Паутина Света и Тьмы

от лица Давины Клэр.

Слизеринский подземный зал был залит мягким изумрудным светом, отбрасываемым волшебными фонарями, скрытыми под стеклянным потолком, за которым лениво покачивались водоросли Чёрного озера. Тихий плеск воды и еле слышный шум рыб, проплывающих мимо, создавали ощущение изолированного мира — идеального укрытия от остального Хогвартса.

Я сидела на диване у камина, одной рукой водя по краю бокала с масломёдом, другой — перебирая страницы старой книги по артефактам чёрной магии. Не потому, что собиралась что-то использовать — я просто любила знать. Знание — это сила. Особенно здесь, где даже дружба — это валюта, которую рано или поздно кто-то попытается у тебя украсть.

Теодор Нотт сидел чуть поодаль, рассеянно листая "Пророка", хотя я знала, что он слушает всё, что я говорю — даже если делает вид, что не слушает. Он был таким всегда. Тихий, отстранённый. Но не со мной.

— Смотри, — сказала я, перевернув книгу, чтобы показать ему изображение древнего кольца, вплетённого в змеиный узор. — Оно было частью реликвий рода Моррель, ещё до основания Хогвартса. Предположительно усиливало волю владельца, но со временем… начинало разрушать разум. Интересно, не правда ли?

Он приподнял бровь, отложив газету, и усмехнулся уголком губ.

— Тебе явно стоит подружиться с библиотекарем. Или с призраком Ровены. — Он посмотрел на меня с той полунасмешливой мягкостью, которую позволял себе только в моём присутствии. — Ты читаешь такое перед сном?

— Я с этим просыпаюсь, Тео. — Я улыбнулась, но без теплоты. Я редко позволяла себе тепло. Даже с ним. — К тому же, это полезнее, чем слушать, как гриффиндорцы носятся по коридорам, спасая кого-то от кого-то в три часа ночи.

Он хмыкнул. И вернулся к газете. Типичный Тео. Бесконечно спокойный, если только его кто-то не выводил из равновесия. А таких людей было немного. Я, пожалуй, единственная, кто умел слегка нарушить его вечное внутреннее равновесие. Иногда — намеренно.

— Кстати, — сказала я с лёгкой ленцой, вытягивая ноги, — Маттео вернулся вчера ночью. Видела его только мельком. Он выглядел... задумчивым.

Тео не ответил сразу. Я знала, что он не любит говорить о Маттео. Их отношения были... сложными. Они дружили, без сомнения. Но между ними постоянно витала какая-то тень. Возможно, это и было проклятие слизеринской близости: ты никогда не знал, кто кого сдаст первым.

— Он был в Лондоне, — ответил наконец Тео, не глядя на меня. — По семейным делам.

Я кивнула. Семья Риддлов была такой же загадкой, как и сам Маттео. Он редко рассказывал о себе. Больше слушал. Больше наблюдал. Когда он появлялся — люди замолкали, хотя сами не понимали почему.

Мне нравилось это. Власть без приказов. Контроль без слов.

Маттео был особенным. Но не тем, в кого я могла бы влюбиться. Скорее, тем, с кем стоило держаться рядом. Хотя бы потому, что он редко подпускал кого-то по-настоящему близко. И тем более — не просто так.

Двери зала скрипнули, и в помещение вошла Иззабель Эллингтон — с идеально уложенными тёмными волосами, надменно изогнутыми бровями и видом, будто она только что обошла всех в очередной внутренней гонке на превосходство.

— Вы как два старых призрака, — бросила она, опускаясь в кресло напротив. — Вечно сидите тут, в своей изумрудной пещере, как будто остальной мир — это просто фон.

— А разве это не так? — Я наклонила голову. — Фон можно отключить. Или перекрасить.

Иззабель усмехнулась, сдвинув перчатку, будто готовилась к дуэли.

— В любом случае, завтра — первая тренировка сборной. Я в нападении. Ты?

— Снова стратег, — ответила я. — Я не люблю метлы. Люблю шахматную доску. И когда фигуры — живые.

Тео отложил газету, наконец заинтересованный разговором.

— А ты, Иззабель, всё ещё гоняешься за снитчем, или уже за вниманием Розье?

Иззабель закатила глаза.

— Если бы я гонялась за вниманием мальчиков, я бы сидела сейчас в гостиной Хаффлпаффа, обсуждая ароматы амортенции. Мне нравится полёт. И победа.

— Победа — это иллюзия, — тихо заметил Тео. — Настоящее искусство — в том, чтобы не проиграть.

Я ухмыльнулась, улавливая скрытый укол. Тео любил парадоксы. Особенно когда ими можно было незаметно ткнуть собеседника в мягкое место.

Мы продолжили болтать — лениво, с ноткой высокомерия и игрой поддразниваний, в которой прятались и симпатия, и напряжение. Стиль слизеринской дружбы. Сдержанная, избирательная, остроумная — с ядом, тщательно дозированным в каждой фразе.

Но даже в этом привычном ритме что-то изменилось.

Это было ощущение. Как дрожь в воде, прежде чем камень достигнет дна. Я почувствовала, как воздух стал плотнее, как будто в замке что-то сдвинулось. Я всегда чувствовала перемены раньше, чем они становились очевидны. Это было моим даром.

— Ты тоже это чувствуешь? — вдруг спросила я у Тео. Он поднял на меня глаза. Холодные, внимательные. И слегка настороженные.

— Что именно?

— Что-то приближается. Что-то... нестабильное.

Иззабель фыркнула.

— Мерлин, Клэр, ты опять за своё? Может, ты просто не выспалась?

Я её проигнорировала. Потому что знала: скоро что-то произойдёт.

***

На завтрак я иду с Иззи. Она догоняет меня у выхода из подземелий, поправляя на ходу идеально уложенные волосы и ругая кого-то, кого, судя по её интонации, скоро постигнет судьба заплесневелого сыра в тёмном шкафу.

— Я опаздываю на трансфигурацию, потому что Мэри решила, что идеально — это не когда ты расчёсываешь волосы, а когда каждую прядь гладит домовой эльф вручную, — выпаливает она, всё ещё в движении.

— А ты не можешь, как все нормальные люди, просто причесаться заклинанием?

— Я могу. Но я хочу выглядеть не как все нормальные люди.

Я смеюсь.

— Ты звучишь как Элисон.

— Оскорбление принято, — бурчит она. — Она вчера весь вечер хвасталась новым браслетом с чарой замедления времени. Как будто ей это надо. Она и так живёт с ощущением, что весь мир должен подождать, пока она закончит говорить.

— А ты? — спрашиваю.

— Я? Я хочу, чтобы мир слушал с первого слова.

Нахальство Иззабель — не бравада. Это её щит, украшение, вторая кожа. Она громкая, блестящая, дерзкая — и дико преданная. Мы с ней часто бываем откровенными, хоть и не раскрывая всех деталей, но каждый знает, что другой — рядом, если нужно.

Мы заходим в Большой зал. За длинным слизеринским столом уже сидит Маттео. Спокойный, как всегда. Волосы чуть растрёпаны, пальцы машинально крутят вилку, взгляд скользит по залу.

Он встречается со мной взглядом и кивает. Без улыбки. Но я знаю — это приветствие.

— Ну, здравствуй, мрак утренний, — язвит Иззабель, усаживаясь напротив.

Маттео не отвечает. Он обычно много говорит, но только не с утра. Особенно если не выспался.

Между нашей компанией давно установился особый баланс. Если Тео — тень, тихая и вездесущая, то Мэрианна — стальной клинок, всегда прямолинейная, готовая в любой момент разрезать чужие доводы в споре. Иззабель — вспышка: яркая, шумная, иногда непредсказуемая, но именно она умеет зажечь разговор или превратить скучный вечер в хаос, от которого потом ещё долго вспоминают смешные детали.

Маттео — нечто срединное. Он знает, когда замолчать, чтобы все начали говорить, и знает, что сказать, чтобы все замолчали. Он словно держит в руках невидимые нити, связывающие нас между собой, и редко позволяет им запутаться.

Элисон — это зеркало, но не холодное, а цепкое. Она не вмешивается без нужды, но стоит ей произнести реплику — и все понимают, что она подметила то, что другие пытались спрятать. С ней сложно спорить, потому что она слишком хорошо видит суть.

А я — та, кто соединяет нас, подстраиваясь под каждого, чтобы нити между нами не рвались.

Может, именно поэтому мы держимся вместе: каждый из нас — часть этой шахматной доски, и без одной фигуры вся партия перестала бы иметь смысл.

— Сегодня зелья с Гриффиндором, — сообщаю я. — Если кто-то решит поджарить себе брови, я надеюсь, это будет Арвин Лейстрендж.

— Не повезло парню, — замечает Маттео. — Только потому что он однажды пролил на тебя сок?

— Он пролил на меня тыквенный сок в конце прошлого года, — уточняю. — На белую рубашку. Он должен страдать.

Иззабель хмыкает.

— Ты злопамятная. Мне это нравится.

Мы завтракаем, разговаривая ни о чём, как будто этот день не отличается от любого другого. И действительно — он не отличается. Но в этом и есть прелесть. Предсказуемость может быть роскошью, если ты умеешь ею наслаждаться.