Глава 2.
Я занимаюсь «ничего-не-деланием».
Сижу на кухне, пью чуть тёплый кофе из любимой кружки с отколотым краем. Ногти грею о фарфор. В окно стучится снег — тихо, будто не хочет мешать. Он падает лениво, устало, как будто и он — такой же уставший от этого года, как и я.
Накинула серый свитер. Не потому что холодно — скорее потому что в нём я чувствую себя хоть немного защищённой. Словно этот свитер — мой щит от мира, от мыслей, от себя самой. Прячу в нём руки, утыкаюсь носом в рукав. Словно ребёнок.
За стеной — дядя Мэйсон. Его голос срывается на крик. Он снова ругается по телефону. Мат в воздухе звенит, как стёкла.
Видимо, что-то связанное с работой. С того самого дня — дня аварии — он всё чаще погружается в дела, в цифры, в бизнес.
Я понятия не имею, чем именно он занимается. Знаю только, что зарабатывает достаточно, чтобы не считать сдачи в магазине.
Он как-то сказал, что у него нет детей, и он оставит бизнес мне.
Словно я — наследница какой-то империи.
Смешно.
Я бы и не училась вовсе. И не потому, что считаю это бесполезным. Просто... нет в этом смысла. У меня нет цели, нет мечты, нет большого дружеского круга, с которым можно терять рассудок на летних фестивалях или валяться в парках до рассвета.
У меня есть только Джессика.
Моя единственная подруга.
И даже она — скоро станет прошлым.
Завтра — переезд.
---
Дядя сказал, что не может больше жить в этом городе.
И я не могу.
Этот город — сплошной мемориал. Каждая улица, каждый фонарь, каждое дерево, на котором мы в детстве вешали гирлянды с папой. Всё говорит о них. Везде их тени. Я не могу здесь дышать. Воздух слишком... знакомый.
Мы едем в Рэйвеншейд.
Дядя описал его как небольшой и почти никому не известный городок. Почти что затерянный. Он сказал:
— Там никто не будет знать твоего прошлого.
Меня это испугало.
И одновременно — вселило надежду.
Я никогда не видела ничего, кроме Техаса. Ни тебе морей, ни гор, ни улиц, где не пахнет моими воспоминаниями. Я даже соседние города знаю только по названиям на дорожных указателях.
А завтра — я покину свой первый, последний и единственный дом.
Сон не приходит. Даже кофе тут ни при чём. Внутри — какая-то дрожь. Вроде бы адреналин. А может, просто страх.
---
Дом мы собирались продать. Я даже слышала, как дядя разговаривал с агентом по недвижимости.
Я плакала. Просила. Умоляла.
— Пожалуйста. Не делай этого.
Потому что этот дом — это всё, что у меня осталось.
Он полон голосов, запахов, теней.
Вот тут мы пекли с мамой пирог.
Вот там папа забивал гвозди, строя полку, которая так и осталась неровной.
Он оставил его.
Ради меня.
---
Я узнала, что он давно уже инвестирует в некую компанию в Рэйвеншейде. Готовил почву, чтобы, когда мы приедем, он мог держаться на плаву. Уже скоро он собирается выкупить долю и стать совладельцем.
Он не говорит, но я вижу — он старается. Ради меня.
Иногда он даже улыбается, если думает, что я не смотрю.
---
Сегодня я решила выкинуть свои дневники.
Все.
Каждую тетрадь, каждую страницу, где была я старая — с разбитым сердцем, сломанным взглядом и этой бесконечной тьмой внутри.
Если уж начинается новая жизнь — пусть и дневник будет новым.
---
Но легче не становится.
Эмоции внутри — как ураган, в котором горят все чувства сразу.
Боль. Страх. Вина. Тоска. Одиночество. Надежда.
Я не умею с ними справляться.
Иногда мне кажется, будто я нахожусь на глубине, где давление давит так сильно, что сердце готово лопнуть, как стеклянный шар.
Я молодая.
Слишком молодая для этого груза.
Иногда я смотрю на себя в зеркало и вижу… не себя.
Просто человека, который пережил слишком много.
И вот я думаю: у всех нас есть три пути, когда умирают родители.
Первый — жить так, будто ничего не произошло.
Притворяться, что всё в порядке.
Но я не смогу.
Я не забуду. Это будет жить во мне до конца. До самой могилы. А может — и дальше.
Второй — уйти.
Прекратить всё. Сбежать навсегда.
Иногда мне кажется, что я этого хочу. Но я не смогу. Я — трус. Я не смогу покончить с собой, даже если захочу. Потому что где-то в глубине — я всё ещё надеюсь. На что-то. Не знаю, на что.
И третий путь — научиться жить с этой болью.
Принять её. Сделать частью себя.
Словно рану, которая никогда не заживает, но с которой можно научиться ходить. Дышать. Жить.
Не ради себя, а ради них.
Ведь, если бы они были живы — они бы хотели, чтобы я жила.
---
Я всё ещё ребёнок.
Со взрослой болью.
Завтра мы уедем.
И, возможно, начнётся что-то новое.
Но я не уверена, готова ли я к новой жизни, если старая всё ещё сидит в каждой моей клетке.