Ц

Цинциннат Ипполитович пережил дождливую ночь вместе с Коко, побоявшейся возвращаться домой со службы. Ночью Ц открывал окно и подолгу стоял, глядя на сумеречную просинь на открытом горизонте и сухой пустырь со сторожевой будкой, в чьём маленьком окне плясал свечной танцор, колыхаясь от дыхания дремлющего неподалёку дворника. Слушая тишину, Цинциннат в один момент услышал удар двух ставень, и увидел идущего по пустырю человека неопределённого пола, ибо так он был мал и в тоже время коренаст, что сквозь густую копну волос и нельзя было так сразу понять, мужчиной тот был или женщиной. Человек орбитировал пустырь и скрылся за переулком, уходящим в холодные ряды стен горящего имперского кирпича. Выли собаки, и сонным был дворник, свалившийся с табурета на полу. Стеклянная скорлупа узкого оконца ясно показывала незанавешенного дворника, умыленного в тени. Снова залило, и профиль карлика боязливо смылся с шумового фона сумеречного карниза пятого дома.

Под утро фигура снова появилась у пустыря и встала у ограды. К пустырю двинулся возникший вензелевый экипаж. Фигура на мгновение прервала его ход и, сунувшись внутрь, что-то энергично буркнула. После экипаж выпустил, словно курица яйцо, бархатное пятно - то был женский и весьма знакомый силуэт, взмахнувший ручкой и сошедший с подступа на пустырь к рядом стоящему дворнику. Раздался клич лакея: "Ара Сарионовна".

Загадочная Ара! В особых, суконных на вид рукавичках совершенно иного оттенка, так плохо идущего к пышному образу. Для чего дама пожаловала на пустырь было совершеннейшей загадкой, непонятной комплексией, ибо на этот визит может быть лишь два объяснения: Дама либо ему родственница, либо была подлейше оскорблена на предутреннем банкете.

Серая и бархатная фигура палки и кружка потанцевали на пустырной сери и над чём то слегка покуковали. После палка ушла в дворницкую и явилась с другой палкой, походящей на метлу. Палка была вручена кружку. После того дворницкая парадоксальным образом была снаряжена на колеса и задергалась к пустырной ограде. Возок проехал, а человек оторвал руку от лица и выпрямился, как согнутый кнут. Лицо его в свете утренней зари можно было разобрать: оно светилось радостью, было крайне сонным и, казалось, что только лишь для этой демонстрации человек поднялся утром и явился на пустырь. Вприпрыжку фигурка затрепеталась и забилась, как голубок, а потом преспокойно маховыми шажками утрепала, отправившись, предположительно, досыпать не доспанные часы.

Ночью, обдуваемые холодным апрельским воздухом беспризорники ютились по уголкам и укромным местам городских придворных территорий, накрывались мешками, картоном, и пережидали, прячась, как крысы, покуда патрули не сгинут, и можно будет растянуться на мхе, траве, или иной подстилке, встретившей этого бедняка. За ночь карлик увидал дюжину бедняков, сирот и прочих, прячущихся на пустыре. Ц не сострадал. Проходя мимо просящего, он лишь озирал его с ног до головы, морщился и небрежно отходил. В течении дня Ц пытался избавиться от воспоминания того обделенного, немытого, нищего и уродливого человека, тронутого гниением бедности и короззией беспризорности. Тот нищий все приходил и приходил ему на ум, он все вспоминал, как тот, прячась, сидел за какой нибудь решеткой и просящими мутными глазами сверлил прохожих, без слов давая понять, что он отчаян и смертельно голоден. Ц смеялся и все думал, как хорошо, что скоро все они умрут от голода или болезней и уже не будут портить вид красивого и стройного города. Как хорошо, что их ищут и увозят.

Под восставшее солнце в люк постучалась лысая и крепкая голова. То был Цинцинната Ипполитовича сослуживец - Корней Иванович Ципулин. Цинциннат, открыв люк, впустил массивную фигуру Корнея, не доставшую до люка рукой из-за туго пошитого мундира, но вполне доставшую головой благодаря росту, на голову превышающему рост его одногодок.

Корней знал об адресе своего товарища и переодически приходил, чтобы сообщить новости дня и забраться повыше, как он говорил, где воздух чище и думается разительно ярче. Корней не поздоровался, всунул белую лысую горку в открытое дупло и, поглядев вокруг бегливо глазками, тихонько заговорил.

Митьку убили, пьяный пришёл.

Мне то, Корнюша, разница какая?

А какая вот и такая! Убили, прямо прикладом по темени! Как это вам, Ценя, разницы нету?

Точно! Мне же Митька пятак должен! Во зараза, умер, а пятака не отдал!

Мы ром-то сегодня воруем али как?

Сегодня, сегодня, ты подымайся, что как водолаз у порога!

А вы кто, скажите на минуточку? Криминальный карлик! И такую хитрость иметь искусству целому должно быть...

Залезете вы сегодня, Корнюша, иль нет, в конец конца?

Корней Иванович принял подсобительство двух протянутых ручек и, проворно пыхтя, оказался внутри мансарды, ползая, как ребенок, на корточках и пытаясь с натугой распрямиться. Серьезный и недовольный Цинциннат Ипполитович обходительно бегал вокруг упитанной великанской туши и старался подхватить, наконец, товарища под плечи но, в силу размаха своей сажени не мог и даже на минуточку загоревал. В результате обоюдного труда Корней Иванович был крепко поставлен на обе ноги и по-новогоднему усыпан пыльной щепой. Цинциннат Ипполитович, в силу суеверия, не протягивал руки пришельцу, а теперь Корней Иванович взял инициативу на себя. Оба подружились, но мощная гортань великана не стерпела тайны конспирации и выдала добрую тираду о погоде и прочей междузначимой информации, получая откровенное удовольствие, беря высокие октавы. Мансарда зашумела, как агрегатный двигатель, вспушилась, как новогодний шар и заходила, попираясь могучей натурой Корнея Ивановича. Коко, смутившись пышущей дерзостью пришельца, вместительно сидела меж двух ящиков, повязывая Цинциннату Ипполитовичу объемный шарф на подходящую зиму и поглядывая тихонько в маленькое окно. Никто не уделил девочке внимания. Мужчины были крайне заняты друг другом, а Цинциннат вдобавку еще и собою, беспокоясь о подбитой Корнеем Ивановичем голени.

В ту же минуту из люка выскочила и заерзала другая лысая голова, на этот раз голова соседа. Злое и старое лицо генерала исполкома мямлило нечто особенно негативное, что испугало всю троицу застывшую во смеси эмоций. Оба товарища в буре обоюдной страсти совершенно забыли о неприкрытом ходу и неубранной лестнице, а Коко, смущаясь внимания хозяина, побоялась дать оповещение.

Цинциннат Ипполитович скоро дал Корнею Ивановичу понять, что лицо принадлежит самому гвардмейстеру исполнительного комитета, главнокомандующему частью, в которой служили оба. Цинциннат был сражен этой молниеносностью, а Корней Иванович так и стоял, не закрывши рот после своих откровений. Коко сидела где то в уголочке, потирая ручки о мягкую шаль и совершенно не производя никакого шума, словно так и желая оставить всё течь само собой. Только генерал хотел открыть рот, чтобы издать то ли шквал ругани, то ли бурю разочарования, как товарищи подскочили к люку, оперативно подхватили генерала, уложили его на пол и тут же зарядили по лбу какой то тяжёлой жестянкой. Генерал громко ухнул, дернулся к ушибу и откровенно застонал. Старый и теплый человек было пытался, но не сумел никаким образом издать предупреждение, крик о помощи или иной оповестительный звук.

Ценя, вяжите его, всех сдаст! - крикнул Корней Иванович, закрывая гвардмейстеру уши. - Где тут дрын какой нибудь?

Вскоре генерал был посажен на стул и криво связан. В процессе бондажа Цинциннат Ипполитович и Корней Павлович ругались и ссорились в попытках связать правильнее и крепче. Корней Павлович испугался того, как его товарищ скоро и сильно зарядил генералу кастрюлей, ибо сам был натурой нежной и ласковой. Карлик также испугался, когда кастрюля брякнула и зазвенела. Оба смутно понимали, для какой цели они бьют и связывают главнейшего в военном и полицейском управлении государства. Цинциннат бил его потому, что испугался быть сосланным. Корней Павлович не противился потому, что боялся быть обруганным и также сосланным во что то наподобие ужасающего концлагеря, а затем осмеянным церемонией "добро пожалования" и отправленным на унизительную работу.

Вы все не так связываете! - бормотал Корней Иванович, отнимая кончик кнута - Надо руки сперва связывать вместе, а уже потом привязывать к спинке! Также обмотать весь предмет для гарантии и довязать к столбу, чтобы узник не упал и не сломал случайно стул.

Генерал, в момент уже окончательно обагровевший от наглости двоих разбойников и дерзости, с которой оба старательно заклеивали ему рот хилыми пластырями, страдающе выл от удара кастрюлей и ронял терпкие слезы на пыльный брюковый твид. Тем не менее, генерал наблюдал за процессом бондажа с особой заинтересованностью и старался незаметно выискать бреши, а затем закрыл глаза и утих, положив дождаться нужного момента.

Цинциннат, по окончании работ, взглянул на Коко. Девушка тихо плакала. Она боялась видеть старого мужчину, привязанного к соседнему столбу. Он растрогался её маленькими испуганными всхлипываниями и подошёл ближе, стараясь меньше шуметь. Коко смотрела на хозяина чёрными глазками из тени. Цинциннат заговорил с толком и расстановкой, делая голос как у детского воспитателя.

Останься здесь, смотри за узником.

Я боюсь, когда он начнёт двигаться.

Никуда не выходи.

Он будет кричать! Он отправит вас в ссылку!

Тогда убей его, как он начнёт кричать.

Как вы так говорите, Цинциннат! Я не пойду... нет, я ничего не буду делать! Убийство невозможно, это мерзко, страшно и глупо.

Цинциннат Ипполитович протянул Коко служебный револьвер.

Это чёрный жезл. Орудие последнего шанса.

Коко глядела глядела на револьвер, сбегала за шалью, окутала ею руку и аккуратно взяла оружие, завернула его, как яблоко, и положила в карман.

Цинциннат... я делаю мерзости из-за вас. Вы подлый человек. Я хочу, чтобы вы изменились. Начните уже сегодня! Дайте бедным подаяния, проявите эмпатию. Накормите сирот, отпустите незаконноосужденного, оденьте беспризорного, пожертвуйте хоть немного денег! Я искренне верю, что вы можете проявлять сострадание. Для чего вы ударили старца кастрюлей? Вы могли выкушать чаю и мирно объясниться, что, мол, и вправду живёте на чердаке всю жизнь с молодой девочкой и водите туда гостей. Ну и что станется, если бы старичок рассердился! Все старички имеют свойства сердиться! Посердятся и угомонятся, а вы их кастрюлями... бьёте... Гадкий вы субъект, Цинциннат Ипполитович! Молодых на преступления толкаете, пистолеты разные носите, уголовник вы беспросветный!

Цинциннат Ипполитович отвёл глаза и промолчал. Рот генерала был уже замотан, и оба скороспешно покинули чердак, после чего тщательно заперев люк и разобрав приставную лестницу.

Мгновение после Цинциннат Ипполитович в компании Корнея Ивановича стремительно порхал по кварталу церкви Трех Святителей и надеялся на брильянтовую ромо-винную мечту, время от времени воодушевлялся до тихих удивлений и, полон надежд, циркулировал технический момент предприятия.

Кавалеристы размеренно шли вдоль флигеля баронессы А.М. Моренгейм и, остановившись для краткого продыху, расчехлили папиросы. Оба, подергивая усами, спокойно закурили. Из-за мокрого угла подворотни выскочил мальчишка, на мгновение даже давший о себе впечатление бесстыдника, спасающегося от только что им обворованного простофили. Мальчишка выглядел чумазо, но чумазости его были старательно размыты так, что, вроде бы, были досконально утерты, но, оставивши о себе следы, въевшейся грязью оставались на его бледных щеках. Множественные пестрые мазки были малы и, казалось, навсегда, павшей тенью бесстыдства должны были клеймить этого мальчишку. Одежда его была во вмятинах и следах мыльной пены, лицо очень темно и, несмотря на сильные и горячие проблески выходившего солнца, будто бы сохраняло за собой черное и безвестное клеймо. Под мелкими ноготочками водились грязные полосы, а среди редких русых волос проблески черной вши, которую мальчишка время от времени чесал, делая вид, что поправляет локон. Маленькое личико искало кого то среди проходящих и, заметя двух дымных мужчин, одетых в табель-мундиры, тотчас отворотилось. Мальчик повернулся и устремился к уличной оттоманке, следом уверенно разместился на ней и, всем своим существом пытаясь сохранить лицо, крепился под надзором пары нещядящих глаз, навостряя взгляд и пересчитывая на пальцах некоторые пункты, поочередно загиная фаланги. Мальчик резко распоясался, натянул умиротворенное лицо, сел в открытую позу и занял больше места. Тем не менее, два его колена подрагивали, будто бы от мороза. Он стал закрывать ладонью свою голень, но Цинциннат, тем не менее, выхватил взглядом дырку, ставшей еще одним свидетельством. Оба стали смутно догадываться об этом мальчишке и неприметно поглядывали на него, все старавшегося продержаться до некоторого момента, или пытавшегося выявить в проходящих нужную тому персону. Цинциннат потушил огарок и жестом головы дал Корнею Ивановичу понять, чтобы тот следовал за ним. Цинциннат, подходя к мальчишке, уже было вздрогнувшему в отчаянном ужасе, тепло улыбнулся и сделал двумя ладонями обезоруживающий жест. Наконец, по исходу двусекундного мучения, мальчик услыхал обратившийся к нему голос Цинцинната Ипполитовича.

Добрый день, товарищ! Не потеряли ль вы кого, или сами, не дай бог, не потерялись ли?

Нет-нет, не дай бог! Я, товарищ, папу жду, всего лишь своего папу. - выдавил мальчишка, пытаясь делать образ взрослого и уверенного мужчины, ни на секунду не усомнившегося в том, что говорит, и даже в том, что говорит собеседник, и как будто подразумевал изначально, что скажет именно так и именно твердо. Мальчишка даже вскочил и принял ту же позу, с которой стоял Цинциннат.

А кто ваш папа́? - спросил Цинциннат.

Вы, товарищ, не так вопрос ставите! Ежели бы вы спросили, какой мой папа человек, так я бы и ответил, что такой-то, а ежели бы вы спросили, кем тот работает, так я бы и однозначно сказал именно то, что вы хотели бы услышать.

Орёл! - прокомментировал Корней Иванович. - Настоящий казак!

Я, товарищ, и вправду малость казачок! По отцовой линии прадед мой родился на Кавказе и всю жизнь там, как казак, прожил, и деда по казачьи воспитал, но дед, как и отец, родился от русской матери. У нас даже, представьте себе, целое горное хозяйство! Вот мы и привыкши все, горцы, дерзновенно и смело беседу иметь. И вам, что заприметили, моя огромная благодарность! Я, благо, очень люблю, когда меня так добро замечают, когда меня так признают. А вы, скажу по лицу, должно быть, с поволжья?

Корней Иванович самый крепкий волжец, могу вам сказать. - ответил Цинциннат.

А это, как могу судить, по лицу заметно! У вас у всех в выражении есть черта особая, глаза у вас прозрачные.

Это как это прозрачные? - спросил Цинциннат Ипполитович, навостряя уши и становясь все более вопросительно.

Да вот так это вот, прозрачные! В какие угодно глаза погляди, а вот прозрачные не все. В них и взморье видно, и вострую такую, знаете, искру, когда сразу по человеку видно, что тот видел что-то исключительно своё, и в душе у него то же самое, особенно искусное. Вы, знаете, западное поволжье, где свадьба двух рек - окно в Европу. И люди тут особенно милы и, как я мог заприметить, внутри себя художника имеют. Вы все, волжцы, так задумчивы. И по вам я вижу ежеразово, что глаза у вас всех прозрачные.

А вы, товарищ, скажите мне, счастливы? Откуда вы? - спросил Цинциннат, поучительно жестикулируя.

Я с Северного Кавказа. Часть моей жизни прошла там, часть здесь. И особенно скажу, что счастья в моей жизни было мало. Многого я не имею, да и сужу так, что и не должно мне иметь. Только, понимаете, быть! И рассказать многого о себе я ни права не имею, ни особенного хотения. Вот я только тут, на оттоманке, такой, какой получился. Жду отца своего, и более мне и не надо. - мальчик все более расходился на повествование, пытаясь уболтать собеседника до полного исчерпания. - Я, знаете, Кавказ очень за то люблю и почитаю, что люди там настоящие, размашистые. Я ни разу в жизни своей не лгал, и отец мой - честнейший человек. И потому, знаете, что бы со мною не злоключилось, всегда внутри я небо имею.

Эх, орёл, орёл... - продолжал восхищаться Корней Иванович манерой смелого мальчика, тихо воздыхая и не отводя взгляда.

Так кто ваш отец? - все упорствовал Цинциннат, исступаясь от нетерпения.

Мой отец - хороший человек. Получше, чем любой иной субъект. Только знать о нём вам не должно.

Как это так не должно? - спросили оба товарища.

А вот так это вот: не скажу, и дело с концами!

Вы имеете совесть что-то скрывать? - спросил Цинциннат Ипполитович, все более расходясь на то, чтобы расколоть этого мальчишку. - Я вас могу крутить как мне угодно лишь за то, что вы, кривляка, весь чумаз, как прачечник, и вошь у вас в гриве водится. Я могу однозначно обвинить вас в том, что вы бродяга.

С какого праву? - упорствовал мальчишка.

А вот с такого! Вот у меня документ, нацгвардия. Бродяги, вы знаете, народ презренный. Неужто хотите, чтобы вас куда не дай Бог сослали? Лагерей окрестных у нас, как могли бы ведать, в избытке, и там-то покуда из грязи не сделают блестящего самовара - не отпустят. А ежели бродяга до такого пункта распоясный, так на того только и дела, что махнуть рукой. А у нас, право, отшвырков более, чем добросовестных людей.

Добросовестных? - вопросил мальчик, делая упор на третьей о. - А кого вы, дядя, за добросовестного возьмёте?

Цинциннат Ипполитович с мгновение поразмыслил, положил ладонь на плечо товарищу и сказал.

А вот Корнея Ивановича и считаю!

А что ваш Корней Иванович такого сделал, дабы зваться добросовестным?

А он душой чист. Говорить красиво умеет, на небо глядит, не пьёт. Взгляд у него прозрачный.

Мальчик также поразмыслил над смыслом слов Цинцинната Ипполитовича и, даже на мгновение открыв рот, пытался то начать с "А", то с "Ну"; и, наконец, смог высказаться.

А я мерзавец, скажите мне?

Да, мерзавец. Слишком вы высоко говорите, тем более грязны, а пуще этого - тайну имеете. Страшный вы человек. Таких как вы никто не раскусит. Кому вы нужны? Себе только да и нужны. Вас то и лучшее дело, что ловить и изолировать от здравомыслящих людей.

Если уж на то и дело идёт, то по мне жизнь среди своих куда слаще, чем существование на одной жерди с теми же мерзавцами, у которых сердце пуще, чем у и самого больного бандита. Я, поглядите на меня, чем от вас отличен? ну, чем же?

А от вас пахнет, как от помойного пса. - высказал Цинциннат, поддерживаемый было подошедшим Корнеем Ивановичем.

Это уж точно! Как от последнего борова. - добавил Корней.

Двое мужчин, склонясь над смелым мальчишкой, были окликнуты подошедшим мужчиной, несущим в котомке уголь и пряники. Мужчина был мало отличен от мальчишки. Оба были в той же мере потерты и помяты, от обоих несло тем же запахом и лица их походили друг на друга, что могло оправдать их родство. Мужчина аккуратно наклонился и попросил отпрянуть от мальчика. По росту тот был на пядь выше Корнея Ивановича, что придавало ему весомый объем и гулкую зыбкость, таящуюся до тех пор, как бы не издаться и не показать всего могущества своей власти. Мужчина был силён и крепок, носил грубую хлопковую рубаху и широкие, на подтяжках, американские брюки. Но, вопреки всему сложившемуся образу личико его было по-кошачьи пугливо. Каждая кроха его красного лица будто бы крайне стеснялась и уменьшалась в размерах, носик был маленький, глаза круглы и маневренны, а уши скрывались за черными парчовыми волосами. Мужчина то утверждался в том, что спросил Цинцинната Ипполитовича отойти, то отпрянывался, то будто бы имел о том сожаление.

Ба! Отец? - спросил Корней Иванович.

А вы-то откуда выяснили? - отвечал мужчина, делая круглые кошачьи глазки.

А нам сынок ваш рассказал! - присоединился Цинциннат, подходя ближе к пришельцу. - Он, как нам наплёл, казачок. А вы на казака походите в той же мере, как пёс походит на ведро. Что уж вы врать-то удумали? Что вы красен, как индюк? Небось работаете?

Ей-богу! Мы! и врать? - исступался отец, хватаясь за сердце и расставляя широко ноги. - Да я, да мы врали в жизни столько, сколько врала сама Маата! Да, да, работаю! Чтож вы мальчишку-то испугали? Он, между прочим, циркач. Мы, понимаете, артисты, а я к тому еще впридачу и фокусник. И охотливо я вам покажу свой излюбленный трюк, для которого зрители должны на мгновение прикрыть глаза. Прошу, прикройте! Я ж честнейший человек в мире, честнее родителя, и все вам однозначно на деле докажу.

Что уж, Цинциннатик, дадим артистам право. - проговорил Корней Иванович.

Ну, дадим! Вы сколь угодно глаза закрывайте, а я на вас, на бродяг, нюх имею. Не артист вы, а конченый бродяга и золовщик. От того вы и красны, как омар, что горбатитесь под солнцем палящим, а это ни на минуту не уважительно. Что уж у вас до чего величавее не дотянуло? Пьяница, небось?

А я и не бродяга и не пьяница вовсе! Я же вам говорю: артист. Циркач, к тому еще и фокусник, а играем мы странствующих рапсодов. А то, в чем мы одеты - костюмы для пиесы. А? Мы вам и песню споём. Ну, товарищ, споём!

И оба артиста запели "Молли Малоун".

В прекрасном городе Дублине,

Где девушки так милы,

Я впервые увидел

Прелестную Молли Малоун,

Когда она катила свою тележку,

По широким и узким улицам,

Крича: «Эй, свежие моллюски и мидии!».

Эх, орлы! - снова прокомментировал Корней Иванович с прежним восхищением.

Корнюша, а они видать и в деле - артисты. Ох, ей-богу, а сколь мало было до того, как... Ох, сколь мало! Хороши вы, гражданин, и сын у вас, казачок, смелый, только немытый, а это уж крайне непозволительно. Ну, Корнюша, оставим.

И сын с отцом пошли под руку, веселясь и злорадно улыбаясь, а потом и вовсе, свернув в иную подворотню, скрылись, напоследок возбудив внутри Цинцинната чувство упущенного фазана и гадкого послевкусия обмана.

Что-то, друг, я и вовсе пожалел о том, что их так вот сразу отпустил. - сожалел Цинциннат Ипполитович, прислоняясь к столбу. - Нас, представляете, купили за стишок. Так дешёво!

Эх, вот орлы... - отвечал Корнюша. - А мальчик-то казачок хороший. Я только в робости его изначальной что-то неладное заприметил.

Я вам о том и беседу ведю, Корнюша. Так спонтанно извернуться надо опыт было иметь. Следовательно, каждый из них не только хитрейший артист, но еще и недобросовестный злоумышленник. И ваша и наша работа - со злоумышленниками на короткой ноге разговор иметь. Кудо они пошли-то, Корней Иванович?

Да вон, в закоулок.

А не случайно ль тут неподалеку квартал Трёх Святош?

Это правда.

А... дело-то?

А по Митьке похороны?

Ох, ей-богу! А про Митьку да и забыли! Кто бил-то?

Крабинов. Который Крабс. Взял да и!... - тут Корней Иванович будто бы замахнулся на воображаемую голову Матвея Матвеевича. - Он у нас самый дерзкий святоша. Сам пьёт, шнура не получает, а остальных за пьянство упрекает! Вот особенный субъект, а?

А Крабинова-то почему не тукнули?

А он с Петром Евгеньевичем на короткой ноге. Он за него и поручается. А Пётр Евгеньевич - председатель. У нас уж по обычаю пошло за чин председателя, притом особенно не важно какого рода, самые высокие полномочия и почести отдавать. Любой у нас председателишко только то и дело, что председает да трясёт своей огузой. Вот Петрушка и пишет по обычаю повыше, а там ему и улыбаются, и в карман дают.

Цинциннат Ипполитович заулыбался, давая свою непреднамеренную оценку красной натуре капитана Крабинова.

А Крабс на похороны-то явится? - спросил Цинциннат.

Куда уж ему деваться? Мать только, которую митькину, вдову, не пустят. Не хорошо ей с убийцей видеться, да и обычай плохим посчитали теперь. Зачем матери видеть, как её детей вперед хоронят? Вот Митька ноги протянул, так пускай и почести ему тихие окажут. Это очень, знаете-ли, нехорошо, такое матери видеть, ох как нехорошо... Я-то таких матерей раньше, когда ещё сюда не приехал, видел, как те сокрушаются, бедные. Всё бьются их сердца в клетках, рвутся, жизнь отнимают, морщины рисуют. От горя такого любая добрая девица станет больной. Митьку-то пускай только товарищи хоронят.

Цинциннат заметно осовел после слов Корнея Ивановича.

А у него что, только мать была, вдова?

Да, Ценя, только мать. Отца давно уже за маразм увезли.

И за маразм тоже?

А маразм, товарищ - самое страшное, что с человеком может случиться. Видели вы настоящего маразматика? Бедные то люди. Ничего не помнят, у доски гробовой стоят да и никак понять не могут: ни момента не поймут, ни себя уже не вернут. Утерянная то жизнь! Огузы общества. Зачем их кормить? Успели уж поесть вдоволь, время других пропустить.

Цинциннат Ипполитович хотел было упрекнуть товарища в его откровенности, которую, с одной стороны, говорить он на то имел право, а с другой стороны, говорил чрез меры. Корней Иванович мало стеснялся, всегда говорил неробко и даже после всегда основательно в своём слове утверждался, будто бы его правда - единственное, что достойны слышать человеческие уши.

Я Митьку дураком запомнил. - начал Цинциннат Ипполитович. - Всю молодость дурнем прожил. От того-то у него и уши были красные, что все его, как осла, дёргали. Возьмёт кто нибудь Митьку за ухо, да рявкнет, мол, "Вы лучше помалкивайте, Митя! Закроется рот ваш, али нет?". А он-то, помню, всё без умолку лепетал. Ни жены не имел, ни животного домашнего: а болтать не с кем! Слово человеческое, Корнюша, от того и слово, чтобы смысл и вес иметь, и чем, знаете, слова меньше, тем оно больше. Вот вы болтун неумолимый, от того и сравнить вас, Корнюша, с дитём только и можно.

Дурак - лекарь жизненной тоски. - со вздохом отвечал Корней Иванович. - А вот мне Митя милым сердцу был. Встанешь, бывает, на посту, тоска нагрянет: лаванда на ветру курится, дамы с пуделя́ми играют, а стоять долго, ждать, как бы не случилось чего не такого, видом не приятного, а тут Митька пожалует. Он-то всеми известный человек незамысловатый, что ему скажи, как бы то глупо не было, а он на это и потрудится ответу найти, и с улыбкою то расскажет. И, как с ним свойственно, о том, как держишься, думать надо менее всего: всё он примет, и то, каким могли бы быть вы дураком, не расскажет. Я, право, ото всех во взоде рефлекс выработанный имел, ибо обо всех тех, кто ко мне интерес проявляет, я знал предварительно, что всё, что они говорят - лишь средство скрасить свою мимолётную тоску; на пару всего часов аль дней, и обо мне забывают тотчас, как о чём-либо о себе скучном расскажут, чтобы именно знали, что они страдают. А Митька-то дурак появится, да обо всём ему раскажи, и не ответит тот ни одним разом, что вы, мол, "говорите глупо". Мне его со взвода более всех, дураков, жалко, ибо правильный Митька был дурак.

Цинциннат Ипполитович рассмеялся и спросил.

А кого вы, Корнюша, за правильного дурака считаете? Что уж, на то, стало быть, дураки на правильных и неправильных делится могут?

Это вы верно говорите: - отвечал Корней Иванович. - дурак и худой может быть, и хороший. Худым дураком считаю я непосредственно вас, а Митьку, царство ему, благим.

Цинциннат, после того, как был прозван дураком, крайне напыжился и возмутился, но, тем не менее, промолчал и вопросительно поглядел на Корнея Ивановича, будто бы тем обидчивым видом задавая атакующий вопрос.

Не смотрите на меня, как солдат на вошь! - продолжал Корней. - Худой из вас дурак. Дураки худые в себе воплощают антипод благим, у них на то и слово глупое, а вы, Цинциннатик, говорите крайне глупо о хорошем, милом сердцу дурне, и сами за ухи его таскали. По что он вам навредил? Тем, что беседу вёл презабавно - ничуть, а даже тем, что, за неимением объекта говорения, с собой - тем более. Закрываете всем рты, говорите, чтобы давали слову вес - делаете мудро, но глупо, а глупый мудрец - пуще плохого дурака. Кто с вами беседу когда-либо милую вести мог так, чтобы даже и задуматься нельзя было на минуточку о смысле беседы, но лишь в душе имея радость того, что она к вам так легко, добро́ пришла? Говорили вы хоть раз, не стремясь слово своё сохранить? Оно вам постольку, поскольку мудрец из вас пустой. Из себя, воробья, коршуна вы раздуваете, и глядите так же, злобно-внимательно.

Зачем вы, Корнюша, вот так обо мне сразу говорите? - взмолился Цинциннат Ипполитович, боясь утерять стройный вид в глазах Корнея Ивановича. - Я себя иключительно уважать люблю, от того и делаюсь таким, как вы говорите, злобно-внимательным. Не хочу я, как ребенок пустоголовый, улыбаться в своём недостатке.

Корней Иванович лишь вздохнул и покрутил лысой головой, как свойственно всем старым правым людям.

Ничтожны вы, Цинциннат Ипполитович, и сознать того не хотите. Скалиться можно тем, за чьими плечами такая судьба, о которой можно лишь тяжко гордиться.

Цинциннат снова глубоко рассмеялся, будто бы в веселье своём ища выхода.

Не прекратите ж вы со мною после этого беседы иметь! Я, вы знаете, очень чту людей, столько же проницательных, как вы.

Прохожие спешили. Двое мужчин, стоящих у флигеля, снова закурили; и после, дружески шатаясь и облокотясь друг на друга, свернули во фльгельный закуток; и только после них двоих в обратную сторону поплели другие мальчик и мужчина, ища глазами иного закутка.