают холодные пальцы.
У него холодные не только пальцы. Если докоснуться, можно понять, что некоторые места, которые у нормальных теплокровных существ не должны быть холодными, у Шпац на ощупь как лед. У него такая холодная кожа, словно по венам течет ледяная талая вода, а не горячая кровь. Кто-то из деревенских рассказал мне про талую воду. Теперь она не выходит у меня из головы.
И, как будто всего этого мало, в дополнение к коже у Шпац огромные-огромные зеленые глаза. Присущие ящерицам или змеям. Хитрые и студеные. Глаза чего-то ползучего, хладнокровного и зловеще проворного. Такие есть у некоторых кошек, и кошкам они тоже не подходят. Это глаза-обманки, чтобы скрыть змеиную натуру в пушистом комочке шерсти...
Мой крик спускает нам лестницу, мы взбираемся и ныряем в освещенное желтой лампочкой продолжение вечера.
Верьем обрезает большими блестящими ножницами побеги кустов в кадке на подоконнике. Потом длинными пальцами вытаскивает из верхнего отсека шкафа металлическую банку с чем-то сушеным и пряным. Он проделывает это так легко, даже на цыпочки не приподнявшись. С совершенно каменным лицом. Наверняка Верьем каждый день достает что-то с верхних полок без усилий. Но я вижу тень зависти на бледном лице Шпац. И оно завидует даже не практичности роста, даже не самому Верьему. Оно завидует невозмутимости. Полнейшему безразличию, которым никогда не сможет обладать.
В чайник льется кипяток. Я прошу налить мне стакан. И Верьем наливает. Только мне и себе, даже не взглянув на Шпац, которое слишком усердно ему завидует, чтобы заметить пренебрежение, что в другом случае привело бы его в бешенство.
Чай вкусный. Почти как у Явления, и я уже начинаю подозревать, откуда взялось растение на подоконнике и куда деваются срезанные побеги.
Верьем рассматривает только меня и молчит. Тихо пьет чай, взгромоздившись на тумбочку, капельку прищурившись. Я смотрю в чашку. А Шпац оглядывается по сторонам и настороженно внюхивается.
– Как думаешь, зачем Ненависть попросила тебя пойти с нами? – интересуюсь я, чтобы как-то разбавить обнявшую нас тишину звуками.
Верьем пожимает плечами.
– Ее мотивы до сих пор загадка для меня, – холодно отвечает он и делает вдумчивый глоток. Всего одним предложением руша мою уверенность в их перемирии.
– Возможно, она желает отдать тебя на съедение ночным созданиям, – подливает масла в огонь Шпац, не прекращая беспокойно озираться. – Черт возьми! У меня такое ощущение, что нас четверо!
– А нас и четверо, – спокойно подтверждает Верьем.
Не успеваю я с недоумением перевести на него взгляд, как тут же в меня с испуганным вскриком отскакивает Шпац. Машинально приподнимается бледная рука. Вздрагивает кустик в кадке. Верьем спрыгивает с тумбочки.
– НЕ ТРОГАЙ! – орет он. Шпац послушно замирает. Впервые слышу, чтобы Верьем так поднимал голос.
– У тебя там глаза, – шепотом оправдывается Шпац, все еще стоя со вжатой в плечи головой и замерзшей на полпути рукой. – У тебя там чьи-то огромные глаза.
– Это олень, – вздыхает Верьем. – Привязался ко мне сегодня.
Он отставляет свою кружку, проходит мимо нас со Шпац и садится на корточки. За крошечные узкие плечи вытягивает к нам на свет олененка – не менее перепуганного криками Верьема, чем Шпац.
Я немного отстраняю от себя тонкое плечо, врезавшееся мне в ключицу. Шпац тоже понимает, что нет никакой опасности, и осторожно подходит к животному. Любопытно встает за спиной Верьема. Олененок нюхает протянутые руки и неуверенно облизывает ладонь.
– Знаешь, охотник из тебя такой себе, дорогой друг... – задумчиво качает головой Шпац, рассматривая длинные дрожащие ноги-палочки.
– А как его зовут? – спрашиваю я.
– Солнце, – отвечает Верьем. – По-хорошему его бы надо отпустить, а не присваивать. Но оно не уходит. Так что, видимо, теперь оно мое. Или я его.
– А разве олени бывают бесполыми? – удивляюсь я.
– Не бывают, – авторитетно говорит Шпац, даже развернувшись ко мне. – Животные не перерождаются. Даже я это знаю, хотя крупные звери – не мой профиль.
Солнце отряхивается. Верьем отдергивает руку.
– Так это самка или самец? – я подступаю к ним прямо с чаем в руке.
– Не хочу лезть в его дела. Узнаю, когда вырастут рога. Если вырастут.
Шпац приседает рядом с Верьемом. Тот слегка отодвигается. Олененок же на Шпац никак не реагирует, словно его и нет. Ставит копытца на его голые колени и вытягивается понюхать розовые цветы в венке.
– Ты же понимаешь, что эту штуку нужно кормить, пока она у тебя, да? – Шпац косится на Верьема, не двигая головой.
– А что, сложно представить? – переспрашивает Верьем таким тоном, словно не уловил издевки и действительно удивлен. Это сбивает Шпац с толку, и оно не находится, что ответить.
Мы пробираемся сквозь высокую траву и лесное журчание жизни. Ползем небольшой вереницей, во главе которой – Шпац с банкой светлячков в одной руке и светящимся посохом в другой. Хотя небо еще подсвечено невидимым солнцем.
Вечера должны казаться тише, но вечера в лесу – лишь разогрев перед настоящим гулом ночного улья. Ни у кого во всем мире не получится передать этот звук словами. Ни у легендоплетов, ни у сказочников, ни у поющих. Это смесь ветра, уханья, криков и гогота, шелеста, слабого позвякивания чего-то, напоминающего стекло, смесь топота и шипения, суеты и рева. И все это постепенно просыпается по ночам, поднимается волной, которая незаметно накрывает весь лес с головой. А мы тонем в звуках, отголоски которых начали потихоньку оживать.
Я раскручиваю спутанные шнурки амулетов, Верьем читает на ходу дневник. Перелистывает по странице и хмурится. Он, наверное, всегда хмурится, когда читает. Даже не замечая этого.
– Мы идем как-то долго, – замечаю я, когда Шпац уже десятый раз сворачивает мимо протоптанной тропы.
– Лес юлит, – коротко отвечает оно и останавливается прямо в высокой траве. У него дергается нос, когда оно принюхивается.
Верьем за мной останавливается машинально, даже не оторвав глаз от дневника.
– Веди ты, – вдруг заключает Шпац, вручив мне банку. Посох не отдает. Но для меня этот жест уже неожиданный. И я даже не придумываю ответ, просто молча беру банку и сворачиваю к дорожке.
Оно идет следом, охлаждая мою спину задумчивым внимательным взглядом.
Я в курсе их веры в лес и его сущность. Знаю, что они считают его живым. Порой и мне кажется, что у леса есть сознание, не спорю. Но я все же склонно думать, что такие убеждения – лишь их попытки объяснить хаотичность природы. Им проще считать, что это личность. Проще сбрасывать на нее свою вину, проще объяснять непостоянность, проще переживать, когда закономерности нарушаются и все идет не по плану. А еще если одарить что-то неодушевленное характером, становится не так одиноко. На самом-то деле мы даже хотим, чтобы за нами кто-нибудь постоянно наблюдал. И имел свое мнение о том, как мы себя ведем. Правильно поступаем или нет. Чтобы просто иметь какой-то объективный критерий и хоть каплю одобрения, если окружающие ничего не замечают. Но это так. Догадки.
Я иду очень медленно, придерживая банку двумя руками за дно так, словно она может рассыпаться. Выстукиваю шагами секунды и веду нашу непонятную процессию куда-то в глубины. Наугад, потому что в лесу я ориентируюсь просто ужасно. А пока мы так идем, проплывая под разноцветным покрывалом угасающего неба и тлеющими звуками, я уже само начинаю проникаться верованиями здешних. Удивительно, но всего лишь нужно было сунуть мне банку в руки, чтобы в разуме проснулись сомнения. Может, нас и несут тропы. Честно, я соглашусь поверить, если кто-то еще это подтвердит. Кто-то более независимый, кто-то, кто знает о других, не лесных вещах. И я оборачиваюсь в хвост, на Верьема, но меня за плечо ловит Шпац.
– Вот они, – шепчет оно с горящими глазами.
Верьем высовывает нос из-за красной обложки. Смерив оценивающим взглядом растения, он хмыкает и снова погружается в чтение.
Я ожидаю увидеть что-то невероятное, но как только загораживающее мне вид Шпац на цыпочках обходит цветы, моментально разочаровываюсь. Там ничего необычного. Обыкновенные голубовато-сиреневые цветы на длинных стебельках. Полевые вроде.
Шпац обегает их по кругу и никак не успокоится. Потом все же решается дотронуться. Тут же отдергивает руку, словно от огня. Еще несколько секунд задумчиво стоит, сжимая запястье и что-то бормоча под нос.
– И что в них такого? – не удерживаюсь я.
– Как что, они сами! – следует ответ.
Как обычно, приглашающий пересмотреть мой вопрос, подумать и не дающий ровным счетом никакой информации. Я покорно оглядываю цветы еще раз. Если честно, впервые такие вижу, но не удивилось, увидь я их в доме или где-то на окраинах леса.
Стебли топорщатся угловатыми лепестками и торчащими во все стороны бутонами. Они тоже приглашают рассмотреть их получше. Но я упорно ничего не вижу.
– Как по мне, самые обычные, – ставлю банку на землю, сажусь на корточки и дотрагиваюсь до мягкого цветка. – Мы и постраннее видели. Понимаю, если бы они были зубастые или кроваво-красные, но это же просто цветы.
Шпац одаривает меня укоризненным зеленым свечением. В его глазах плавает смесь из возмущения, удивления и чего-то еще, чему я не могу придумать название неделями.
– Дело не в цвете, – разжевывает оно. Все же оставляя небольшие паузы для моего пронзительного и внезапного озарения. Коего не наступает. – И не в зубастости. Дело в сезоне и самих цветах, которых быть в этот сезон не должно. Я эти цветы не создавало, спрашивается, откуда же они тут взялись? А если они взялись здесь не из-за меня, то грядет что-то ужасное. Что-то весьма и весьма нехорошее. Или же кое-кто нас очень искусно дурачит. Это облачные глаза. К сезону дождей их не остается.
– Это цикорий, – вдруг влезает Верьем.
– Что цикорий? – переспрашивает Шпац.
– Это, – он указывает на несчастные цветы. И мы все втроем тупо уставляемся туда, куда устремлен его палец. Верьем первый переводит взгляд. – Мне интересно, откуда у тебя вообще такое название. Растение же даже не белое.
– Помнишь Сотч? – со вздохом, будто объясняя очевидное, разворачивается Шпац. – Вспомни ее глаза. Неужели не становится ясно?
– Звезды мои! Ты что, действительно самостоятельно придумало название?
Руки в зеленых рукавах скрещиваются на груди.
– Хорошо, изволь-ка разъяснить, что с этим не так? Я же чертов дух леса! Это должно давать мне хоть какие-то преимущества!
– Нет, у растений есть вечные названия. Чтобы не возникало путаницы.
Шпац наклоняется ко мне:
– Зачем мы взяли его еще раз?
Верьем хмыкает.
– Загадка, – цитирую я. Не очень хочу выступать голосом разума сейчас. Хотя бы потому, что не совсем понимаю, какую позицию занять. И они оба решают меня проигнорировать, на что у меня не находится возражений.
– Облачные глаза цветут в сезон жары, – продолжает Шпац, периодически поглядывая на Верьема с подозрением – встрянет или нет? Но Верьем поглощен изучением местных деревьев. – А это аномалия. А у нас аномалии просто так не появляются, тем более в месте, где столько народу следит за состоянием окружающего мира.
– То есть ты думаешь, что кто-то может специально растить вам тут лишние цветы?
– Эврика, милое мое! И я даже знаю, кто именно!
Когда я спрашиваю, неужели есть еще один дух леса, оно лишь загадочно улыбается и хватает меня за рукав. Я еле успеваю поднять банку.
Мы опять несемся мимо могучих стволов, мимо кустов и травы. Уже темнеет. Деревья выпивают весь свет из неба, и становится совсем сумрачно. Я не знаю, куда девается свет, но думаю, что он ползет по стволам вниз, под землю, чтобы напитать корни. Наверное, деревья целый день ждут правильного момента, чтобы выпить свет. Но могут это сделать только ночью. Чтобы никто не узнал, что они питаются светом на самом деле. А мы по глупости думаем, что это все из-за солнца.
Мерцает светлячковое сияние, освещая бледное лицо Шпац. За моей спиной страницами шелестит Верьем. Лесной шум ему не мешает. Как, впрочем, и темнота. Мне казалось, что у людей нет ночного зрения. Но теперь я не могу быть уверено даже в таких своих знаниях.
Вдруг над качающимися верхушками проносится вой. С недовольным криком поднимаются и улетают птицы. Мы все испуганно тормозим. Верьем запрокидывает голову. Шпац со свистом втягивает воздух. У меня вдоль позвоночника пробегаются толпы мурашек. Мы стоим и слушаем тяжелые шаги. Сначала совсем далеко, но потом они приближаются и приближаются. Пока из-за деревьев не показывается оно.
Громадное существо, оно нависает над лохматыми верхушками деревьев и светит в нас двумя леденящими душу глазами сквозь мрак. С его костлявых плеч свисает что-то рваное, то ли кожа, то ли ткань, в дырки просвечивает луна. Сутулая спина щетинится жесткими шипами. Торчат обломки крыльев. Лапы с длинными загибающимися когтями зарываются в землю. А возле них притаился обрубок хвоста.
Мы стоим примерзшие к земле, округлив глаза от удивления. Пока оно не раскрывает подобие клюва, чтобы разразиться оглушающим ревом. Веером разбрызгивается слюна. В темноте сверкают кривые клыки. И нас будто сдувает.
Мы несемся сломя голову, так быстро, как не бегали никогда в жизни. Несемся, позабыв обо всем. Спотыкаясь и чуть не падая. Каждый раз нас подстегивает рев и треск сломанных деревьев за спинами. Сердце бешено колотится где-то у горла. Срывающееся дыхание стиснуло легкие. Глаза уже просто ничего не различают кроме света Шпац впереди. И я бегу на него. Ничего вокруг уже не существует.
Нас заносит вбок, где по звукам журчит вода. Где-то на дороге выскользнула из рук и разбилась банка, ни черта не видно. Светлячкам повезло. Верьема я потеряло из виду. Мы сваливаемся у дерева, стараясь затихнуть. Только сейчас становится понятно, насколько, оказывается, у меня шумное дыхание.
– Ради всего лесного, что это за тварь?! – громким шепотом спрашиваю я.
– Заткнись и полезай в корягу, – отвечает Шпац, оглянувшись через плечо. Оно тянет меня за руку куда-то в темноту, но я не поддаюсь.
– Нет, подожди, то есть ты ведешь нас в лес ночью, хотя прекрасно знаешь об этой штуке, ты даже не удивлено ни капли!
Оно яростно шикает и хватает меня за плечи, как будто это заставит меня успокоить негодование. Я могу позволить себе громкий шепот. Сил придает временно утихший за спиной лесоповал, который, судя по всему, направился в другую сторону.
Шпац вдыхает воздух, оглядывается еще раз. И вдруг его лицо озаряет понимание чего-то такого, чего не могу понять я.
Чуть не падаю, когда тяжелые шаги вновь сотрясают землю совсем рядом. Сердце подпрыгивает и застывает под футболкой. Оно подбирается все ближе и ближе. Пока буквально не встает за нашим деревом. Золотой ворох волос еще раз оглядывается. С торжественным видом, одними глазами говоря «наблюдай», Шпац шикает в последний раз и кричит:
– Эй, дорогуша, хватит колдовать!
Шок меня парализует. А Шпац, довольное собой, расплывается в улыбке от уха до уха и блаженно жмурится. Я медленно поворачиваю голову.
На секунду чудовище замирает, прислушавшись и склонив голову. Но тут же очередной низкий рев спугивает все остатки ворон с деревьев.
– О, черт, – беспокойно говорит Шпац, раскрывая глаза. Оно нервно озирается и заметно меркнет. – Нет, нет, нет, нет...
– Что случилось?
– Кое-кто очень ошибся, и этот кое-кто – я! Бежим!
Мы срываемся с места и пускаемся бежать вглубь леса за мгновение до того, как наше убежище разламывается под ударом мощной лапы. Сверху осыпаются ветки. Одна больно ударяется мне о макушку, и я на бегу прикрываю голову руками.
Мы прыгаем по мшистым камням через ручей. Кеды намокают от воды. Оно играется с нами. Отпускает, немного подождав. А затем за спиной раздается грохот грузных прыжков. Оно совсем близко. Шумное рычащее дыхание сотрясает деревья.
И, наконец, чудовищу надоедает играться. Массивное тело в один длинный прыжок оказывается прямо перед нашими носами. С клюва капает. Глаза мерцают. Оно уже заносит когтистую лапу. Шпац легким движением тонкой руки поднимает над головой посох. Миг – и весь лес озаряет зеленым. Как будто взорвалось изумрудное солнце. Я зажмуриваюсь. Слышу только жалобный рев. Потом снова хруст ломающихся деревьев. Удаляющийся. Когда приоткрываю глаз, опять чуть не сваливаюсь. Шпац рассматривает мое лицо, подойдя вплотную.
– Мощная штука, – сообщает оно.
Существа больше нет. Мы остались одни. Я делаю шаг назад. Шпац не обижается, только задумчиво переводит взгляд на небо.
– Я знаю, – отвечаю я и отряхиваюсь. – Ты уже сто раз говорило об этом.
– Нет, я про тварь, – следует ответ.
Оно отходит. Разломанные деревья приоткрывают нам луну. Такое ощущение, что крыша леса упала. Скоро сюда начнут любопытно заглядывать звезды.
Шпац что-то выискивает на месте, где стояло чудовище. Потом обрадованно это что-то подбирает. Прячет в мешочек на шее. Подпрыгивает ко мне – ужасно довольное – и спрашивает, как мы собираемся воссоединяться с нашим многоуважаемым надзирателем.
Надзиратель тем временем выходит из леса. Верьем удивленно оглядывается по сторонам. Он с осторожностью притрагивается к одному из сломанных деревьев и переглядывается со мной. А я опускаю глаза.
– Я так понимаю, подобного нам надо было опасаться, – то ли спрашивает, то ли утверждает Верьем. И смотрит почему-то на Шпац. Смотрит с укором, как будто в чем-то обвиняет. В чем-то кроме недостающего предупреждения об угрозе. Я медленно перевожу взгляд на Шпац.
– Надо было, – кивает оно. – Идем. Тут недалеко.
И Шпац направляется по оставленному монстром следу. Изящно огибает обломки, перепрыгивает через поваленный ствол. Я оглядываюсь на Верьема. Его опешивший взгляд провожает легкие шаги сандалий. Шпац не оглядывается. Откидывает рукой волосы и медленно удаляется. Так что мы оба плетемся за ним. Верьем – желая со всем этим уже покончить. Я – ощутив загадочное притяжение. Скорее всего, ошибочное, как и обычно. Пора бы отучить себя от чувства, будто я главный герой сказки. Вот только ничего не могу с собой поделать.
За нами по небу ползет луна. Поломанные деревья смыкаются над макушками. А лесные звуки затихают. Тишина заглатывает и нас, и деревья с луной. Заглатывает очень легко, быстро и беззвучно. Это признак близости Мертвого Леса. И плохая примета.
Оно выводит нас к вылизанной луной поляне, на которой стоит маленькая приземленная хижина. Заброшенная, скорее всего. Там не горит свет, крыша заросла толстым слоем мха, а окна заколочены. Широкие листья папоротника доросли до ступеней и скрывают их полностью. Ушедшая под землю опутанная лапками растений скамейка торчит где-то неподалеку. И несколько изогнутых деревьев еле слышно позванивают на ветру привязанными колокольчиками.
Шпац приваливается к стволу. Скрещивает руки на груди, даруя нам возможность изучить дом. Верьем возможностью пренебрегает. Он изучает Шпац. С каким-то притихшим в глазах недоумением, но недоумением осуждающим. Впрочем, оглядывать хижину ему и не нужно.
– Зачем мы здесь? – в своей спокойной манере, будто ни капли не интересуется ответом, спрашивает Верьем.
– Проверяем кое-что.
Шпац недоговаривает. Оно редко недоговаривает. Но сейчас ему до безумия хочется оставить всю ту загадочность, которую оно так упорно ткало несколько последних минут. Ему трудно говорить коротко. Трудно удерживать себя от ветвистых объяснений, от углубления в тему и все связанные с этой темой познания. Не пропадать же им даром. Иначе, зачем все это занимает его память, если не чтобы делиться мудростью, верно? И мне даже смешно от того, как Верьема раздражает эта его загадочная фаза. Насколько Верьему она непривычна.
– Проверяем что? – снова спрашивает он, уже начиная терять спокойствие.
– Кое.
– Что?
– Кое-что.
Я подавляю в себе смех вместе с желанием попросить Шпац не дразнить Верьема. Он не краснеет и не мрачнеет, как Ненависть. Просто жжет Шпац непонимающими глазами несколько секунд. И тоже приваливается к дереву, считая, что его силы на исходе.
– Теперь, когда мы разобрались с самым важным, нам надо решить, кто туда пойдет, – сообщает Шпац.
– Ты и иди, – отвечаю я. – Мы не имеем ни малейшего понятия ни зачем туда идти, ни что нужно проверить.
Верьем одобряюще кивает.
Шпац вздыхает.
– Я не могу туда идти, меня не очень-то хорошо там встретят. Тем более с посохом. Сразу станет ясно, что это я. А посох свой я вам ни за что не оставлю, вы же с ума сойдете.
Я проглатываю свое удивление по поводу обитаемости дома.
Шумят верхушки деревьев, дрожит трава на поляне у крыльца. Оглядываю дом снова. С крыши до основания. Трава, папоротники, мох, тьма в заколоченных окнах. И что-то все перемешивается. Холодные глаза Шпац, осуждающие глаза Верьема. Четыре перекрученных амулета под футболкой, кусок мыла в ванной, «Тогда почему ты еще здесь?» Явления. Я умею только думать, только анализировать прошлое, и то умею неправильно. Потому что прошлого у меня недостаточно. А будущее неопределенное. Так что, прокручивая все это в голове, я внезапно слышу свой собственный голос:
– Ну, хочешь, я могу пойти...
Шпац на меня удивленно таращится. Верьем тоже. Даже от ствола отлипает и округляет глаза.
– Подожди... – начинает Верьем.
– Ты даже не знаешь, зачем! – прерывает его Шпац.
– Так объясни мне, – спокойно прошу я. И чувствую какую-то необычную власть. Не столько над Шпац и самой ситуацией, сколько над собой. Это смелость. Кажется, они зовут это смелостью.
Шпац ошарашенно до бессловесности на меня смотрит. Верьем что-то такое читает в моем взгляде и решает больше ничего не говорить.
– Спросишь, не его ли это рук дело? – неуверенно говорит Шпац.
– Спрошу, – пожимаю я плечами. – Что-то еще?
Опять пауза. Шпац мнется, потому что не хочет рассказывать все и сразу. Зеленые глаза оглядывают поляну. Впервые за все время.
– И не упоминай меня, ладно? – все же добавляет оно.
– Что ты опять такого натворило?
– Ничего я не творило! Просто на всякий случай, ясно?
– Ясно.
Заталкиваю руки в карманы, вскидываю голову. Киваю им обоим в знак прощания. Делаю три неосторожных шага. И сразу утопаю. Трава мокрая, но мои кеды и так уже намокли, им без разницы. Лишь резиновые носы собирают капли и светятся под луной. Два любопытных взгляда в спину. А я даже не знаю, что их так сильно удивило.
Немного вибрирует земля, ветер треплет расстегнутые рукава рубашки. Роса вымочила мне заодно и брюки у щиколоток. Я иду слишком медленно и торжественно. Каждый шаг тяжелее и тяжелее, а в мысли начинают закрадываться сомнения о моей смелости. Что-то в груди отталкивает от дома. Очень явственно. И молчание леса, и неразличимый шорох ветра, и раскачивающаяся листва со стеклянным звоном колокольчиков. Все это могло бы меня остановить, будь во мне хоть на каплю больше чуткости. Все тревожные знаки подтверждаются, когда вдруг раздается хлопок двери. Меня замораживает на месте. Голова вжимается в плечи, уши под волосами тревожно приподнимаются. Я чувствую, как холодеют щеки.
Несколько шуршащих еле слышных шагов. Хозяин дома показывается из-за угла. У меня в горле что-то икает и застревает.
Первое, что я замечаю под тусклым фонарем луны, – череп. Рогатый череп крупного животного, намертво сросшийся с его головой. Я не могу точно сказать, видят ли меня. Но определенно знают, что я здесь есть. Хозяин хижины тоже замер и чуть склонил голову. В глазницах не видно его собственных глаз, зато рога опутаны цветными ленточками, развевающимися на ветру. Словно старающимися разрядить гнетущую обстановку. По телу струится черная мантия, такая черная, что напоминает дыру в пространстве. Она застегивается на пуговицы из пожелтевших клыков и доходит до самой земли, где колышется пушистая трава. Даже под слабым ветром намного более живая, чем существо, которое я вижу. Его руки спрятаны где-то в болтающихся рваных рукавах. Целиком оно выглядит как-то ветхо. Потерто и застарело, словно вот-вот рассыплется на глазах, и от него останется кучка серого пепла и череп. Свет луны еле касается хозяина. Он будто нарочно скрылся в тени, оставив на виду одну свою голову. Так что все, что я могу видеть помимо мантии, – лишь чистый сверкающий под луной череп. Наклоненный набок. Направленный в мою сторону.
Я сглатываю и оборачиваюсь туда, где стояли мои спутники. Их словно и не было.
Перевожу взгляд обратно. Он не шелохнулся. «Бей или беги» на меня не действует никогда. Поэтому я скорее предпочту простоять здесь вечность, прорасти щекочущей травой, покрыться росой и подвергнуться привязыванию колокольчиков, чем предприму что-то, что может меня убить.
Мы стоим друг напротив друга бесконечно долго. У меня уже затекают ноги и запотевают ладони, как внезапно он отворачивается. Ленточки трепещут в другом направлении. Раздается громкий свист из-под черепа.
Из недр леса с треском и воем выбирается уже знакомое мне чудовище. В два длинных прыжка оно минует остаток леса и поляну, добирается до хозяина дома. И опускается так, что до него можно дотронуться рукой.
Они всего в двух шагах от меня. Громадное до безумия опасное животное, от дыхания которого сдувает все колокольчики в округе, и вызывающий чувство тревоги от одного только взгляда на него хозяин. В двух шагах от меня. От меня без способностей, без знаний и опыта. От меня, не жившего даже лунного цикла. Я медленно опускаюсь в траву, наивно полагая, что стану чуть менее заметным хотя бы для одного из них.
Тем временем хозяин дома поглаживает шею чудовища. Встает на цыпочки, наклоняется к месту, где по моим представлениям должно быть ухо, и что-то туда нашептывает. В ответ чудовище ревет громче, обнажая острые клыки и длинный язык. Я вздрагиваю. Хозяин лишь продолжает заботливо гладить шею рукавом. И я вдруг вижу, что у чудовища недостает одной и передних лап. Оттуда не хлещет черная кровь, не торчат кости, ничего такого. Только вся лапа выше сустава покрыта мхом, мелкой травой и крошечными деревцами.
Хозяин дважды хлопает увеченную лапу. Из обрубка вырастает кость, которая медленно покрывается слоями. Срастаются мышцы, ткани, а потом и клочковатая шерсть вылезает из-под черной кожи. Только у сустава остается розовый толстый шрам.
Чудовище воет, запрокинув клювастую голову. Я укрываюсь руками. Но оно лишь уходит куда-то за хижину, задев меня половинкой хвоста и даже не заметив. Я приоткрываю один глаз. Череп снова повернут в моем направлении.
– А тебе чего? – внезапно спрашивает меня низкий голос. На удивление успокаивающий и приятный, хоть и с хрипотой. Он напоминает толстые струны инструментов, шелест елей и что-то подзабытое. Может быть, из другой жизни...
Я подскакиваю и отряхиваю рубашку.
– Ничего! – мой собственный голос перепугано срывается. – Мне бы только уточнить о цветах.
Он молчит несколько секунд, устремив на меня свои мертвые пустые глазницы. Когда по позвоночнику уже который раз пробегается холодок, хозяин спрашивает:
– Ты тут одно?
Я еще раз оборачиваюсь к месту, где стояли Шпац с Верьемом. По непонятной причине очень не хочется упускать из виду хозяина хижины, и тем более оставлять его за спиной. Поэтому я почти моментально поворачиваюсь обратно.
– Я думаю, да. Видимо, я здесь одно.
Рукав черной мантии медленно поднимается в моем направлении. Я отшатываюсь, не позволяя ему меня коснуться. Хозяин склоняет голову. Это его гробовое молчание сведет меня с ума. И здесь тихо. Чертовски тихо, а он еще и молчит. Из-за этой тишины мне даже начинают мерещиться шепчущие голоса в ушах. Но если тряхнуть головой, то они пропадают. На время.
– Ты одно? – еще раз повторяет он.
– Да, я одно, – уже менее уверенно повторяю я. – Вы знаете что-нибудь по поводу цветов? Облачные глаза или цикорий? Слышали такие названия? Нам бы очень помогло...
– Нам? – переспрашивает хозяин.
Я теряюсь окончательно.
– Да черта с два оно одно! – раздается у меня из-за спины. И это, конечно же, Шпац. Оно несется по мокрой траве, подбирая полы своей мантии и оскальзываясь сандалиями. С венка падают лепестки.
Позади спокойно идет Верьем, спрятав руки в карманах и провожая Шпац глазами. Мы с хозяином терпеливо ожидаем, когда они дойдут. И они доходят.
– Зачем было врать? – спрашивает у меня хозяин уже другим голосом, обиженно, словно мы давно знакомы, и сейчас раскрылось какое-то древнее предательство. – К чему же сразу врать?
Я молча жду, что Шпац за меня что-нибудь скажет. Но оно молчит, поглядывая на хозяина с недоверием. В нем есть эти интуитивные чувства, когда можешь сразу вычислить «врагов». Мне раньше это казалось предвзятостью и суждением по внешности. Но теперь я понимаю, что оно действительно умеет чувствовать существо до конца, проникнувшись и прочитав его от одного только взгляда или запаха. Что-то, что мы зовем плохим предчувствием и чему доверяемся с опаской или не доверяемся вообще, у него стоит в ряду со строгой логикой и даже не поддается сомнениям. А может, предчувствие оно слушает даже чаще, чем логику. Если ему вообще нужна логика с такими способностями.
– Это ты? – вдруг спрашивает хозяин, кивнув рогами на посох. Бледные пальцы сжимаются сильнее, как будто посох собираются отобрать. Шпац хмурится.
– Я, – серьезно отвечает оно и еле слышно втягивает воздух. – И давно ты хищник?
Верьем вдруг поднимает голову.
– Сразу, сразу. С самого начала, – отвечает хозяин.
– Нет, я точно помню, что такого не было.
– Я ем плоть. И ты ешь плоть. Мы хищники с самого начала. С начала времен.
– Я не об этом, – Шпац отступает на шажок. – Я и забыло, как сложно с тобой вести диалог...
Над нами повисает пауза. Она порхает на невидимых крыльях. Чернеют глазницы, звенят колокольчики. Ветер продувает ленты на рогах хозяина.
– Привет, Шпац! – вдруг говорит он, словно только очнулся.
– Привет, Иллюзионист.
Я сижу на сыром гнилом стуле возле открытого нараспашку окна. В темноте над столом раскачивается разбитая лампочка. Здесь просто жуть как жарко. Несмотря на окно, меня душат изнутри мои же собственные ребра. Чувствую воздух снаружи, но что-то мешает ему залететь внутрь и прогнать духоту. Как будто хижина вырвана из леса. Как будто она под огромной грелкой для чайника, шитой прозрачными нитями, о стенки которой разбиваются волны свежего ветра.
В воздухе витают затхлые запахи давно заброшенного помещения. Догнивающий обломок стола без ножек не внушает доверия. Иллюзионист же хлопочет где-то рядом, гремя посудой. Рукава мантии закатаны по локоть. Его руки поражены темным, расползающимся от когтистых пальцев до локтя пятном. Словно какой-то странной болезнью или расплывшейся черной краской.
Он пообещал нам рассказать про цветы, если мы зайдем. Просто ужасно настаивал на этом. По тому, как Шпац с большими сомнениями, но все же неохотно за ним поплелось, стало понятно, что этого типа лучше не злить.
Шпац пристраивает мерцающий посох возле стола, чтобы хоть что-то его освещало. И наши лица затягивает зеленым.
– Облачные глаза – твоих рук дело? – спрашивает оно, с ногами взбираясь на шаткий стул.
Иллюзионист монотонно напевает и ничего не отвечает. То ли потому, что не слышит, то ли попросту отвечать не хочет. Половицы под ним скрипят и ходят ходуном от малейшего касания. Ручка одного из шкафчиков сразу отрывается, как только черная рука дотрагивается. Невозмутимо она же выбрасывается в раковину. И ко всему прочему под его ногами хрустят обломки разбитого стекла, которые разбросаны здесь повсюду.
Амулеты разогрели мне кожу под футболкой, только все, что я могу сделать, – это завязать на плечах рубашку. Верьем расстегивает пару пуговиц.
На стол опускаются три кривые глиняные чашки без ручек. Там в какой-то вязкой жидкости плавают черные листья. Я осторожно приподнимаю чашку, но Верьем вдруг тянет меня за рукав и без слов мотает головой.
Придвигается еще стул, над столом всплывает череп. Безмятежно покачиваются ленточки. Иллюзионист мирно складывает чернеющие во мраке руки с засученными рукавами. Я незаметно вжимаюсь в сырую спинку.
– Облачные глаза, – строго повторяет Шпац, пытаясь заставить его сосредоточиться. – Это одна из твоих многочисленных иллюзий? Это ты сделал?
Лишь молчание в ответ.
Я уже просто не могу дышать. Верьем, устремив взгляд в пространство, машинально дергает за цепочку одинокой лампочки под потолком. Видимо, забыв. Свет ожидаемо не загорается.
В наше молчание врывается зловещее поскрипывание крыши. Я запрокидываю голову. Оттуда что-то сыплется. Прогибается различимая доска, и в щель любопытно заглядывает лунное свечение.
Верьем незаметно вылавливает лист из своей чашки. Вытирает его рукавом, разглаживает и прячет в карман брюк.
– Нет, – неуверенно доносится из-под черепа через какое-то время. – Это не моих рук дело.
Шпац подозрительно сощуривается.
– Ты сейчас врешь или нет?
– Но я знаю, где еще есть такие, – не отвечая, добавляет голос.
Зеленые глаза загораются огнем.
– Покажешь нам?
Иллюзионист молчит. Наверное, делает вид, что обдумывает варианты. Я вытягиваю воротник футболки. Жара меня доедает.
– Нет, – в конце концов, заявляет хозяин.
Верьем усмехается, поглядывая на Шпац. На бледном лице проступает ужасное недовольство. И столько всего, что оно бы сказало.
– Тебе нужен обмен, да? – берет Верьем ситуацию в свои руки.
Череп оживленно приподнимается.
– Да!
– Чего ты хочешь?
Тяжелая голова чуть склоняется. Я знаю, что он смотрит на меня. Чувствую на себе его ощупывающий проникающий под кожу взгляд. Крыша скрипит.
Черная когтистая лапа поднимается и тянется в моем направлении. Спина вжимается в сырую спинку так, что я чуть не утопаю в ней.
– Ты только тронь его... – угрожающе шепчет Шпац.
Иллюзионист вздрагивает и опускает руку на стол.
– А что-нибудь другое? – спокойно продолжает Верьем.
В ответ молчание. Скрип на крыше повторяется громче и выразительнее. Он начинает перемещаться к стене. С потолка падает песок и даже скопившиеся на протекающей крыше капли. Одна булькает в мою чашку. А звук пропадает вовсе, повергая нас в пугающее затишье. Я напряженно веду ухом. Из открытого окна раздается тихое постукивание.
Там, прямо за моей спиной, уже знакомый клюв клацает в темноте. Я холодею. В его горле что-то клокочет, а светящиеся в темноте глаза вблизи оказываются кромешно темными.
Иллюзионист вскакивает, достигает одного из своих ящиков, вытаскивает оттуда здоровенный кусок мяса и швыряет в окно. Клюв кусок мяса ловит на лету и скрывается в ночи. Чудовище уползает вверх по стене. Мимо окна проплывает его обрубленный хвост.
– Почему вы ничего не пьете? – вдруг спрашивает Иллюзионист. – Это же невежливо!
– Спасибо, мне не хочется, – сдержанно отвечает Верьем.
– Я в твоем доме больше ничего не пью, – сквозь зубы произносит Шпац.
Я неловко улыбаюсь.
Темно и жарко. Тусклый свет луны, мерцание посоха у подоконника, черные когтистые пальцы на столе и пустота в глазницах. Запах гнили. Казалось бы, к запаху пора уже привыкнуть. Но он только сильнее разросся, заволакивая все больше и больше места своей вонючей сущностью. Он душит меня так же, как с разной силой душит тревога, накатывающая откуда-то из глубины, оттуда, откуда приходят все предчувствия. Ни звука в воздухе кроме моего сердца и дыхания. И назойливый шепот, старающийся эту пустоту периодически занять. Я вытряхиваю его из головы в который раз.
– Что такого тебе сделал Ребенок? – доносится из-под белой кости.
Я не сразу понимаю, к кому вообще обращаются. Иллюзионист не двигается совсем. Его руки, плечи, тело – все словно окаменело. Наклоняется лишь голова. И то она не поворачивается. Но Шпац понимает. Что вопрос адресован именно ему.
– Какой такой ребенок? – осведомляется оно тем наигранно удивленным тоном, когда изо всех сил пытаешься сделать вид, что понятия не имеешь, о чем идет речь.
– Они ведь тоже чувствуют боль, – продолжает Иллюзионист. – Даже если не говорят тебе об этом.
Шпац упирается кулаками в стол, рискуя продавить его своим негодованием.
– Послушай, если бы твоя тварь не разгуливала по лесу без присмотра и не нападала бы на первых встречных, никто бы не пострадал. Тем более, откуда мне было знать, что она твоя?!
Снаружи доносится протестующее чавканье.
– Если бы вы не разгуливали по его лесу без присмотра, он бы и не напал.
– Он не должен ни на кого нападать, если не хочет пострадать. Правило дикарей. Если ты можешь кого-то повредить, то могут повредить и тебя. Особенно если ты такая вот пугающая громадина, которая загоняет бедных крошечных мутов в ручей!
– И людей, – тихо добавляю я, притаившись из-за рычания, недовольно звучащего с крыши.
– И людей! – восклицает Шпац, как будто это усиливающий аргумент.
– У тебя есть разум, – отвечает Иллюзионист. Он вытягивается, чтобы коснуться черным пальцем между бровей Шпац, которое вздрагивает. – У него нет разума. Он не понимает, почему нельзя трогать слабость. Он – тело. Ты – сознание. Сознание сильнее тела.
Верьем вдруг оживает. Словно кто-то его только что разбудил. И где-то внутри у него сработал тот механизм, реагирующий на достаточно необычные комбинации слов, которых Верьем еще не слышал. Он вытаскивает ручку из кармана рубашки, но не находит подходящего листка бумаги, так что просто остается задумчиво вертеть ее в длинных пальцах, полностью поглощенный диалогом.
– То есть мне надо было его не трогать, да? – возмущается Шпац. – То есть надо было позволить ему нас сожрать?
Иллюзионист медленно и как-то ломано пожимает деревянными плечами.
– Я думаю, дело не в этом, – отзывается Верьем. Шпац оборачивается на него с предчувствием великого предательства. – Это животное. Животные мыслят иначе. Необязательно вступать с ним в битву, чтобы избежать урона.
– Ты же стоял там прямо рядом со мной! – ошарашенно отвечает Шпац. – Ты тоже считаешь, что лучше не трогать чудовище, которое, повторюсь, может в любой момент переломать тебе все кости и приблизить твой конец?
– Я просто думаю, что можно избежать повреждения любой стороны, – пожимает плечами Верьем. – Мы хитрее. Мы можем спрятаться. Можем вычислить его слепую зону или место, куда оно точно не пойдет.
Я смотрю на Шпац. Ему уже просто нечего сказать. Оно моргает, глядя на них обоих с полным непониманием происходящего.
– Не трогай наших чудовищ, Шпац, – говорит Иллюзионист.
– Ну а ты? – вдруг дергает оно меня за плечо. – Ты тоже рехнулось? Давай, если твоя моральная натура подсказывает тебе то же самое, мир сошел с ума.
И на меня выжидающе уставляются сразу две пары глаз и глазницы. Это настолько привычно, что я могу считать подобное свое состояние родным. Вот только сказать мне нечего. Попробуй взвесь за две секунды напряженного капающего молчания все аргументы за и против, так еще и прими верную сторону.
– Я думаю... – они даже мне в рот заглядывают, просто кошмар. – Может быть, самооборона допускается, но только если что-то угрожает твоей жизни...
– А я о чем! – хором говорят Верьем и Шпац.
– Тогда чего ты со мной споришь, а? – разворачивается Шпац.
– Твоей жизни ничего не угрожало, – холодно разъясняет Верьем, затыкая ручку за ухо.
На лице Шпац мелькает тень. Но оно ничего не отвечает. Сжимается в маленький недовольный комок, морщит курносый нос и делает вид, что изучает стекла на полу у двери. И вдруг удивленно поднимает брови.
– Подожди минутку...
Иллюзионист нервно барабанит пальцами по столешнице.
– Это у тебя там не осколки зеркала случайно?
– Где? – доносится из-под черепа. – Там? Осколки чего? Впервые слышу. Нет никаких осколков. Ничего нет.
Шпац сползает со стула и медленно подбирается к полу. Зеленый фонарь посоха плывет, разъедая тьму. Оно садится на корточки и вглядывается в стеклянный блеск. Двумя пальчиками поднимает один кусок. Разглядывает в нем фрагмент своего отражения. И поворачивается к Иллюзионисту очень медленно, держа в руках осколок, с немым вопросом на лице.
– Облачные глаза! – суетится Иллюзионист, вскакивая со своего места. – Вы хотели посмотреть облачные глаза!
Шпац очень внимательно, закусив губу, разглядывает окно рядом со мной.
– Мы можем пойти прямо сейчас, – продолжает Иллюзионист. – Если вы хотите, пойдем, я покажу.
– Без обмена? – поднимает голову Верьем.
– Просто так!
– Слушай, а знаешь, – неторопливо произносит Шпац, – может быть, мы и сами сможем разобраться... Спасибо, конечно, за содействие и гостеприимство...
– Идем сейчас, – с нажимом отвечает Иллюзионист, и голос его ощетинивается.
Шепот в моей голове ударяет с новой силой. Уши закладывает до боли.
Он выводит нас из леса куда-то, где я еще никогда не было. Это обрыв над бушующей внизу рекой. Я заглядываю только издали. Срываются камни.
За нашими спинами шуршат деревья, перекрывая лесные шумы. Над головами висит утыканное звездами небо, под ногами – песок. Из него выбиваются высокие стебли разросшихся здесь цветов. И вот от них у меня мурашки по коже. Цветы эти вовсе не безобидные, как те лесные. Они огромны – достают до головы Верьема, а их распустившиеся бутоны размером с мою ладонь. Что-то есть в них хищное. В зарослях спутанных травяных клубков, в дикости и том, как они щетинятся жестковатыми лепестками. Словно в любую секунду, стоит тебе отвернуться, как такой вот стебель схватит за щиколотку, изогнется и выкинет тебя в обрыв – прямо туда, где на бешеной скорости сквозь камни несется белая бурлящая река.
Я сглатываю подступивший к горлу ком.
– Цветы, – говорит Иллюзионист и приглашающим жестом показывает на заросли у обрыва.
Шпац даже не двигается с места. Ему больше не нужно изучать каждый листок – это видно по его лицу. Оно уже поняло что-то такое. Что-то, что должно было понять сразу же.
Иллюзионист нервно мнет обрывок своего рукава.
– Вы злитесь из-за посоха? – вдруг уточняет Шпац.
Череп удивленно поднимается. И что-то переклинивает в его организме. Он застывает по-настоящему. Намертво.
– Нет, – тем спокойным и размеренным голосом льется ответ Иллюзиониста. Словно отдельно от его тела. – Меня это не волнует. Можешь оставить себе. Теперь это твоя игрушка.
Под его ногами немного дрожит земля. Не знаю, мерещится мне это или нет...
– Чего вам надо? – продолжает Шпац.
– Обмен.
Я не верю своим глазам, но земля вокруг мантии медленно обрастает одуванчиками. Они ползут прямо из колючего песка, прямо под луной. Желтые и яркие. Совершенно здесь лишние.
– Я не отдам его, – твердо говорит Шпац, отступая и хватаясь за посох. – Ни за какой ваш фокус я не отдам его.
– Так тому и быть.
Он резко поднимает руку над землей. Щелчок когтистыми пальцами – и кто-то гасит луну. Я окунаюсь в кромешную тьму.
Что-то случается с лесом. И небом, обрывом и рекой. Они растворяются, перетекая в общую черно-синюю массу, размешанную вокруг меня.
– Эй? – я верчу головой в поисках хоть чего-то, за что можно было бы уцепиться взглядом в густой тьме. – Шпац? Верьем?
Мои слова гаснут в пространстве. Вытягиваю вперед руки. Откуда-то сверху проливается тонкий луч света. Освещает место, где я непонятным образом очутилось. Это коридор.
Длинный и нескончаемый, он убегает из поля зрения и сужается до размера стакана где-то совсем впереди. Пол, потолок и стены – черная масса, в которой плавают непонятные клочки и обломки. Я тянусь к стене. Липкий холод касается кожи. Вытираю руку о брюки.
Чавкают липнущие кеды. С каждым шагом мне приходится отдирать их от земли. И с каждым шагом усиливается надоевший мне шепот в ушах. Тряхнуть головой больше не получается. Теперь я чувствую, что голоса там основательно поселились и уходить не собираются.
Мерно стучится в грудь сердце. Дыхание вылетает белым облачком пара. Я не знаю, куда приведет этот коридор, но идти мне больше некуда. Остается лишь повиноваться его воле.
Стены движутся и плывут, с потолка стекают черные сгустки. Амулеты под футболкой обжигают мне кожу, так что я морщусь от боли и перевешиваю их поверх ткани.
Из стен медленно начинают выплывать предметы. Сначала они такие же бесформенные, но потом я вдруг понимаю, что это окна. Большие и маленькие, светлые, темные, в занавесках и без. Они напоминают сотни глаз, выползают из стен и из-под ног. Провожают меня на потолке. Я останавливаюсь, чтобы дернуть одно из них за ручку. Но оно закрыто с другой стороны.
Черная масса капает мне на плечо. Она разъедает дырку в ткани. Я торопливо стряхиваю ее на пол, заодно обжигая ладонь. Задираю голову. И вдруг вижу, что весь потолок съезжает на меня. Всего секунда, и жгучие капли начинают сыпаться градом. Я ругаюсь, завязываю рубашку на поясе покрепче и лечу над липким полом. Вязнут подошвы, небо медленно сползает. Оскальзываюсь на стекле окна и чуть не проваливаюсь. Колотится сердце. Мне бы сейчас крылья.
Застревает в земле нога. Я вытаскиваю ее – по колено в черной грязи – и несусь дальше. Воздух путается в волосах. Срывается с пояса рубашка.
В конце коридора светится прямоугольник. Это дверь. Под ногами твердеет. Потолок тоже перестает капать. Перехожу на шаг. Там – в конце – мерцает свет. Свет желтый и неяркий, как свет от настольной лампы. Чем-то очень знакомый. Но из головы вылетает, чем. Есть уверенность, что мне этого знать и не нужно. Что там – в двери – я забуду окончательно. Но меня это совершенно не волнует. И я приближаюсь, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, притянутое манящим свечением. В ушах сгущается шепот. Еще несколько шагов...
Как вдруг в запястье вцепляется ледяная хватка. И вытаскивает в ночное свечение под луной. Коридор исчезает.
– Верьем, да держи ты его! – меня отрезвляет крик Шпац. – Хоть немного содействия!
Синяя кеда занесена над самым обрывом. На ветру раскачиваются расшнуровавшиеся шнурки. Все, что сдерживает меня от падения вниз, – холодные пальцы Шпац, которое в другой высоко поднятой руке удерживает сияющий посох.
Иллюзионист сотрясает землю прыжком. Подбегает и перехватывает меня Верьем. Он оттаскивает мое тело от обрыва так далеко, как может, пока Шпац медленно обходит Иллюзиониста, держа посох двумя руками перед собой.
Сгущаются тучи. Где-то вдалеке гремит. Поднимается притихший ранее ветер. Поднимается и заносит в нас сухими листьями. Верхушки деревьев за плечами Иллюзиониста раскачиваются в бешеном танце.
– Так уже было... – бормочу я Верьему.
– Ты о чем?
– Так уже было.
Он оставляет меня в покое, но решает все же не отходить. На всякий случай зачем-то кладет свою руку мне на голову, ведь до плеча не достает. Видимо, считает, что я тут уползу обратно к обрыву без него.
– Послушай, Шпац, – спокойно говорит Иллюзионист. Он говорит себе под нос, очень тихо, практически шепчет, но его слышно на удивление четко, – Мы оба знаем, что ты не герой. Это просто не твое. Не обманывай себя, не обманывай меня.
– Заткнись, – цедит Шпац в ответ, тяжело ступая сандалиями. Вся энергия посоха направлена на черную мантию.
– Ты убеждаешь себя, что тебе не нужна сила, – продолжает голос. Череп не поворачивается за Шпац, а смотрит перед собой. – Убеждаешь себя, что не интересуешься властью. Потому что у тебя всегда была власть. Ты сильнее многих отсюда, если не сильнее всех. И оно нужно тебе как раз по той же самой причине.
Шпац оказывается у него за спиной. Иллюзионист не оборачивается.
– Вы это говорите, чтобы заполучить меня или его? – с ухмылкой уточняет оно.
– Я...
Зеленый луч врывается в черноту мантии. Тело выгибается от удара и рассеивается в воздухе, превратившись в черный дым. В одуванчики падает рогатый череп. Сдувает ленточки.
Шпац удивленно выгибает шею.
– Я это говорю, чтобы просто предложить тебе выгодный обмен, – доносится голос с другой стороны. Иллюзионист сидит в зарослях возле обрыва. – Я знаю, что тебя так просто не обмануть. Мне не нужна твоя оболочка. Я просто не вижу смысла так яро оберегать кого-то, кто должен защищать себя сам. Поэтому я хочу откупиться тем, что ты ценишь больше всего, хоть этого и не признаешь...
Зеленым светом с обрыва сдувает и рассеивает Иллюзиониста. На месте зарослей от удара земля ощетинивается золотыми колосками. Шпац тяжело дышит, оглядываясь.
– Может быть, тебе интересно, откуда же я столько о тебе знаю, если ты хищник... – раздается с ветки дерева за спиной Шпац.
– Нет! Замолчи!
Зеленый взрыв. Черный дым струится к небу.
– Знаешь, может быть, если бы кое-кто не злоупотреблял своими способностями...
Удар. С треском ломается пополам и зарастает исполинскими грибами дерево.
– Если бы кто-то чуть чаще спрашивал разрешения...
Кусок земли возле обрыва отрывается и слетает в реку. На его месте быстро вырастает изогнутая сосна.
Иллюзионист материализуется прямо перед носом Шпац.
– Мне даже не нужны воспоминания твоих знакомых. Ты все доказываешь прямо здесь и сейчас. Ты знаешь, что не можешь орудовать моим же артефактом против меня. Но ни за что его не оставишь. Потому что без него потеряешь власть. Пусть даже над собой.
Шпац со злостью сверлит глазами черные впадины в черепе.
– Нет, Шпац, подожди!.. – кричит Верьем.
Белая рука отбрасывает посох. Древесина катится по песку и останавливается, стукнувшись о камень. Тускнеет зеленый свет.
Верьем обреченно хлопает себя ладонью по лбу.
– Не ползи к обрыву, – бросает он мне и убегает куда-то в сторону.
Шпац расставляет ноги, с усилием поднимает дрожащую руку. Иллюзионист лишь смотрит, заведя черные рукава за спину. Любопытно наклонен череп. С ожиданием. Без капли страха в статичной позе.
Трещинами идет сухая земля. Дрожь от вибрирующего песка задевает и меня, и я вцепляюсь в соседний каменный выступ, обняв его руками. Из-под ног Шпац очень медленно и неохотно вырастает колючий куст. Не успевает он дойти до ноздрей черепа, как замирает. Шпац сгибается пополам. Вцепляется побелевшими пальцами в колени. Дыхание вздымает его грудь, в глазах темнеет. Оно дышит ртом, дышит, исподлобья глядя на Иллюзиониста. Тот легким движением руки отклоняет шипастые ветки. От одного касания они рассыпаются в прах. Ветер подхватывает и уносит его с собой.
– И посмотри, до чего тебя это довело, – склонившись к Шпац, отрывисто произносит Иллюзионист.
Щуплое тело отбрасывает к обрыву. Шпац катится, загребая зеленой тканью песок. С венка продолжают осыпаться розовые лепестки. Он поредел настолько, что с двух сторон уже просвечивают голые черные сплетения веток.
Небо заволакивает тучами. Грохочет гром. Где-то вдали мелькает вспышка молнии.
Шпац шмыгает и утирает ладонью пот со лба. Рывком руки бросает плющ. Иллюзионист щелкает пальцами, и зеленый стебель рассыпается в воздухе. С венка отрывается последний розовый лепесток.
Машинально сжимаю карман рубашки, где у меня покоится точно такой же.
Не ползти к обрыву. Я и не поползу к обрыву. Даже смешно, что он не подумал о другом варианте. Что из них никто и никогда не думает об этом варианте.
Я подрываюсь с места. Немного кружится голова. Но я хотя бы вижу цель. Кеды несут над землей. Во все стороны разлетается песок. Вот сейчас я лечу. Это то, чего мне очень не хватало в липком коридоре. Полета от бега.
Прыжок – и я запрыгиваю на черную прямую фигуру раньше, чем успевает обернуться череп. Иллюзионист качнулся, но удержался на ногах. Длинными пальцами он вцепляется мне в ткань рубашки, чтобы оторвать меня от тела. И я вдруг понимаю, что дальше этой секунды ничего не придумало. Я не умею даже драться.
Шпац неумело запускает в нас стеблем цветка. Хлестает Иллюзиониста по руке и задевает мое плечо. Мы шатаемся и кренимся вбок, пока в мои плечи все еще впиваются черные пальцы. Шпац пытается запустить более метко, но снова попадает по мне. В конце концов, Иллюзионист отбрасывает меня в сторону. Над золотыми волосами нависают ползущие цветы. Они накрывают Шпац с головой, вонзаются в землю. И стремительно начинают стягивать свои сети.
Я подползаю к Иллюзионисту снова. Слабой рукой вцепляюсь в его ногу, но меня опять отбрасывает. Футболка перемазана песком.
Иллюзионист опускается на корточки перед Шпац. Наклоняет голову набок. Стебли затягиваются на бледной шее.
– Задушенная сила – это не сила, – спокойно говорит он. – Может быть, тебя не поглотила жажда власти, но тебя поглотило...
Тяжелый камень метко прилетает в висок черепа. Не договорив, Иллюзионист застывает и падает. Я оглядываюсь. Верьем держит наготове еще один увесистый кусок глыбы. Он всматривается на случай, если черная мантия вдруг опять поднимется. Но лишь ленточки трепещут на ветру. Шпац разрывает свои оковы. Брезгливо отбрасывает их ногой в обрыв. Когда вздрагивает череп, ударяет по нему мощной ветвью дерева. И устало вздыхает. Я поднимаюсь и отряхиваю ладони от песка.
– Гадство, – выразительно заключает Шпац.
Я киваю, выражая согласие. Подходит Верьем. Он наклоняется и аккуратно кладет булыжник в песок. Мы стоим все втроем, глядя на лежащего под ногами Иллюзиониста. С неба медленно начинает покапывать.
– На самом деле жаль его, – вдруг удивляет меня Шпац.
– Ничуть, – отвечаю я. – Он мог тебя убить.
– Он не мог. Могла та хищная бестелесная хрень, что вселилась в него по правилу добровольного соглашения. Которая уже наверняка проникла куда-то во всех нас, и теперь нам придется ее искать, чтобы истребить окончательно, потому что эта хрень ничуть не слабее артефакта, который охраняла. Так что в какой-то мере это ваша с Ненавистью заслуга, что угас еще один здешний ум, – добавляет оно, оборачиваясь к Верьему.
– Хотелось бы получить более четкое разъяснение, – хмуро отвечает тот.
– Пожалуй, даже чересчур здешний, чтобы быть принятым здешними... – бормочет Шпац.
Верьем ожидающе изгибает бровь.
– Охранник артефакта, за которым вы ходили, – поясняет Шпац. – Многоголосый.
– Мне это ровным счетом ничего не говорит.
– Да ладно тебе! – вскидывает Шпац руками. – Тебе даже Ненависть не объяснила, кто это?
– Смутно. А что мешает тебе объяснить мне сейчас? Или это какая-то твоя особенность – недоговаривать?
– Так, подожди, а это еще что за претензия?
Дождь заливает череп. Мне мерещится, что у Иллюзиониста дергается черный палец.
Верьем пожимает плечами.
– Да так. Возможно, если бы ты мне все внятно объяснило перед походом, я бы понимал проблему и мог бы помочь справиться с ним. Возможно.
– Возможно, если бы ты не прерывал меня своими бессмысленными расспросами про хищников тогда, я бы и рассказало тебе все в мельчайших подробностях! Но тебя ведь такие детали не интересовали!
Да, мне не показалось. Черная рука подрагивает пальцами и медленно сжимается в кулак.
– Шпац... – осторожно зову я.
– Ну, если бы я получил ответы на свои вопросы... – продолжает Верьем.
– Вот зачем они тебе? Что от этого изменится?
– Я! Я изменюсь! Я смогу понимать, зачем это было. Я смогу доверять тебе и быть полезным.
– Да не нужны мне союзники!
– Шпац!
– Подожди!
– Серьезно? – переспрашивает Верьем. – Тебе действительно не нужны союзники?
– Да, не нужны. Что ты собираешься делать? Горделиво уйти в закат?
Иллюзионист тем временем поднимает тяжелую голову. По черепу струится свежая трещина. Он хрустит шеей.
– Я не уйду без ответа, – чеканит Верьем.
– Зачем тебе ответ?
– Я пояснил раньше.
– Это личное!
– Личное?! Куда уж более лично? У нас буквально одинаковая память!
– Да Лейтль это!!! – срывается Шпац.
В один момент когтистая лапа молниеносно вцепляется мне в штанину. Шпац успевает извернуться и отбить череп стеблем. Но Иллюзионист утягивает меня с собой. И мы летим в пропасть. Под ногти набирается песок. Срываются руки. Расцарапывает кожу на ладонях в кровь. Я лечу, пока чудом не ухватываюсь за обломок камня, торчащего из обрыва. Мы застываем и тихонько раскачиваемся из стороны в сторону. Он перехватывает мою ногу покрепче. Я чувствую, как начинают сползать потные пальцы. Я чувствую, как бушует река под ногами. Как раскачиваются на кедах шнурки. Как одну половину меня неизбежно тянет к падению. Зажмурены глаза, в горле застыл комок. Сперло грудь, и ветер треплет мои волосы.
Иллюзионист снова перехватывает мою стопу. В кожу воткнулся его коготь. Соскользает одна рука. Я в панике дергаю ногой. Трясу до тех пор, пока мертвая хватка не ослабевает. Пока он не срывается в пропасть. Бесшумно. Пока я не слышу всплеск.
Тяжело дыша, хватаюсь второй рукой за выступ. По щекам начинают течь горячие слезы. Я подтягиваю онемевшую ногу. За запястье меня хватает ледяная рука. Когда меня уже опускают на твердую почву, я краем глаза замечаю, как Шпац ошеломленно смотрит сначала на меня, а потом на свои дрожащие руки. Оно прямо сейчас осознало что-то такое, чего не ожидало. Но мне немного не до этого.
Он сорвался. Прямо с моей ноги. Я могло его вытащить, он хватался за жизнь. Но сорвался. И упал прямо туда, куда пытался затянуть меня. Он никогда не переродится. И никогда не избавится от того, что захватило его разум, по словам Шпац. Он просто исчез навсегда. Его дом зарастет травой, никто не снимет колокольчики и не залечит раны его животному. Никто не скажет, что он слишком здешний для общества, никто его не простит, и никто его не проклянет. Все потому что я дернуло ногой.
– Я... я ведь убило его... – шепчу я, шмыгая.
– Нет, нет, что ты, – торопливо и успокаивающе заверяет Шпац, медленно оттаскивая мое обмякшее тело от обрыва. – Он сам упал. Упал сам.
Верьем с округленными глазами идет следом.
– Я тряхнуло ногой... Мне хотелось, чтобы он упал...
– Это шок. Ты запаниковало. Банальный инстинкт самосохранения, он весил больше и мог потянуть тебя за собой...
Оно каким-то образом взваливает меня на спину.
Я не отвечаю. Еще больше меня шокирует тот факт, что Шпац я не кажусь отвратительным убийцей. Что оно зачем-то меня успокаивает. Все это так нелепо и до головокружения неправильно.
Мы доплываем до дома как в тумане. На двери висит намокающая под дождем записка со смазанной подписью, которую Шпац еще не видело, когда уходило.
Оно бережно меня спешивает. Срывает бумажку и пробегается глазами по мелким картинкам под текстом. У него темнеет в глазах.
– Когда, ты говоришь, ушла Ненависть?