Маска смерти: Призрак

Беспредельная тишина. Когда-то она своей холодной жестокостью ломала кости и пожирала разум, пыталась подчинить себе. Что теперь? Подавилась. Заблевала пространство остатками здравого смысла. Оставила свои попытки свести меня с ума, будто выкинула сгнившее яблоко. А, может, мы поменялись ролями. Она способна чувствовать голод? Давно не питается моими страхами, должна была истощать и кинуться в угол, где единственный выход - беспомощно сжаться и скулить. Могли к ней перейти мои чувства, оставив на брошенном месте пустую бочку? В этой бочке даже не копится пыль, в ней пробито дно. Она бесполезнее тупого меча, раненой лошади. От голых стен даже не отдаются редкие звуки, вместо этого они тонут во тьме.

Здесь холодно? Не понимаю. Человек привыкает ко всему, я часто это слышала, и сама прекрасно знала. Но мне всегда казалось, что так говорят о людских мозговых извилинах. Тело может перестать мерзнуть? Перестать ощущать твердость пола, на котором оно лежит? Но ведь глаза твои привыкли к мраку, почему остальные органы не должны пытаться выжить в новом мире? Открываю глаза - взгляд различает неровные очертания каменного потолка. Знаю наизусть каждую зазубринку, каждый скол, рисующий замысловатый узор. Сколько картин мог бы нарисовать талантливый художник, вдохновляясь этим потолком? Риторика вопросов от воспаленного одиночеством мозга.

Тяжелая поступь солдатских ботинок, звучащая где-то сзади, убивает тишину. Она зыркает по сторонам бесцветными глазами и проскальзывает сквозь решетку, позволяя шагам гулко биться о потолок, отскакивать от пола. Звук плавно усиливается, кто-то неспешно приближается. Различаю своими ушами еще кое-что - тихий звон метала о метал, заглушаемый прижатой сверху тряпкой. Сознание рисует охранника, в чьем кармане брякают ключи. Когда я в последний раз ела? Еду приносили редко и с разным промежутком времени, так что я не могла понял, прошли сутки или несколько дней. Не знаю даже, сколько я здесь, какое сейчас время года. Осторожно принимаю сидячее положение и обхватываю острые коленки руками.

Я в дальнем углу от входа в камеру, сижу рядом со скудной подстилкой из соломы. Она старая, мокрая, плотно утрамбованная в пол. Лежать на ней - ничем не лучше, чем делать это на полу, разве что пол не пытается проколоть мою кожу. Сложно понять, что отвратительнее - эта солома или я сама. Моя камера - моё убежище от этого мира. Вдоль решетки восемь моих босых ступней, по прилегающей стене - двенадцать. За прутьями коридор, по нему сейчас передвигается человек. Слух никогда меня не подводит, сегодня тоже.

Перед дверью появляются очертания высокой сильной фигуры. Я слышу, как ключ скользит в замок и шумно поворачивается по кругу. Звук неприятно режет слух, заставляя меня ежиться, но взгляд от пришедшего не отвожу. У него в руках нет ни миски с водой, ни корки хлеба. Плотнее прижимаю к себе колени. Он не в форме охранника, скорее, солдат, в высоких сапогах, чистых брюках и блузе из плотного жесткого материала светло-коричневого цвета. Вряд ли из тех, кто имеет удовольствие брать заключенных. Но спокойствия за свою безопасность эта мысль не вызывает. Что здесь делает солдат?

- На выход, крысеныш, - его голос кажется громом в этом маленьким пространстве. Низкий тембр будто давит на меня сверху, еще плотнее прижимая к полу. Туплю взор, не шелохнувшись. Выход из карцера был один и сочетался он только с казнью. Я давно успела смириться с долгой смертью от истощения, по крайней мере, мне так казалось. Государству было не до вынесения приговоров из-за начавшейся войны, потому виселица, поначалу маячившая в моих снах, давно пропала из поля зрения. Значит, вот так? Все же быстрая смерть после долгого ожидания.

Пришедший не из терпеливых. Увидев, что я не реагирую на приказ моментальным подчинением, двигается ко мне. Застываю взглядом на его пальцах, собирающихся в кулаках, перед тем, как сжаться в комок и закрыть голову руками. Впервые за долго время сердце заводится в бешенном ритме, наполняя грудную клетку чем-то тяжелым, ощутимым. Молоток внутри лупит по ребрам, отдается эхом в ушах. Я жду, как минимум, пинка жестким ботинком или оплеухи, но вместо этого меня грубо хватают за локоть и ставят на ноги.

Цепи на моих руках безжалостно разрушают остатки тишины своими грохотом, когда меня толкают к выходу. Неловко переступаю с ноги на ногу, пытаясь поймать равновесие, но очень скоро двигаюсь вперед, потому что чувствую очередной толчок в спину и слышу голос, щедро присыпанной брезгливостью:

- Шевелись.

Босые ноги должны чувствовать неровности пола, но кожа на стопе так огрубела, будто я нацепила деревянный ботинки. Шаги мои мелкие и оттого небыстрые, явно не идущие в понимание слова «шевелись». Но охранник меня не трогает ни когда я иду по узкому короткому коридору, ни когда начинаю подниматься по бесконечной каменной лестнице. Брезгует лишний раз меня трогать. Ступенек очень много, они издевательски высокие для обессилевшей за время заключения меня. На самом верху я готова свалиться без сил, об этом говорит мое тяжелое дыхание. На лбу, кажется, появилась испарина. Чудом поборов головокружение, ступаю в открывшийся за дверью проход и оказываюсь в новом помещении, таком же темном, как предыдущее.

Длинные вереницы камер. Мой взгляд цепляется за пустоту помещений внутри решеток - ни одной живой или мертвой души. Но запах немытых тел и экскрементов сидел здесь так прочно, что можно было подумать, будто пленников вытащили отсюда не так давно. Получаю подзатыльник за то, что торможу, пока осматриваюсь. Отшатываюсь, теряю равновесие и приземляюсь коленом в пол. Охаю от острой боли, разрядом тока прошедшей от ноги до мозга. Удивительно, это тело еще способно чувствовать боль. Насладиться этой мыслью мне не позволяют - мужчина вздергивает меня наверх за шиворот тюремной робы и ведет дальше.

За новой дверью тюремная тьма резко сменяется светом от факелов, прикрепленных к стенам. От неожиданности я замираю и закрываю глаза, первое время двигаясь вслепую за тащившим меня за локоть солдатом. Долго не могу заставить свои веки подняться. Глаза не просто привыкли к темноте, они с ней сроднились, а теперь грубо отказывались возвращаться к восприятию цветного мира. Смаргиваю слезы, как только мне удается приподнять ресницы. Я так долго привыкала к освещению, что пропустила приличную часть пути, коридор, возникший перед глазами, был совершенно не похож на нижний этаж.

Окна плотно закрыты деревянными ставнями, на темно-коричневых стенах зафиксированы кованные подсвечники с горящими в них свечами. Цокот каблуков солдатских ботинок разносится теплым эхом, а еще через пару шагов мои ноги приятно утопают в коротком ворсе черного ковра. После бетонного пола моей темницы он кажется объятием любящей матери. Последнее наслаждение в моей жизни? За поворотом налево голые стены трансформируются в собрание дверей, которые привлекают мое рассеянное внимание. Охранник тащит меня ненужным привеском, если бы не брякающие на моих руках оковы, можно было бы смело назвать меня привидением. Я все время путаюсь в ногах, к тому же, проходка выматывала не меньше, чем подъем по лестнице. Наверное, поэтому я не сразу замечаю, что у очередной двери охранник останавливается и вталкивает меня в новое помещение.

- Что, ещё?!

За большим письменным столом из желтого дерева сидит мужчина в темно-зеленой кожаной рубахе. Его возмущенный голос скользит в моей ухо чем-то липкий и сладким. Таким приторным, что хочется скривиться.

- Последняя.

В кабинете просторно и, по сравнению с душным коридором, очень свежо. За мужской спиной открыто большое окно, через него в кабинет залетает ветер, чтобы пошевелить пергамент на столе и поиграться с пламенем свечей. Я на мгновение блаженно прикрываю глаза, позволяя ему лизать свое лицо и с замиранием сердца делаю вдох, до отвала наполняя легкие. Грудная клетка с трудом поднимается, а кислород как будто жжет внутренности, отрезвляет. Не время давать себе хоть единую возможность привыкать к этой болезненной сладости. Мой взгляд зависает на пейзаже за окном - зеленый луг внутреннего сада замка и чисто небо, плавно погружающееся в ночь.

- Вот и не будем с этим затягивать. Кажется, был недобор прачек, - слова сидящего я слышу, но совершенно не вникаю в их смысл, слишком много новой информации для привыкшего к изоляции мозга. Картинки, звуки, запахи. В помещении еще много мебели, в основном, массивные стеллажи с книгами или пустые. Перед столом неброский деревянный стул с трещинами на ножках, слева от меня, прямо на входе, скамья с мягкими сиденьями.

- Не-а, она из карцера, - солдат толкает меня на середину комнаты, а сам присаживается на скамью. Он будто заставляет меня обратить внимание на разговор, а не окружающие предметы. Я упираю взгляд в пол и сжимаю кулаки под весело лязганье своих браслетов.

- Она? У нас теперь в карцер всех подряд садят? - я не поднимаю взгляд, но прекрасно слышу рваный шелест пергамента, как будто мужчина что-то остервенело ищет. Быстро и раздраженно. Томительное ожидание ложится камнем мне в грудь.

- Верония Коннели?

Я еле-заметно вздрагиваю, чувствуя, как от этого имени бегут по спине мурашки. Вечность его не слышала. Оно кажется невероятно далеким и чужим, будто никто и никогда им меня не называл.

- Да, - собственный голос я тоже не узнаю. Такой тихий, словно связки проржавели в самом основании, делаю попытку прочистить горло, но воздух скребет гортань, царапает слизистую. Слишком сухо, даже слюна не выделяется, чтобы ее можно было проглотить.

- Виселица плачет по тебе так долго, что это даже обсуждать скучно, - он откладывает от себя пергамент на край стола. Берет в руки кружку и что-то пьет. Стыдливо ловлю себя на жадном взгляде и мысленно сама себе даю тумака. Ты же готовилась к собственной смерти, прими ее достойно.

- Сколько? - подает голос солдат за моей спиной.

- Два года.

Два года. Этот срок одновременно казался мне вечностью и одним серым днем. Люди вообще живут столько в заключении, прежде, чем отправиться на казнь? Мужчины о чем-то переговариваются, но я вновь отстраняюсь от чужих голосов. Чувствую себя в вакууме собственных мыслей. Отстраненно и почему-то безопасно. Я не воспринимала сидящего, как угрозу, потому что понимала, что не он принимал решение о моей смерти. И потому что я долго ждала этого дня, определенно готова к нему.

- Эй, карцерная крыса! Ты хочешь жить?

Вопросом сидящий за столом будто бьет меня в живот, да так больно, что на мгновение перед глазами все начинает кружить. Внутри что-то сжимается, к горлу подступает тошнота. Хорошая шутка. Они будто с рождения учатся издеваться над заключенного до самого их последнего вдоха.

- Мне подписан смертный приговор, - хриплю я в ответ, переминаясь с ноги на ногу. А потом чуть тише добавляю: - Если не произошел переворот, то он неизменен.

- Упущу момент, что ты игнорируешь вопрос, я слишком устал от вас. Произошла война. В новых реалиях счастливый билет дается всем заключенным. И тебе, хоть и не со всеми благами.

Я смотрю на овальное мужское щетинистое лицо, его карие глаза без интереса меня осматривают. Не знаю точно, презрение в его выражении или обычное отвращение.

- Мы не предлагаем тебе работу прислугой в замке, как и службу в обычной армии, потому что ты, - он ухмыляется. - Особо опасная преступница. Но ты вполне можешь попробовать отобраться в отряд... наемников.

Я не сразу понимаю, о чем один речь, потому что отряд наемников носил свое имя лишь на пергаменте. Куда известнее же они были, как смертники. Легальные убийцы, своего рода. Выполняют королевские заказы, часто отдавая за это собственную жизнь. Это кажется мне абсурдным в собственной голове. Наемница. Шутка судьбы или изворотливая игра бога? Мои губы кривятся в ухмылке, трещины на них расползаются еще больше, добавляя мне новый укол боли. Хочешь жить - умри чуть позже за нужды своего правителя. Отвратительная перспектива.

- Решать тебе. Отправиться в казарму или сразу на виселицу.

Я слышу издевку в его голосе, царапающую мой искалеченный дух. Но он и понятия не имеет, что на самом деле сейчас делает. Какую именно дверь в истории открывает передо мной. Два года неизвестности, чтобы зациклить круг, это ты завещал для меня, создатель? Встречаюсь взглядом с мужчиной. Ждет, что я начну унижаться.

- Я согласна.

Я же карцерная крыса - цепляюсь когтями за жизнь любыми возможными способами.