Вспышка
Честно сказать, я влюбляюсь в слова. Некоторые из них мне нравятся намного больше, чем мои знакомые. Со словами проще. Они понятные и простые. Они хранят память и делают мир доступным. Соединяют события и существ, наделяют все лицами. У них и у самих есть лица. Яркие личности, к которым можно по-разному относиться. Иначе бы мы все пользовались одними и теми же словами, верно? И никого бы нельзя было отличить от другого. Как жаль, что некоторые из нас не различают слова. Это даже обиднее, чем то, что в одних и тех же словах мы все видим разные смыслы.
Щелкаю ручкой. Заклеиваю уголок конверта пластырем, ко второй бумажке пластырь прилепляется лишь наполовину чтобы держался на двери. Лейтль точно заметит, когда будет уходить. Буду надеяться на его сознательность и желание поделиться новообретенными известиями с сожителем. Ну или Шпац приятно меня удивит, заметив мои невероятные старания и упорство в навыках рисования.
Поднимаю голову от бумаги с осознанием. Звучит обиженно, на самом деле. Даже не пойму, откуда во мне это. Тем более по такому поводу. Может быть, еще с лабиринта накопилось? Но я ведь не злюсь на него за это. Оно было одержимо чужой идеей. В конце концов, оно влюблено. Настолько, насколько умеют влюбляться ему подобные.
Со вздохом откладываю конверт и записку в сторону. Смотрю в зеркало. Я притащила его из деревни, а потом мы вместе со Шпац наблюдали намертво примагниченное к стеклу Лейтль, сдерживая смех изо всех сил. Честное слово, оно стояло там часа по четыре. Думаю, если бы мы пытались, его бы и за уши было не вытащить из ванной. Хорошо, что мы не пытались. Обошлось без боевых ранений. Кстати, о боевых ранениях...
До сих пор ломит ребра. Хотя уже пожелтели синяки. Заживает разбитая губа, но вот царапина на руке все еще ноет. Я отвыкла от драк. От того, как это бывает. Так что пусть эта послужит мне напоминанием о том, какое все-таки хрупкое мое тело. Мне это нужно.
Чем дольше я смотрю в зеркало, тем больше осознаю, что понятия не имею о человеке напротив меня и вообще, наверное, впервые ее вижу. Это гипнотический эффект зеркала. Наступает через пару минут после пристального разглядывания отражения глаза в глаза. Когда уже начинается обособление себя, потому что существо напротив ты видишь достаточно долго, чтобы вполне начать считать его за полноценно новое создание, с которым ты пока не знаком. Нет желания с ней знакомиться, если честно.
Начинаю колупать ранку чуть ниже скулы, потому что замечаю там какую-то гадость помимо крови. Честно, не понимаю, зачем. Может быть, это уже зависимость. Может, это удерживает меня от чего-то действительно серьезного. В любом случае, это – то немногое, что можно себе позволить и все еще не считаться проигравшей. Это и, может быть, выжженное горячим феном место на шее под волосами.
Я прекращаю терзать щеку и рассматриваю еще раз себя в зеркале. Слишком миловидная. Не внушаю страха, выгляжу, как потрепанный цветок. Слабый и нежный. Угловатое бледное лицо, круглые маленькие глаза. Если нахмуриться, то вообще не поможет. Сделает только хуже.
– Ну вы и посмешище, Король, – говорю я отражению и опускаю лицо в раковину с холодной водой.
Умываюсь. Еще пару секунд пялюсь в зеркало. Просто чтобы позволить себе отдохнуть. Но, возможно, у нас с Лейтль есть что-то общее. В этом разглядывании себя.
Вздох. И я начинаю рутину, таким образом торжественно открывая день. Это своеобразный ритуал.
По новому пластырю на пятки босых ступней, мазь на сгибы локтей, мазь на шею, мазь на плечи. Главное – ничего не перепутать и ненароком не смешать, а то эффекта не будет. Спирт в раны на лице, в рубцы на плечах, бинты на царапины пальцев и запястий. Ума не приложу, откуда они там каждый раз берутся. Смазать синяки, случайно расковырять, а потом прижечь старые раны. Зеленку куда-то на спину, таблетку от боли в глотку, уже можно даже не запивать – достаточно лишь дернуть головой, и вот, она уже поползла по стенкам к желудку. Спрей в нос, чтобы не появился насморк, таблетку от кашля – за щеку. Потому что сейчас начинается сезон простуд. Потому что я легко подхватываю чужие хвори, а заболеть нельзя ни в коем случае.
Это происходит каждый раз, изо дня в день, неделями, лунными циклами, сезонами. Я как будто рисую нормальное тело поверх своего. И наивно верю, что однажды, может быть, через снежный цикл, но точно не сегодня, все эти слои перекроют то, что скрыто под ними. Но в глубине души все же знаю: ничего не изменится. Если не поменялось до сих пор, не сможет поменяться в будущем. Ритуалы – это просто привычка. Отнимающая кучу времени, угнетающая и дорогостоящая.
Гляжу исподлобья на высыхающее лицо. У меня в прошлой жизни явно был такой себе вкус. Хотя что-то мне подсказывает, что моя внутренняя наполняющая испортила это тело.
– Идеальное сочетание прыщей и дрянного характера, – с улыбкой шепчу я зеркалу, опершись на раковину. Не помню, чья это цитата. Вполне возможно, что моя.
Хотя проблема даже не в коже. Проблема именно в тех чертах, которые принято считать за норму. Не здешнюю норму, разумеется. Те черты, которые как раз и заставляют меня выглядеть меньше и безобиднее. Иногда хоть лицо полосуй. Чтобы как можно дальше отойти от их стандартов, под которые, на удивление, ты подходишь больше, чем считала. Но я труслива. И строюсь на противоречиях. Недостаточно нормальна для них, недостаточно адаптирована для здешних. Это всегда было проблемой, с самого начала. Особенно когда ты меняешь душащую действительность на нечто иное. Что-то, с чем еще никогда не сталкивалась. Вот тогда уже начинается мания. Научиться говорить, как они, думать, как они. Вызубрить и проникнуться их абсурдными правилами, лишь стиснуть зубы и не искать логику. Понять и разобрать по кирпичикам лабиринты, границы, территории, их взаимоотношения, дремучие леса, мертвые поля и стеклянные озера. Закономерности, легенды, сказки, песни. Обвешаться амулетами, научиться гадать, играть их песни и рассказывать их сказки. Молча слушать и кивать, научиться действительно прислушиваться, заново, потому что, оказывается, я этого никогда не умела раньше.
Свирепость, грубость, резкость... Сначала это только помогает выживать, заслужить уважение, даже если у тебя нет зубов и когтей. Потом ты начинаешь себя убеждать в том, что, в действительности, это ты и есть. И всегда такой была. Как бы надеваешь чужую кожу, в которую постепенно врастаешь. Тут нельзя быть неуверенной. Нельзя бояться и сидеть в углу. Тебя сожрут. Каким бы параноидальным ни было это изречение Шпац, оно правдиво. Тебя просто сожрут.
Свешиваю оплетшие шею веревки и цепочки. Запихиваю все в рюкзак, дергаю молнию. Сегодня я не надену ни одного амулета. Сегодня я уязвима для всего внешнего, что жаждет до меня добраться.
Давно пора было это сделать. Это тоже незаметно подкрадывающаяся зависимость. Сначала не веришь. Затем с усмешкой вешаешь оберег на шею, просто на всякий случай. И еще один, и еще. «От чего вот этот?» «Да, такой мне пригодится, спасибо». А потом уже обвешиваешься ими так, что под тяжестью гнется шея, и появляется настоящая зависимость. Потому что нельзя понять, какой именно из них помог. И снять ты их уже не можешь. Не можешь так рисковать. Но я не хочу быть зависимой. А поэтому снимаю. На груди остается только одинокий металлический крестик, и я засовываю его под майку, чтобы не мозолил глаза.
Пора идти. Надеваю толстовку, зашнуровываю ботинки потуже. В один из них бережно опускаю нож в чехле. Шпац говорит, что Духа Мертвого Праздника таким не убьешь, но мало ли. Вдруг пригодится.
Захватываю письмо и записку. По моим подсчетам, еще успею оставить послание Верьему. Оно ему нужно. Да и спит он довольно долго. Они все спят слишком долго...
Боль все еще сверлит мне лоб своими кривыми клыками. И никак не получается снять эту дрянь с головы. Даже таблетки не помогают. Впрочем, как обычно.
Самое время исчезнуть. Раствориться в улице, испариться из погруженного в сон дома. Проходя мимо нервно спящего Шпац, проходя мимо распластавшихся на полу одеял и свернувшегося калачиком у дивана Лейтль. Проходя, словно призрак, чтобы в последний раз с улыбкой на них оглянуться. Щелкнуть замком, нажать на ручку. И тихонько ускользнуть, прикрыв за собой калитку.
Записка к обратной стороне двери и письмо Верьему.
Я поднимаю голову и прикрываю веки. Тело наполняет запах утра и неразборчивые разговоры птичек в тишине. Иногда мне кажется, что шум верхушек деревьев на ветру звучит в точности так же, как шуршание колес машин о дорогу. Поэтому я не могу проводить много времени с закрытыми глазами. Все-таки там что-то есть внутри. Что-то, от чего не избавиться.
Засунув руки в карман толстовки, к своему удивлению, обнаруживаю сигарету. Но делаю вид, как будто она и должна там быть. Просто прячу ее в сжатой ладони и иду дальше. Очень стараясь не улыбаться.
Поле встречает меня посеревшим пейзажем и пыльным ветром в лицо. С ног до головы окатывает песком, пока я стою, зажмурившись. Утираю лицо рукой. Отплевываюсь, моргаю.
Десять шагов налево, до скрюченного дерева-карлика, двадцать с половиной шагов к югу. У меня это полушажки, маленькие и аккуратные. Ни в жизнь Шпац будет перестраивать карту под человека. Даже под меня.
Ботинок, тот, что с ножом, ступает на заветное место. Что-то здесь не так. Что-то неправильно. Я вскидываю голову, чтобы оглянуться еще раз. Колышется коротенький ворс посеревшей травы, тут и там торчат обломки безлистых кустов и деревьев. Подгнивший и потускневший стебель неизвестного происхождения валяется, разделяя поле на две бескрайние половины; выбиваясь из картины, из земли прорастает древесный столб. Чтобы разглядеть его верхушку, нужно задрать голову, прищуриться и приставить ладонь ко лбу, как будто ты герой какого-нибудь фильма. Можно еще вдумчиво серьезно покивать. Но это уже на усмотрение. В зависимости от уровня твоего самолюбования.
По небу мирно проплывают облака. Если честно, нет ощущения, что это место кому-то вообще может принадлежать. Нет чувства посягательства на собственность, как это бывает, когда заходишь в чужой дом. Обжитый и заставленный мебелью, склянками, увешанный изнутри полками, картинами, плетеными коврами и шторами. Когда чуть переступаешь порог и уже понимаешь, что ты в совершенно незнакомом мире. Здесь такого нет.
Я разворачиваюсь к еле видно прорезанной тонкой линии, очерчивающей люк. Ветер сдувает волосы и заставляет колокольчиками позвякивать серьги. Пальцы врезаются в землю. Тяну и дергаю на себя, но не получаю никакого результата помимо набившейся под ногти грязи. Подумав пару секунд, я извлекаю из ботинка нож, сажусь на колено, вставляю рукоять в щель между стенкой и крышкой, поддеваю. Замаскированная дверца откидывается сразу же, легко и без скрипа. Я довольно ухмыляюсь, толкаю нож в ботинок, встаю, как вдруг замечаю фигуру на другом конце поля.
Ее белоснежные волосы тоже раскачивает ветер. Руки безжизненно висят по швам. Мне даже отсюда видно чернеющую на фоне кожи футболку и джинсовые шорты не по погоде. Она смотрит в ответ. Смотрит, не отводя взгляда. Мне отсюда не видно, но я подозреваю, что даже не моргая.
Она начинает шагать по направлению ко мне. Очень ровно и прямо шагать по полю, сминая останки серой сухой травы и пыль. В ней есть что-то жуткое, что-то мертвое, но тем не менее приковывающее взгляд. И я просто стою возле открытого люка, наблюдая ее плавные сухие шаги, не смея отвернуться.
– Здравствуй, – спокойно и четко здоровается она, остановившись прямо возле откинутой крышки люка с другой стороны. Между нами – яма в земле, но тем не менее у меня такое ощущение, словно она подошла ко мне вплотную, подошла, нарушив границы и столкнувшись со мной лбом.
– Привет, – осторожно отвечаю я.
Сотч любопытно склоняет голову. Аккуратные пухлые руки по швам, ровная спина. Всегда очень нервная и застенчивая, сейчас эта девчонка смотрит мне прямо в глаза снизу вверх, смотрит, прожигая мою черепушку насквозь. Она ведь всегда меня недолюбливала. По-тихому, правда. Как умеют недолюбливать подобные ей, неслышно завидующие твоей шумности, настолько неслышно, что сами себе не признаются. Но сейчас! Мне одного взгляда в эти голубовато-фиолетовые глаза хватило, чтобы понять, что я ни черта о ней не знаю. Я понятия не имею, кто передо мной стоит.
Пальцы в кармане сжали сигарету.
– Что ты здесь делаешь? – недоумеваю я, когда понимаю, что ничего говорить она не намерена.
– Ты пришла за складом? – проигнорировав меня, уточняет Сотч.
– Да. Да, почему ты спра...
– А он теперь мой.
Я выдерживаю удивленную паузу. Хотя чему здесь удивляться? Может, в ней есть что-то, чего нет в Шпац. В конце концов, я этого Духа Мертвого Праздника никогда в жизни не видела, не мне судить. Протираю глаза, откидываю волосы и хмыкаю, чтобы вернуть себе лицо.
– Здорово. Нет, правда здорово. Не хочешь поменяться на что-нибудь?
– Забирай, – пожимает она плечами.
– Серьезно?
– Конечно.
– Ничего себе, спасибо! – я еще раз гляжу в черную пустоту люка, куда убегают освещенные ступеньки. – У тебя, кстати, очень хорошо получается контролировать погоду в последнее время. Ты справляешься лучше, чем когда-либо, правда.
– Спасибо, – безэмоционально говорит она. И пытается улыбнуться потрескавшимися бледными губами. У меня мурашки пробегаются по коже.
Я только сейчас замечаю, что с ее лицом что-то не так. Давно не видела ее вблизи, хотя, может быть, и никогда не видела. Ее бледная кожа посерела и потускнела настолько сильно, что проступили кости. Под немного косящими глазами выделились толстенные фиолетовые круги.
– Спасибо еще раз. Вот Шпац обрадуется, – неуверенно продолжаю я, лишь бы она не заметила того, что я заметила в ней что-то неладное. Но это было ошибкой.
Сотч в мгновение мрачнеет. Действительно мрачнеет, темнея белым лицом до тускло-голубого оттенка. Ее светлые бровки ползут к переносице, а в зрачках вдруг пламенем загораются огни.
– Я передумала, – твердо говорит она. Порывом ветра захлопывает люк так, что я аж отскакиваю от неожиданности.
– Ты как это сделала, черт возьми?!
Сотч молча стоит бездвижной мраморной статуей. Ее волосы мотает ветер.
– Не буду же я с тобой драться! – кричу я ей сквозь порывы ветра, краем глаза замечая, как небо потихоньку начинает заволакиваться ее грозовыми облаками.
Все вдруг затихает.
Сотч задумывается.
– Что это? – внезапно спрашивает она, указав пальчиком на мою шею. Я тут же ладонью накрываю красные следы.
– Это нервное. Что ты хочешь за склад?
– Он для Шпац, – непреклонно звучит в ответ.
– Да ладно тебе, не может же быть такого, чтобы мы не смогли договориться? – пытаюсь вымучить улыбку. Она пристально меня разглядывает. Я затискала сигарету в кармане так, что из нее уже скоро начнет высыпаться пахучая табачная начинка.
Сотч вдруг жутковато улыбается, поднимая на меня свои странные глаза.
– Мы могли бы договориться, но о кое-чем другом.
Я отступаю на шажок.
– Это ты о чем?
Она этот шаг компенсирует, заведя руки за спину и ступив на крышку люка, что гулко отзывается.
– Я могу тебе предложить кое-что намного лучше склада. Намного важнее.
Я недоверчиво поворачиваю голову. Все же не переставая увеличивать расстояние между нами. В груди закипает кислое чувство тревоги, уже настоящее, полноправное, кричащее и колотящееся в ребра упругими кулачками. Но я, как назло, не могу понять, на что эти сигналы направлены.
– Тебе же интересно, почему у тебя одинаковые кошмары, верно? Интересно, что в том мешке, да? Интересно, что бы сказали тебе мозгоправы?
Я останавливаюсь. Все внутри похолодело, как будто меня выпили изнутри.
– Откуда ты знаешь?!
Она ступает на люк, приближаясь.
– О, я знаю не только это. Я знаю такое, чего ты сама о себе не знаешь. Славно, что ты не хочешь драться. Для тебя, разумеется...
Мне словно кто-то со всей дури вмазал ладонями по ушам. Мир завертелся и зазвенел тысячами крохотных стеклышек. Зеркальцами из ванных. Я уже так жалею, что не нацепила на себя ничего кроме распятья.
Не может же эта девчонка быть хищником! Только если...
– Сколько боли я могу тебе причинить. Сколько боли ты сама можешь себе причинить. И весь этот потенциал скрыт прямо здесь, – маленький холодный пальчик дотрагивается до лба.
Вспышка горящего дома, обрушающегося и крошащегося балками, колоннами и падающими этажами...
Каменистый утес, поросший непонятными желтыми цветочками, которые раскачивает легкий ветерок. Пустой утес. Пустеющий над метрами и метрами обрыва...
Тонкие руки в звенящих браслетах...
Я отпрянула. Сердце заколотилось. Стало тяжело дышать.
– Нет. Не надо. Хватит!
Она невозмутимо шагнула навстречу.
– Было ли это галлюцинациями?
Пинающийся мешок и стеклянное озеро с кваканьем лягушек...
– Перестань. Что ты такое?
– Было ли это галлюцинациями, Ева?
– Откуда ты?.. Ладно, неважно. Я здесь только чтобы забрать склад обратно. Он не Духа Мертвого Праздника. И уж тем более не твой.
Сотч смеется. Монотонным невеселым смехом.
– Мы могли бы поменяться. Я тебе просто покажу. Это не навредит, – она скашивает глаза куда-то вбок, – твоему телу.
– Почему ты так уверена, мать твою? Отойди же от меня!
Черная футболка послушно замирает. Я пытаюсь выровнять дыхание, выдающее мой испуг.
– Ты пытаешься разобраться во всем, что тебя окружает, – говорит Сотч, склонив голову. – Знаешь наизусть все легенды и песни, умеешь проходить лабиринты, даже ориентируешься – от самых гор до Мертвого Леса. Неужели не ясно, что ты всего лишь пытаешься убежать от себя? Теперь, когда тебя не занимает учеба и домашние дела. Когда ты наедине с собой. Ты заводишь друзей из каких-то незнакомцев и никак не можешь отпустить свое странное королевство. Тебе это нужно. Чтобы не сталкиваться с тьмой, которая жрет тебя изнутри. Ну и как это ощущается?
Я ошарашено молчу. В мыслях еще грызутся остатки возражений.
– Я пытаюсь убежать из родного города, – стиснув зубы, говорю я. – А не от себя.
– Да? – наигранно спрашивает она и обнажает зубки. – А что же там, интересно, такого произошло? Что же такого ты сделала, от чего нужно бежать как можно дальше...
Я глубоко вдыхаю. Хищник тут определенно не она...
– Да, все правильно, – говорит оно, словно прочитав мои мысли. И с улыбкой таращится ее голубовато-фиолетовыми глазами.
– Нет, я не могу поверить, что Сотч позволила хищнику такое, – еле слышно говорю я.
Белые ножки в шортах обходят меня по кругу. Я слежу за ними, стараясь не выпускать из виду.
– Меня удивляет, что ты вообще знаешь ее имя.
– Твою мать, ты реально они... Конечно, я знаю ее имя!
Оно снова тормозит у меня перед носом. И раскачивается на пятках, как это делает Шпац.
– Тогда странно, что на нее это подействовало.
– Так вот, на что вы давили, – грустно хмыкаю я.
– Ловушка лишь в сознании. Ей нет дела до реального положения вещей. Равно как и всем остальным подобным ей. Но не тебе, верно? Тебе нужна лишь правда.
Я шмыгаю и утираю нос тыльной стороной ладони. Не будь это тело Сотч, может быть, нож пришелся бы кстати. Хотя эту заразу так просто не искоренить...
– Что тебе нужно? – спрашиваю я.
– Ничего! – оно разводит белыми руками Сотч. – В твоем случае я всего-навсего хочу поддержать ваш мирок. Можешь думать, что из любопытства. Тебе это пригодится, поверь мне. Считай это внезапным щедрым подарком. Твое тело мне не нужно, честное слово, я могу поклясться на крови, хотя ты же понимаешь: крови у меня своей нет.
Пальцы в кармане крутят сигарету. Я смотрю на ботинок с ножом.
– Ты помнишь все, дитя, – нашептывают они уже своими тысячами голосов. – Ты можешь прожить сотни жизней и спрятаться за разными обличиями от самой себя, но я же вижу тебя насквозь. Ты помнишь все. Твой разум не запутался и не болен. У тебя выходит скрывать это от себя, но от меня не получится. Я вижу. И вполне могу тебе показать. Ты хочешь узнать? Узнать все, что тебя тревожило, что заставило покинуть свой дом. Твоя жажда правды так давно тебя мучает, не хочешь ли прекратить ее прямо здесь, прямо сейчас?
Я оглядываюсь на поле. Ветер качает верхушки деревьев вдалеке. Волосы лезут в лицо. Я разворачиваюсь обратно, на нее, вернее, на ее тело. Разворачиваюсь обреченно.
– Это ловушка... Я знаю, что это ловушка...
– Верно.
– Но они ведь могут спасти меня, да?
– Я в этом даже не сомневаюсь.
– Было бы дурным тоном заставлять их меня спасать просто потому, что я не смогла отказаться...
– Неужели? А разве факт того, что ты уже сюда пришла вместо них, думая, что можешь справиться с их проблемами лучше них самих, не дурной тон?
Усмешка застряла у меня в глотке подобно таблетке и так и не вырвалась наружу. Я оглядываю мир еще раз. Мертвенная серость поля и где-то вдалеке живой, настоящий лес. Пахнущий за километры и перебивающий любую пыль. Уже догорел рассвет, и облака подсвечиваются нежным бархатистым светом.
Честно сказать, я влюбляюсь в слова. Некоторые из них мне нравятся намного больше, чем мои знакомые. К примеру, «догорать». Ну чем же оно не личность само по себе?
Сразу вспоминаются костры родного города. Тлеющие и плюющиеся пеплом с обрывками зажженной бумаги. От них пахло керосином и чем-то горелым, всегда дымило, как из заводских труб, но вокруг обязательно собиралась толпа с горящими глазами, чтобы чествовать крошечный пожар, ворошить его палками, уклоняясь от вылетающих даров стихии, хохотать и бешено скакать вокруг.
Я подсознательно всю свою жизнь была готова к уловкам Многоголосого. Ко всем сделкам с судьбой, ко всем предложениям способностей, которых у меня никогда не было. Я не соглашалась бы даже на возможность к чертям уничтожить и перемешать все общества, снести заборы и раскрыть глаза загнанным и пугливым людишкам моего родного города. Мне не нужна ни власть, ни знания, ни чьи-то чужие силы. Мне нужен лишь мой собственный разум. Может быть, я слабее, чем думаю. Может быть, мне было суждено прожить всю эту жизнь во лжи о моем происхождении, и прожить беззаботно. Но я не могу так больше. Я никогда не клялась себе разобраться, однако теперь понимаю, что это моя единственная цель и мое единственное спасение. Я не согласилась бы ни на что, кроме правды.
Кольнулся крестик под майкой. Надо было надевать что-то помимо распятья...
Я вздыхаю еще раз. Втягиваю носом запахи и утро. Поворачиваюсь к посеревшей оболочке Сотч, таящей под кожей нечто иное. Поворачиваюсь, и меня это совсем не волнует.
– Давай, – уверенно говорю я. И моя память в миг загорается живым ярким пламенем.