Глава 2. Когда-то было
Оковы стремительно летят на пол, оголяя волдыри на моих запястьях. Весело брякают внизу, будто только что избавились от непосильной ноши, а мне отчего-то показалось, что я стала совершенно голая. Солдат вновь ведет меня по бесконечным коридорам, и я не отстаю ни на шаг, будто совсем нет во мне моральной и физической усталости. Слух подсказывает, что сейчас меня встроят в толпу таких же получивших счастливый билет – я слышу множество шепотов. И за новым поворотом действительно я вижу вереницу людей в таких же, как у меня, серых тюремных робах. Их гораздо больше, чем я ожидала. Мужчины и женщины разных возрастов смотрят друг на друга потерянно-ищущим взглядом, не решаются слишком громко говорить. Но напряжения в воздухе не витает, скорее, усталое облегчение. И ароматы от заключенных. Запах бьет в нос, и я физически чувствую, что от меня пахнет точно также. К горлу вновь подступает тошнота.
– Твое, – мне в руки впихивают армейскую форму то ли коричневого, то ли бежевого оттенка. Девушка в сером прямом платье прислуги, раздававшая одежду, чуть задержалась, чтобы вытащить из кармана кусок черной ткани и положить его на мою стопку вещей. Я не успеваю осмотреть ее лицо, потому что опускаю взгляд вниз, на свои новые пожитки. Одежда так много раз стиралась, что огрубела до невозможности и выцвела неровными пятнами. Остроносые полуботинки не раз латаны, но, с первого взгляда, не дырявые. Черный кусок ткани, лежащий сверху, будто не вписывается в общую картину, и я открываю рот, чтобы спросить, что с ним делать, но девушка уже испарилась где-то в толпе.
Кажется, ждали только меня, потому что толпу, словно стадо безвольных животных, тут же гонят на нижний этаж. Люди затихают, спускаясь по ступеням, но будто выдыхают, когда нас ведут в обратную от тюрьмы сторону. Новое место я смутно узнаю, коридор для прислуги, в конце должны быть комнаты и... душевая. У меня нутро будто зачесалось от мысли, что сейчас нам дадут возможность помыться. Все верно, сначала внутрь запускают мужчин, потом женщин. Королевский замок был снабжен резервуарами с горячей водой, которые находились на этаж выше. Невиданная роскошь для остальных жителей юга, но даже прислуге здесь была доступна эта блажь.
«Ни в замке, ни в армии не должно быть вшей» – с такими словами скудную женскую компанию запускают внутрь. Здесь уже витает пар, утяжеляющий движение ресниц. Ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время ощущаю влажность в компании с приятным теплом, а не мертвых холодом. Хочется вывернуться наизнанку от желания погрузиться в воду, и я, стаскивая с себя робу, первая прохожу к дальней стене помещения. Каскад горячей воды бьет меня по голове, чтобы потом заключить в теплые объятия тело. Закрываю глаза, упираясь руками в стену, и с моих губ срывается блаженный стон. С таким вполне можно устроиться в бордель, но вряд ли оргазм принесет столько же удовольствия, как возможность помыться после двух лет заключения.
Долго стою под струями, будто надеюсь, что они смогут избавить меня от тяжелых мыслей. Провалиться бы в те же дыры, в которые утекает мутная вода, но тело мое, к сожалению, не рушится под напором стихии. Отлипнув от стены, беру уже несколько раз использованную до меня мочалку и кусок мыла. Откладываю брезгливость в дальний карман, стараясь сосредоточиться на мысли, что еще немного – и смогу стать чистой. Остервенело тру собственную кожу жесткой мочалкой до красноты и болезненной чувствительности. Будто хочу снять с себя верхний слой, иначе было невозможно избавиться от въевшейся грязи. Жесткая щетка сдирает корки со старых ран, но меня это совершенно не трогает. Я щедро намыливаю голову три раза подряд, убираю грязь из-под уцелевших ногтей.
Если прямо сейчас мне бы вдруг сказали, что все происходящее – жестокая шутка, я бы все равно была благодарна возможности избавиться от запаха дохлой крысы и зуда напоследок. На столике у выхода бывшим заключенным оставлены расчески, я замечаю их, как только уговариваю себя выползти из-под воды. Гребень застревает в моих волосах из-за колтунов, и я решительно беру в руки ножницы, выданные на всех в едином экземпляре, а потом иду к мутному зеркалу и стираю с него конденсат.
Отшатываюсь от собственного отражения, будто вижу перед собой монстра. И без того хрупкое телосложение за пытками времени материализовалось в жалкую пародию человеческого скелета. Болезненно бледная тонкая кожа качественно обтягивает кости, через нее просвечивают синие вены и можно пересчитать ребра. Впали щеки, я даже провожу тонкими холодными пальцами по собственной скуле, чтобы проверить, можно ли ей порезаться. Черные круги под глазами выделяют потерянность больших серых глаз. Таких тусклых и лишенных жизни, цвета старой застиранной тряпки, просившейся на помойку. Волосы на моей голове заметно поредели, все, что осталось, прилипало тонкими линиями к шее и спине. Поджимаю губы и, уверенно перехватив ножницы поудобнее, отрезаю это недоразумение на уровне плеч. Пряди падают мне под ноги черными змеями, и я четко чувствую, как легко становится моей голове. Оказывается, так просто получить удовольствие от вещей, которые когда-то казались совершенно нормальными.
Выданной мне формой можно обернуться два или три раза, но вряд ли кого-то это волнует. Я тону в одежде и мне приходится закатать рукава и штанины. Зато теперь не так заметна вытянутая ткань на локтях и коленях. Последняя дырка на ремне тоже не по моей талии, кожаное изделие некрепко повисает на опоре из моих тазовых костей, но хотя бы не дает нижней части формы упасть вниз. Одежду явно носил до меня не один челок, но это все равно было куда лучше моей тюремной робы. Ботинки тоже велики и моей стопе весьма некомфортно. Покинув душевую, осматриваю толпу и прекрасно понимаю, что не только мне новое одеяние не по размеру. Ищу я, правда, совсем не это. В моих руках зажата черная ткань, такую же нахожу у нескольких мужчин неподалеку. Следую их примеру и одной рукой, неловко изогнувшись, повязываю ее на плечо. Подобно траурной ленте, служившей панихидой по усопшему. Может, темное сравнение не так уж и далеко от истины.
Потом толпу делят на две группы и я, оказавшись в половине с большей численностью людей, послушно двигаюсь в сторону одного из замковых выходов. Не знаю, позволяю ли себе слабость быть ведомой или ищу в этом собственное спасение. Впору бы копаться в собственной затуманенной голове, но я отбрасываю все мысли, когда нас вводят в солдатскую столовую. Мой нос заполняет запах овощного бульона, и я буквально истекаю слюной над своей тарелкой, пока ищу где присесть. Увесистая ложка дрожит в моей руке, но я ни капли не проливаю мимо. Мне кажется или я никогда так вкусно не ела? Вылизав тарелку, решаюсь отправиться к мрачной поварихе, но выпросить добавки у меня, к большому сожалению, не выходит. Порция супа, слишком быстро брошенная в желудок, спустя пару минут ощущается камнем внутри организма. Живот шумит и начинает неприятно болеть. Сетую на свою нетерпеливость, пока вытекаю на улицу следом за другими.
– Девятая казарма, – хмыкает очередной солдат, смотря на черную ткань, как только длинная очередь доходит до меня. Он же дает мне в руки легкое колючее одеяло и полупустую подушку с торчащими отовсюду мелкими перьями. На призамковой территории, в значительном отдалении от величественного здания был возведен настоящий полевой лагерь, состоящий из нескольких вертикально ориентированных шатров с овальным основанием разных размеров и площадок для тренировок. Все для сбора армии в это военное время. Туплю взор, пытаясь понять, куда именно мне нужно идти и, зацепившись взглядом за мужчину с черной тканью на плече, двигаюсь следом. Нужный тент оказался на отшибе лагеря, идти до него приходится долго, и это, кажется, окончательно выбивает меня из сил. Запинаюсь об собственные ноги и неловко ловлю равновесие, заходя внутрь.
Центральные шесты, служащие опорой, основанием вкопаны в землю и укреплены растяжками из канатов. Растяжки расположены внутри шатра, что наталкивает на мысль – здесь следует смотреть под ноги. Этот тент чуть меньше, чем остальные, но все же вмещает в себя около десяти, нет, все-таки восьми спальных мест. Двухъярусные деревянные кровати, первый этаж которых расположен в десяти сантиметрах от земли, плотно придвинуты друг к другу торцами. По две конструкции с каждой стороны. Внутри пятеро людей и все мужчины. Видимо, женщин, которых я видела в компании своей группы, отправили в ряды обычной армии, а здесь, по меркам правительства, были только особо опасные преступники.
Вижу свободную койку на втором ярусе левой дальней конструкции. Прохожу вперед по узкому пространству и закидываю наверх одеяло с подушкой, будто избавляясь от тяжелого мешка. На нижней кровати никого нет, мужчины почему-то сгруппировались ближе к выходу. Ни громких голосов, ни шепота. Замешательство, усталость, облегчение. Можно было задохнуться от запаха этих чувств, если бы не маячивший, будто на втором плане, мерзкий и липкий страх. Чтобы не замечать его, все думают о чем-то своем, выполняя бесполезные действия, вроде взбивания подушки или проверки мягкости матраса. Я тоже трогаю свой, продолжая стоять на ногах – тонкий, можно сказать, бесполезный, зато весьма чистый, в сравнении с соломой.
– Ты что, отказалась ублажить охранника, и он, вместо роли чьей-нибудь подстилки, решил отправить тебя сюда?
Слова, звучащие за моей спиной, вязнут в сознании, как в черном болоте. В звонком мужском голосе, скорее, веселость, а не издевка, но я все-равно чувствую, как приподнимаются мои плечи, превращаются в дерево остатки мышц. Разворачиваюсь в поисках источника звука и вижу на койке напротив вальяжно развалившегося высокого паренька. Он лежал на боку и беспечно подпирал голову кулаком, оглядывая меня с ног до головы. Впервые за день мне не приходится заставлять себя разглядывать чужое лицо – оно будто самостоятельно рисуется в моем сознании. Он выглядит слишком хорошо для заключенного человека, но мне думается, что он мог попасть за решетку совсем недавно. Под одеждой угадывается мышечный корсет, он даже в этой позе кажется мне подтянутым. Лицо круглое, но не расплывшееся, прямой нос, рыжая щетина чуть добавляет ему возраста, в то время, как веселые голубые глаза выдают его молодость. Волосы у него коротко стриженные и тоже рыжие. Он будто слишком ладный для настоящей реальности, и эта мысль затыкает мне рот. Я ничего не говорю в ответ, чувствуя, как здесь жарко. Понятно, почему все предпочли быть ближе к выходу – в дальней части палатки не хватает воздуха.
Задираю рукава до локтей, пытаясь хоть немного облегчить свое состояние, оголяются мои запястья, открывая чужому взору не только волдыри и потертости, но и черные полосы, будто выжженные раскаленным железом. Отметины, оставленный камнем маклодом, из которого были сделаны мои оковы. Древнейший артефакт, блокирующий любые магические способности. Остались четкие шрамы в виде браслета, потому что я провела в кандалах слишком много времени. За этот долгий период камень выжег мою способность, будто выкинул меня из магического поля. Парень удивленно свистит, рассматривая необычные шрамы и разворачивается на другой бок, словно теряя интерес к моей персоне.
Я чувствую укол грусти, потирая большими пальцами подушечки средних и указательных, потому что не получаю мелкого разряда тока. Лишь холод и пустота. Нет больше внешней мощи, из которой можно пополнять собственные силы. Магия превратилась в сладкое воспоминание, кажущимся далеким и даже несуществующим, как и все остальное, что когда-то было в моей жизни.