Глава 1.
Тридцать первое декабря
Ведьма.
Так называли меня в детстве. Ухмылялись, шептались за спиной, оборачивались, когда я проходила мимо. Иногда — просто смеялись. Иногда — бросали камни.
И знаете… это даже не самое худшее, что мне приходилось слышать за свои семнадцать, почти восемнадцать лет.
Сегодня — тридцать первое декабря.
Казалось бы, день, наполненный светом, гирляндами, ожиданием чуда. Люди бегают с подарками, обнимаются, пьют шампанское, загадывают желания под бой курантов.
А я?
А я снова просыпаюсь в темноте, в чужой комнате, с головной болью, которая рвёт череп изнутри, и привкусом чего-то кислого на языке. Меня трясёт. Мир кружится. Тело ломит. Я даже не уверена, настоящая ли я или это очередной глюк.
Сегодня — ровно год, как я потеряла своих родителей.
Год, как сгорела моя жизнь.
Чудовищная смерть двух самых светлых людей, которые когда-либо касались моего существования.
Я не знаю, почему осталась жива.
Иногда мне кажется, это наказание.
После них — ничего не осталось. Только пустота. Она поселилась во мне, как болезнь. Питается мной. Ужасная, режущая, бессмысленная боль — как ржавый нож в сердце, который никто не вынимает.
Каждый раз, каждый чертов раз, когда я вспоминаю почему и как они умерли — я будто снова проваливаюсь в ледяную воду. И не могу всплыть.
---
Я стою на крыльце какого-то чужого дома. Огромная новогодняя вечеринка у придурка, чьё имя я даже не помню. Меня знобит. Тошнит. Голова гудит.
Накуренная. Обдолбанная каким-то дешёвым дерьмом, которое подсунул мне местный дилер.
Смешала с алкоголем.
Умно, правда?
Я вышла на улицу подышать. Мне было плохо. Очень. Ноги ватные, как будто подломятся в любую секунду. До дома — пятнадцать минут. Раньше прошлась бы, даже с радостью. Но сейчас… сейчас я едва стою. Кажется, если сделаю хоть один шаг, упаду лицом в снег и там останусь.
Я достаю телефон. Экран расплывается, пальцы дрожат. Я не чувствую их. Едва-едва попадаю в цифры. Ужасно. Я ведь даже сохранила номер дяди Мэйсона в контактах, но мозг отключился. Звоню.
— Дядя Мэйсон… ты не мог бы?.. ээм... — голос дрожит, в горле ком. Тошнота подступает. Я чувствую, как желудок вот-вот вывернется наизнанку.
— Что такое, солнце? — радостно говорит он. Его голос — как старая плёнка. Тёплая, немного поцарапанная. За ним я слышу смех… мамы? Папы? Или это глюки?
Я выдыхаю, срываюсь на шёпот:
— Можешь забрать меня?.. мне просто… плохо…
Меня рвёт прямо посреди улицы. На асфальт. Я не стесняюсь. Мне плевать.
— Да уж, — вздыхает дядя, — я скоро подъеду.
---
Я падаю в снег. Лежу, раскинув руки, будто рисую снежного ангела. Не могу больше стоять. Пусть так. Мне даже нравится. Снег мягкий. Небо тёмное. Звёзды будто смеются надо мной.
Где-то внутри хочется заплакать. Но слёзы закончились давно. Ещё в ту ночь, в ту воду. Там, где моя душа утонула вместе с их телами.
Я слышу машину. Но… это не машина дяди.
Это машина родителей.
Холод сковывает грудную клетку. Паника ползёт по спине. Нет. Пожалуйста, нет. Я не готова. Я… я не хочу слышать лекции. Не сейчас. Не в таком состоянии.
Отец выходит. Берёт меня на руки. Я вялая, как тряпичная кукла. Не сопротивляюсь. Пусть несёт.
— Она под наркотиками?! — голос мамы режет, как нож. Я пытаюсь закатить глаза, но чувствую, как они будто выпрыгивают из орбит.
— Я уже не знаю, что делать с её зависимостью! — она кричит, а я вижу в окне… единорогов. Они скачут по стеклу. Я улыбаюсь. Мне смешно. Я улыбаюсь, будто это шутка. Но это не шутка.
— Езжай в госпиталь, — продолжает мама. — Пусть сдаёт анализы. И если нужно — в лечебницу. Я больше не могу.
Моё сердце останавливается.
Лечебница?..
Она серьёзно?
Моя мать, моя мать готова отдать меня в клинику?
Я не могу пошевелиться. Не могу сказать ни слова. Я… будто во сне. В кошмаре.
Следующее — крик. Паника.
Резкий удар.
И взрыв.
Звук, будто мир раскололся. Всё поглощает темнота. Я не понимаю, что происходит. Я всё ещё вижу единорогов. Они теперь плывут. Сквозь воду. Сквозь стекло. Сквозь меня.
Мы под водой. Я осознаю это слишком поздно. Грудная клетка сжимается. Я начинаю задыхаться.
Пытаюсь сесть. Рывком дёргаю дверь. Заклинило. Бью в стекло. Нет. Бесполезно.
Мозг пульсирует в панике.
И тогда я вижу их.
Маму. Папу.
Перед ними — кровь. Вода окрашивается в тёмно-красный. Медленно. Жутко красиво.
Я хочу закричать.
А потом — пустота.
Свет.
Флешбеки. Счастье. Детство. Снеговики. Мамины руки. Грёбаная ёлка.
И всё.
Тьма.
---
Психотерапевт сказал, что мой мозг выбросил те минуты.
Защитный механизм.
Чтобы не сойти с ума.
Но я хочу вспомнить. Я должна.
Почему я выжила? Почему я?
Почему они умерли, а не я?
Каждый день я задаю себе этот вопрос.
Каждый день я смотрю на своё отражение и думаю — если бы я тогда не сбежала…
Если бы не выпила.
Если бы не накурилась.
Если бы...
Возможно, мы бы сейчас сидели у ёлки.
Смеялись. Пили какао. Обнимались.
Но вместо этого — я сижу на крыше, с дневником в руках. Холод пробирается под одежду. Мне всё равно.
А внизу дядя Мэйсон пьёт виски.
Он не прикасался к алкоголю с тех пор, как стал моим опекуном. Обещал. Себе, мне, им.
Но сегодня — другое.
Сегодня — дата смерти его младшей сестры.
Я не виню его.
Он человек. Он имеет право сломаться. Пусть. Если это помогает.
Он не говорит со мной о ней. Но я вижу. Вижу, как он смотрит на старые фотографии. Как его плечи дрожат, когда он думает, что я сплю.
И сегодня — триста шестьдесят пятый день, как я задумываюсь о своей смерти.
Может, если бы меня не было, всё было бы иначе.
Может, они бы жили.
И я всё ещё не уверена…
Живу ли я сейчас — или просто существую, как тень, как призрак.
Та самая ведьма из детства.