Общество человеческих существ
Не знаю, как вам или остальным, но мне в детстве всегда говорили, насколько же замечательно иметь настоящего друга. И никогда не объясняли, как подобным другом стать. Ничего конкретного, только размазанное «всегда быть рядом». Наверное, они думали, что мы сами во всем разберемся. Что в незатейливых мотивах наших детских песенок поймем: оказывается, именно такими друзьями мы сами и должны быть. Что не нужно лишь принимать к сведению, какого человека рядом ты хочешь заполучить. Они думали, что мы сами во всем разберемся. А мы так и не разобрались. Я не разобрался.
Курат сидел в кабинете директора – на маленьком неудобном деревянном стуле с короткой спинкой, прямо напротив стола, над которым висели часы. Странные часы. Они ходили (хотя об этом можно было догадаться далеко не сразу), вот только у них не было ни секундной, ни минутной стрелок. Часы исключительно для определения часа. Полностью оправдывающие свое название.
Было душно, как Курат и ожидал с самого начала. За время его отсутствия к одинокому кактусу на подоконнике подселили еще и фикус. Однако он тоже начинал желтеть, и судьба его была незавидна. Курату фикуса было не жаль. Как говорил Оушень (между прочим, ни разу не побывавший в этом кабинете), растения здесь умирали смертью храбрых, в борьбе за очищенный воздух.
За исключением фикуса, все оставалось на своих местах. Мрачные серые стены, не засорявшиеся плакатами или фотографиями – как в кабинетах учителей или комнатах воспитателей – и прибитый толстым гвоздем календарь. Дни на нем всегда были черно-белыми, не было отмечено ни одного праздника или выходного. Только гнетущая серость будней. Учителя между собой перешучивались, будто отсутствие красных дней помогает не забывать о круглосуточной работе и ужасной важности их миссии. Но на самом деле эта строгость всех только нервировала. Всех, кроме обладателя календаря директорского кабинета. Откуда он размножился календарной унылой болезнью по классам и спальням. Везде прибитый гвоздем. С торчащей круглой шляпкой ровно посередине верхнего края.
Приоткрылась дверь. Пять шажков под стук каблука. Придвинутое кресло стола.
Директриса – согнутая старостью пожилая женщина – вообще-то всегда отличалась пунктуальностью. Особенно она не опаздывала на встречи с провинившимися учениками. Особенно когда в роли раздразненных стервятников выступали другие сотрудники. Они окружали стол, галдели и обвиняли, тыкая в ученика пальцем, словно сами вылезли из детского общества. Пытались выжать из мгновения его молчания все, что только можно. А она молчала и внимательно смотрела ему в глаза из-под линз толстых квадратных очков. «Это они все о тебе». «Ты слушай. Слушай и запоминай».
Он сразу понял, что сегодня был случай особый. Когда она опоздала и не привела с собой ни одного свидетеля его разгильдяйства или недисциплинированности. Даже того воспитателя.
Курат молчал и грел в руках одеревеневшую украденную шоколадку. Грел прямо под крючковатым носом представителя власти в его крошечном мире. Грел, потому что такую мелочь уже нельзя будет воспринять за преступление по сравнению с тем, что он совершил ранее. А раз на это все равно никто не обратил бы внимания, к чему отказывать себе в радости?
Он рассматривал потолок – такая альтернатива опусканию глаз. Чтобы сохранить свою смелость видимой. Все опускали глаза, а он смотрел вверх, задрав подбородок со шрамом. Смотрел и думал, почему же потолки такие грязные, если никто их не трогает...
– Ты знаешь, как формально называют детей в документах права? – спросила директриса обманчиво спокойным тоном.
– Нет, – покорно ответил Курат.
– «Человеческие существа до восемнадцати лет». Вы – человеческие существа. До восемнадцати лет. Прислушайся. Тебе это о чем-нибудь говорит?
Он помотал лохматой головой.
– Это правильно, – задумчиво кивнула она. – Но мне всегда говорило. У меня всегда была эта неправильная интерпретация. Я не думала, что «человеческие существа до восемнадцати лет» – это все человеческие существа с тем условием, что они младше восемнадцати. Мне почему-то казалось, что здесь имеется в виду «до восемнадцати лет люди – человеческие существа». Что они не заслуживают права называться людьми. Понимаешь?
Курат не понимал, но на всякий случай кивнул.
– Дело в том, что восемнадцать – это общепринятый возраст поступков. Когда за вас уже никто не отвечает, потому что вы уже научились быть людьми, а не человеческими существами. Когда вы уже способны обдумывать то, на что готовы пойти. И не принимать решения, которые могут перевернуть вашу жизнь, сгоряча. Сколько тебе лет?
– Одиннадцать... – хрипло и тихо произнес Курат. Но директриса услышала.
Она кивнула еще раз, заставив падающую на него тень дрогнуть:
– Возраст, когда вы уже не считаете полугодия, но еще не задумываетесь о последствиях и будущем. Ты знаешь, почему сидишь здесь?
– Знаю.
– Ты понимаешь, что за такое обычно грозит колония?
– Понимаю.
– Что подобные поступки недопустимы?
– Да.
– Тогда зачем же ты это сделал?
Он знал, прекрасно знал, зачем. Но его «зачем» бы вовсе не ответило на ее вопрос. Это было другое «зачем», его собственное, достаточно покрывающее вопрос в его голове, но недостаточное для нее. Ей нужны аргументы, детские решения, влияние со стороны, что-то, что в его характере еще не поздно менять. Что-то, что не поздно учитывать и что можно изгнать из каждого воспитанника, дабы больше такого никогда не повторялось.
Они видели пространство перед ним, видели все варианты, как он может его заполнить. Видели, потому что уже проживали такое. А все, что видел перед собой он, – лишь пустота.
Курат не верил, что его еще можно изменить. Не верил, что еще не поздно. Да и никто из них кроме директрисы не верил, если честно. Они шептали, что знают, кто первый пристрастится к курению и сядет за решетку. Шептали, но делали это достаточно громко. Чтобы он слышал, когда проходил мимо. Слышал и с детства знал о судьбе, которую они ему предсказывали.
Он сидел на неудобном стуле, вертел в руках шоколадку и молчал, глядя в потолок. Единственный настоящий вечный шрам у него был на подбородке, и тот мерк в сравнении с пестрящими на щеках царапинами. Они довольно быстро заживали. «Как на собаке», если верить Оушеню. Правда, всегда чесались, и очень скоро на их месте образовывались новые.
Он сидел и молчал. Уже даже не думая о повисшем в душном воздухе вопросе. Сидел и щурил болящие от недосыпа дикие глаза.
Директриса вздохнула и сняла очки.
– Позволь мне тебе кое-что показать, – сказала она строго. Это была обманчивая просьба. Лишь маскирующийся под просьбу приказ, ослушаться который непозволительно.
– Ты что там делаешь?!
Курат стоял возле озера. Намокали ботинки в луже. А на дереве, покачивая в воздухе тонкими ногами, невозмутимо сидел Оушень. На его дереве. Ветер раскачивал медные волосы Оушеня и развязанные на стоптанных кроссовках шнурки. Рубашка была чем-то перемазана. Возмущенного тона Оушень не расслышал. Как, собственно, и самого вопроса. С раздраженным рычанием Курат полез на свое дерево, оцарапывая ладони шершавой корой.
– Что ты тут делаешь? – недовольно повторил он, балансируя на ветке. Правая рука боязливо не отпускала ствол.
– Сижу, – не менее раздраженно ответил Оушень. – А не видно?
Курат нагнулся, торчащие волосы задели нависающую листву черными иглами. Он опустился рядом с Оушенем и свесил ноги в синяках и царапинах.
– Это мое место.
– Ты запатентовал его что ли? – спросил Оушень.
– Нет, – с небольшим недоумением отозвался Курат. – Не запатентовал.
– Ну и все.
Они сидели молча, покачивая ногами с острыми коленками. На курносом лице Оушеня под вечерними лучами горели веснушки. Золотило волосы. И красным светились уши.
Они слушали лягушачий хор в озере, жужжание стрекоз и стрекотание в высокой траве. Ветер шелестел над головами, скрытый где-то далеко в листве.
– Что тебе сказала директриса? – Оушень смотрел за горизонт, на закрывающие здание деревья.
– Да ничего особенного, неважно... – ответил Курат. Рука произвольно стряхнула грязь с ветки. – А ты слышал когда-нибудь про человеческих существ?
Оушень, задумчиво нахмурившись, подтянул коленку к лицу и оперся на нее щекой.
– Если честно, впервые слышу, – серьезно ответил он через некоторое время. – Что это?
– Как оказалось, это мы. Мы человеческие существа.
– Только мы с тобой?
Курат задумался.
– Ну, может, еще Трисель. Но только мы. Это закрытое общество. Общество человеческих существ.
Он тоже подтянул ноги и уткнулся подбородком в колени.
Оушень сосредоточенно кивнул.
– Это тайна?
– Да. Страшный секрет. Никому не говори. Мы втроем, только мы – человеческие существа. А все остальные – он махнул рукой в сторону приюта, – так, просто людишки. Это наше проклятие и наш крест.
Оушень еще раз серьезно кивнул. Он умел серьезно кивать. Так, чтобы окружающим сразу стало ясно, что он все понял и проникся. Курату это в нем нравилось. Оушень умел быстро схватывать и не задавать лишних вопросов. В отличие от непонятливого Триселя, он это умел.
Курат вздохнул. Дотянулся до нависшей веточки, хрустнул ею и отломал. Потом отломал еще одну. И еще. Выстроил между ними с Оушенем небольшой заборчик из балансирующих палочек. Когда он хрустнул еще раз, Оушень сказал:
– Ты же знаешь, что им больно, да?
– Нет, им не больно, – ответил Курат, не отвлекаясь. – Нам эту мысль навязали, чтобы мы не наломали веток. На самом деле у них нет нервов.
– Нет нервов? Правда?
Оушень вытащил из общего ряда палочку, создав пробел в заборе.
На ее место Курат опустил раздвоенную короткую рогатку.
– Конечно, нет. Ну, я так думаю. Иначе как бы они выживали после того, как дровосеки спиливают им почти все тело?
– Ты думаешь, пни живые? – Оушень крутил мертвое дерево в пальцах с белыми пятнышками на ногтях. У него таких пятнышек – целый снегопад.
Курат оторвал свежий лист, запихнул его в рот и вдумчиво пожевал.
– Мы можем пойти на поиски пней. Чтобы убедиться, что они живы.
На Курата поднялись удивленные карие глаза.
– Что, прям в лес? За территорию?
– Ну да.
– Там же закрыто.
– Если ты думаешь, что не можешь перелезть через забор, то ты очень себя недооцениваешь.
– Я не об этом, просто... – Оушень перевел взгляд на смутно виднеющуюся крышу здания приюта. – Ради такой цели убежать с территории без воспитателей? Не слишком ли многим мы рискуем ради пней?
Курат подскочил, схватившись за ствол и рассыпав забор ветвей.
– Да ради пней я хоть под трибунал!
Оушень усмехнулся. Потом оглянул валяющиеся под стволом веточки.
– Хорошо. Но только если завтра.
По ступенькам, мимо застекленных витрин с какими-то наградами и ровных рядков фотографий в черных блестящих рамках, Курат плелся за директрисой. Ее уверенные шаги раздавались стуком по коридору. И ее согнутая фигура ничуть не мешала ей выглядеть величественно и вселять уважение в расступающихся воспитанников. Заложенные за спину сухие руки, серебристый пучок волос. Серый костюм и очень серьезное выражение лица.
Курат кидал на окружающих злые взгляды из-под жестких волос. Злые взгляды диких зеленых глаз пойманного зверька. Кто-то хихикал, кто-то молча замирал с величайшим благоговением и открытым ртом. Одна девчонка даже выронила учебник. Он хлопнулся о пол, и никто не обратил на это внимания.
Они миновали и лежащий на первом этаже блокнот. Он лежал там уже несколько дней, и почему-то его никто не трогал. Лежал раскрытый, сверкая белыми страницами над виднеющимися уголками красной обложки, – только с одной записью неопознанным почерком. «Так кто же все-таки пересолил море?»
Курат по привычке приподнялся на цыпочки, чтобы перечитать запись. Она не поменялась и на этот раз. Ничего не добавилось, а толстая тетрадь лежала на месте, как и лежала день и еще день назад. Странно, что уборщицы ее не тронули. И странно, что не тронули дети. В месте, где выскребают каждый угол, подбирают все бумажки и стоит отойти на минутку, как твоя вещь тут же оказывается в ящике для пропаж. В месте, где за каждую личную вещь готовы были глотки друг другу перегрызть, где главным почетным навыком было искусное воровство, а самым распространенным – создание тайников где угодно. Они могли бы стену пробить головой за огрызок карандаша красивого цвета. А тетрадь не тронули. Что-то было в ней такое. Выбивающееся из общей картины, как будто она здесь лишняя. Как будто ее принесли из другого измерения. Просто спутали реальности и закинули сюда. С каким-то абсурдным вопросом на открытой странице, словно теперь всем нужно искать на этот вопрос не менее абсурдный ответ. И Курат проходил мимо, стараясь придумать подобный бред. Но у него такое обычно не получалось. Неспособность всерьез мечтательно мыслить он считал одновременно своим преимуществом и недостатком.
Сухая рука с ремешком часов на запястье толкнула дверь. Они перенеслись в узкий коридор, пропахший столовскими запахами и утыканный теснившимися кривоватыми дверьми.
– Знаешь, в чем разница между тобой и теми детьми? – спросила директриса.
Он предполагал.
– Они дисциплинированы. И это не просто слова. Они понимают, что пока не способны на что-то грандиозное, что меняет ход событий. Они могут не понимать этого умом, но, по крайней мере, они принимают это за истину, навязанную старшими. Нельзя вмешиваться в чужие жизни, Курат. И я думаю, что ты прекрасно это понимаешь.
Звякнули ключи в большой проржавевшей связке. Щелкнул замок. Она сняла его и зацепила на поясе. Захлопнулась дверь, всполошив тучку сухой каменной пыли. Два оборота ключа. Это от любопытствующих «дисциплинированных». У многих из них была такая особенность. Преследовать некоторых взрослых. Особенно если в компании некоторого взрослого будет некий провинившийся ребенок. В кровожадности остальные, конечно, уступали Курату. Но их бездействующую потребность в хлебе и зрелищах он находил куда более пугающей, чем свою тягу к осуществлению самосуда.
Курат в очередной раз убедился в серьезности проступка, когда они пошли по темным подвалам куда-то, где он никогда не был. Там было сыро. Веяло холодом от безразличных недокрашенных стен. Все вокруг наполнялось эхом стука строгих каблуков. Немного даже отдавало куда-то под ребра, заставляя тело резонировать с каждым шагом каблука. В голове непроизвольно всплывали все рассказы о том, что хранится в потемках, в самых глубинах здания. Курат и сам немалый вклад сделал в эти рассказы. Он не умел в них верить до конца, но очень быстро понял, как работает легкое чувство страха и радостный огонь в глазах от испуга. Он умел сочинять, менять тон и вовремя начинать мрачно говорить. Умел собирать вокруг себя компанию заинтересованных слушателей и слушательниц, если вторые рисковали только чтобы послушать его. И они ведь рисковали. Никто не был так хорош в художественном вымысле, достаточно реалистичном, чтобы напугать. Но они могли пересказывать его истории. Додумывать их и преображать. И все то, что он сочинял и слышал, все то, что зловещим тоном рассказывал под мягким светом фонаря, сейчас дрогнуло где-то в памяти. Что-то там шевельнулось и включилось. Может быть, страх. Который был выключен все то время, когда он со скепсисом относился к их детским суевериям и тихо подливал масла в их пугливые костры боязней и вымысла.
Они остановились только возле двери. Длинной двери, которая была совершенно одна на всей стене. Она дотягивалась до потолка, в полумраке темнела металлом. Крохотное окошко щерилось металлическими прутьями. Щелкнул ключ в замке. С пронзительным скрипом отворилась тяжелая дверь.
– Ты знаешь, что это такое?
Курат сглотнул. Пальцы сдавили шоколадку. Он знал.
За раскрытой дверью, ловя совсем немного света из окна, собирала пыль комната. Она была слишком правильная для знакомого детям беспорядка в спальнях. Квадратная точность словно давила на смотрящего своей четкостью. На сером полу остались разводы, стены чем-то были исцарапаны. Ободранная металлическая кровать с прутьями скромно стояла у самой стены. В ногах лежал свернутый матрас. Тоже в каких-то неотстиравшихся подозрительных пятнах непонятного цвета. Под окном висела раковина и треснутое зеркало. К другой стене жался деревянный стульчик под крохотной книжной полкой, что содержала всего пять тонких произведений. Цепочка звонка возле самой двери – для выхода. От такого расположения предметов скудного интерьера в центре оставалось голое гнетущее пространство.
Курат прекрасно помнил, что это такое. Он знал наизусть все их страшилки об этом месте. Знал все неправдоподобные детали и жалкие попытки добавить мистики в сюжеты. А еще знал, что это место было страшным и без мистики.
– Ты знаешь, что это? – чуть строже повторил голос над его головой.
– Да. Я знаю.
– Так говори.
– Это одиночная камера.
Директриса выпрямилась, тоже устремив взгляд внутрь. Словно немного любуясь. Любуясь тем, какой локальный призрак у них получилось создать. Она придирчивым взглядом пробежалась по четырем глухим стенам и разрезанному прутьями на пугающе одинаковые части окошку. От одного этого взгляда словно растворялась пыль.
– Раньше мы приводили сюда самых выделяющихся. В плохом смысле, разумеется. Тех, кто отличился своим невозможным поведением. Тех, кого было уже поздно исправлять. Они очень славно проводили здесь около недели или месяца. В зависимости от тяжести проступков и количества таковых. А потом выходили на удивление тихими и спокойными. Но через некоторое время стало понятно, что этот метод не совсем гуманный. Он очень действенный, никто не сомневается. Но тишина не всегда может быть здоровой. К тому же, до сих пор нам было достаточно лишь слухов, оставшихся от предыдущих поколений учеников. Мы пренебрегли этой традицией, когда она отпала как необходимость. Но ты знаешь, – она снова перевела на Курата блики своих толстых очков: он жалобно посмотрел снизу вверх, – ничто не мешает нам сделать небольшое исключение и снова вернуть забытые традиции. Ты понимаешь?
Он кивнул.
– Чтобы больше такого не повторялось, – стальным голосом произнесла она. – Никогда.
Курат спускался на цыпочках в темноте, босиком, с незажженным фонарем в зубах и связанными кедами на шее. В руках он тащил опустошенную по событию сумку, где собрал только самое важное. Дом дремал, посапывая и вздымая могучие кирпичные стены в храпящем ночном дыхании. Двери спален были плотно закрыты до утра, кабинеты кое-где таинственно загорались светом ламп, выбивающимся из щелей и замочных скважин. Некоторые дверные проемы отзывались шепотом и приглушенным смехом. От них щекочущими волнами расползались чужие секреты, расползались и растворялись в ночи. Мимо таких дверей Курат проносился бесшумными как можно более длинными прыжками.
Оушень уже стоял возле забора, когда Курат появился. Стоял задумчиво, скребя подбородок и глядя на верхушку, до которой в заборе уместилось бы как минимум два с половиной низеньких Оушеня. Он держал в руках какую-то толстую библиотечную книгу и, как только услышал шаги за спиной, развернулся. В тонких руках зашелестели страницы. Курат даже не успел поздороваться, как Оушень нашел правильное место и начал выразительно читать:
– «Хотя у растений нет ничего похожего на центральную нервную систему, они способны в ответ на различные раздражители генерировать распространяющиеся по организму электрические сигналы, напоминающие нервные импульсы животных. Эти сигналы не несут специфической информации о характере раздражителя и служат, по-видимому, для общей мобилизации защитных сил организма».
Оушень важно захлопнул книгу.
– Впечатляет, – уважительно покивал Курат. – Договорились, ветки растений я больше не ломаю. Если это не вопрос жизни и смерти, конечно.
– Поклянись, – серьезно попросил Оушень.
Обмотанная грязным бинтом рука прижалась к груди.
– Клянусь!
– Спасибо. Теперь я тебе верю.
Толстый томик (тяжесть которого щуплые руки Оушеня не выдерживали без дрожи) был успешно затолкан в рюкзак. Курат подсадил Оушеня на плечи, придержал его тонкие щиколотки. Потом запрыгнул и взобрался на забор сам. Они перемахнули через стену. Спрыгнули и отряхнули ладони. Включился фонарик. Осветило два мальчишечьих лица. Одно за ореолом медных длинных волос искрилось удивлением и совсем немного – испугом. Второе под черными лохматыми космами сверкало довольным огнем в глазах. Теплый луч рассекал темноту леса. Незнакомого и «По Ту Сторону» леса. Леса, который от них прятали. Или же леса, от которого были спрятаны они сами...
Курат спускался из кабинета директора, насвистывая и запихнув одну руку в карман. Прижимая холодные пальцы второй к синяку на правом глазу. По ступенькам, в очередной раз проходя мимо громоздящихся застекленных наград с толстыми боками. Избегая удивленных проходящих мимо сверстников. Избегая их любопытства и немых вопросов. С каждой новой ступенькой подпрыгивали и застывали на мгновение в воздухе волосы.
В это время Оушень, скорее всего, сидел в спальне. Скорее всего, горстка разъяренных учителей (плюс заснувший охранник) его все еще жалела в кабинете. Бедный мальчик, попавший под хулиганское влияние. Скорее всего, директриса все еще сидела за столом, уронив седовласую голову на руки и выслушивая споры всех остальных участников этого сбора. Скорее всего, происходило намного больше. Но Курата это уже не волновало.
Он спрыгнул с последней ступеньки. Приземлился на скользкий свежевымытый пол. И зашагал против потока учеников. Не нужно протискиваться и толкаться локтями, когда идешь из кабинета директора. Они сами удивленно расступались перед ним, округлив свои любопытные огромные глаза.
Курат прошел мимо места, где покоилась тетрадь. По коридору мелодично раскатывался свист. Место как будто резонировало, еле слышно отражая и отправляя обратно волны свободной песни. И оно пустовало, собирая танцующую в лучах света пыль. А он украдкой улыбнулся.