Шоубойз

>>>   Почти шестнадцать лет спустя.

>>>   31 марта.

- Надо же, сакура расцвела! – задумчиво проговорила Анэко Куроки, чуть отодвинув в сторону ажурную занавеску и выглянув в окно.

В ухоженном саду золотилось весеннее утро, наполненное мерцанием росы в молодой траве и игрой теплого ветра в ветвях цветущей вишни. На слепяще-синем полотне неба не было ни одного облачка, виднелись лишь темные кляксы беспокойных птиц, кружащих над морским побережьем. Охваченная поэтическим чувством, пожилая женщина замерла, наслаждаясь мгновением – но умиротворенное созерцание потревожил резкий мужской голос:

- Уже семь утра! Почему он так долго?

Эти слова её супруг – Кисё Куроки – произнес, обращаясь к самому себе. Он перестал мерить гостиную широкими шагами и тяжело опустился на диван, одновременно прикусывая крепкую сигарету и щелкая зажигалкой. Госпожа Анэко оглянулась на мужа, с грустью отмечая, что его лицо, испещренное старческими морщинами, хотя и носит по-прежнему маску невозмутимого самурайского хладнокровия, однако выглядит сейчас смертельно усталым. За причиной этой усталости можно было далеко не ходить, это был их воспитанник, родной внук.

- Ничего страшного, дорогой! – госпожа Анэко поспешила к нему и устроилась рядом с его плечом, выказывая тем самым своё сердечное соучастие. – Химмэ так ждал этого дня! Он, конечно, ни за что не опоздает!

Она хотела поддержать мужа, однако её слова еще больше расстроили того – нахмурившись, он угрюмо покачал головой, и процедил сквозь зубы:

- Да, я не сомневаюсь, что ждал! Он ведь мечтал как можно скорее сбежать из этого дома!

Госпожа Анэко опустила взгляд, не решаясь сказать еще что-либо. Муж был для неё всем – и небом и землей, со дня их свадьбы прошло сорок лет, но за это время она ни на миг не усомнилась в его авторитете. Впрочем, несмотря на это, госпожа Анэко никогда не винила дочь за её «американский» роман, ставшего причиной появления в их семье Химмэля. Молодость – есть молодость, а влюбленная женщина, если захочет – и сквозь скалу пройдет. Кисё же был человеком твердых принципов, воспитанным в духе традиционных ценностей, он смотрел на мир не видя полутонов, для него существовало только «хорошо» или «плохо». Обожая Кёко - их единственную дочь – и не умея выказывать свою любовь лаской и терпимостью, Кисё положил свою жизнь на её алтарь воспитания. Мечтая вырастить из дочери настоящую леди, он муштровал Кёко, обучая ту правилам этикета, фанатично следил за ее школьными успехами, контролировал всё свободное время девочки – заполняя его различными учебными курсами и творческими кружками. И к выпуску старшей школы  Кёко расцвела – умная, красивая, увлекающаяся живописью и игрой на фортепьяно, она была подобна прекрасному благоухающему цветку. Поклонники ходили за неё толпами, засыпая девушку признаниями в любви и предложениями руки и сердца...

Больше всего на свете Кисё боялся, что дочь свяжет свою судьбу с дурным человеком, который без зазрения совести сломает ей жизнь. Поэтому, как только Кёко закончила школу, отец поспешил подыскать ей хорошего жениха – его выбор пал на Томео Нацуки, отпрыска уважаемой токийской семьи. Этот молодой человек заканчивал третий курс университета, был покладист характером и обходителен, к тому же дядя оставил ему в наследство свой бизнес – торговую лавку на Горден-гай. Томео как раз искал себе невесту, собираясь жениться сразу после окончания университета – посему брачные переговоры между семьями Куроки и Нацуки были недолгими. Главы семей решили поженить пару сразу после того, как Томео получит диплом.

Когда Кисё сообщил Кёко о том, что судьба её решена, случилось неожиданное – дочь впервые возразила отцу. Она не стала отвергать кандидатуры Томео, однако заявила, что хочет прежде всего получить высшее образование, и не где-нибудь, а в Америке. Это стало неприятным сюрпризом, и первоначально Кисё отказался исполнять сей каприз, но, после того как Томео Нацуки согласился подождать четыре года, он все же уступил Кёко. Дочь упорхнула из страны, успешно поступила в университет на восточном побережье США, и, казалось, что у неё все складывается благополучно. Но спустя полгода Кёко пропала – об этом чете Куроки сообщило руководство университета. Полицейские поиски не дали результатов – дочь словно бы провалилась сквозь землю, и почти десять месяцев Анэко и Кисё не могли найти себе места, терзаясь мыслями о том, что же произошло с Кёко. Конец горькой неизвестности положило письмо дочери, в котором она, со стыдом и, одновременно, радостью, сообщала о рождении ребенка. Кёко признавалась в письме, что в Америке она встретила мужчину своей мечты – талантливого начинающего музыканта, с которым и сбежала сразу, как только поняла, что беременна.

Кисё Куроки, ознакомившись с содержанием письма, ни жестом, ни словом не выдал своих эмоций. Он связался с семейством Нацуки и сообщил им о новостях, прибавив, что собирается во что бы то ни стало вернуть дочь. К всеобщему удивлению, Томео вызвался ехать с ним – хотя все ожидали, что он разорвет помолвку. Отец и жених уехали в Америку и вернулись уже вместе с Кёко...

Госпожа Анэко ужаснулась, увидев свою блудную дочь: ведь в Америку уезжала веселая и пышущая здоровьем девушка, а возвратилась угрюмая и измученная сомнамбула, трясущимися руками прижимающая к себе младенца. Вернувшись на родину, Кёко уже никогда не стала такой, какой была прежде – какая-то часть её души сгинула где-то там, в гниющих трущобах и притонах. Она не рассказывала матери о том, что ей довелось пережить за месяцы скитаний по чужой стране и о своих чувствах теперь – но госпожа Анэко и сама все видела: дочь по-прежнему любит предавшего ее мужчину и каким-то невозможным образом надеется на воссоединение с ним. Это чудо, конечно, не произошло. Кисё постарался как можно скорее выдать Кёко замуж, и, сразу после венчания Кёко и Томео, забрал и увез Химмэля. Чета Куроки уехала из Токио в префектуру Ямагути, откуда была родом госпожа Анэко, и поселилась в фамильном особняке на тихой улочке Симоносеки.

Первые два года Кисё не дозволял Кёко приезжать к ним, чтобы увидеть сына. Он полагал, что для закрепления семейных отношений молодоженам необходимо завести собственных детей – и, если дочь будет навещать Химмэля, это только помешает ей принять свою новую судьбу. Только после того, как Кёко родила близнецов, двух очаровательных девчушек – Рури и Сакуру, он смягчился и разрешил семейные встречи по главным праздникам. В такие дни семья Нацуки приезжала погостить к дедушке и бабушке, и Кёко могла под присмотром родных пообщаться с Химмэлем.

Кисё Куроки приложил много усилий, для того, что удержать свою дочь от опрометчивых поступков и принудить её понять, в чем действительно заключается ее счастье. Он, держа собственного внука заложником, добился от дочери послушания. Однако прошли годы, и Анэко и Кисё стало ясно, что под боком у них находится другая бомба с часовым механизмом – Химмэль...

У подъездной дорожки особняка послышался нарастающий шум, и погрузившие было в раздумья пожилые супруги встрепенулись – открыв входную дверь, они вышли на крыльцо. Шумом оказалась шквально рвущаяся из динамиков автомагнитолы рок-музыка, наполненная скрежетом и ревом, от которой, как казалось, старенький автомобиль с облупившейся краской на кузове ходил ходуном. Из автомобиля, на ходу выплевывая окурок, выскочил стройный юноша в узких джинсах и черной обтягивающей майке. Его уши были проколоты множество раз, пирсинг так же лукаво поблескивал в носу и под пухлой нижней губой, а длинные волосы юноши, осветленные до оттенка девственного снега и старательно залитые лаком, торчали во все стороны, словно на голову он себе одел веник. Серые же глаза его –такие же непроницаемые, как грозовые тучи - были размалеваны черными тенями так, словно он был вульгарной уличной девкой.

- Химмэ-тян, ну наконец-то! – укоряющее воскликнула госпожа Анэко, увидев внука.

Юноша в ответ нагло усмехнулся и, постучав по крыше автомобиля, прокричал:

- Эй, дебил, выруби музон! – когда грохот смолк, он, не меняя развязного тона, прибавил: - Что за суета? Я же сказал, что приеду вовремя – я и приехал! Что, дедуля уже кипятком писает, да?

Лицо господина Куроки пожелтело от гнева, однако он ничего не ответил на эту оскорбительную реплику. Окаменев, он наблюдал за тем, как внук прощается с тремя парнями, появившимися из недр автомобиля. Все они так же, как и Химмэль, смотрелись экзотическими попугаями – броско одетые и вызывающе причесанные.

- Ты не забывай старых друзей! – говорили они громко, и от них по воздуху расходились алкогольные пары. – Когда приедешь в Токио – обязательно спишись с нами. Как жаль, что нам придется заканчивать старшую школу в этом захолустье Симоносеки! Как же тебе повезло, чувак! Ведь это Токио!... Когда мы закончим учебу, то тоже переедем жить туда!...

Химмэль обнялся с каждым из парней, а с последним – бросив короткий и дерзкий взгляд на деда – поцеловался так крепко, словно был влюблен в него без памяти. Кисё Куроки, несмотря на то, что видел тот нечто подобное не впервые, передернуло от этого зрелища – и он, круто развернувшись, ушел в дом. Госпожа Анэко тяжко вздохнула – внук даже перед отъездом из дома, где прожил пятнадцать лет своей жизни, не может угомониться и валяет дурака!

- Химмэ-тян! Хватит уже, – произнесла она миролюбиво. – Давай собираться, иначе не успеем на вокзал.

Химмэль забрал из автомобильного салона свою гитару, упакованную в матерчатый чехол, и, махнув друзьям рукой на прощание, поднялся на крыльцо. Год назад он и эти трое парней организовали музыкальную группу и начали выступать в одном из городских ночных клубов, и сегодня ночью Химмэль уехал с друзьями в последний раз – чтобы развлечься на прощание. А пока он распевал где-то песни и кутил, игнорируя звонки на свой мобильный телефон, его опекуны места себе не находили, опасаясь, что тот из-за своего легкомыслия опоздает на поезд.

- Прими скорее душ, я приготовила чистую одежду, - догоняя внука в гостиной, сказала госпожа Анэко.

- Я не пойду в душ, - последовал ответ. – Времени нет, да мне и так хорошо.

Господин Куроки, вновь нервно прикуривающий сигарету, закашлялся, услышав такие слова. Это не ускользнуло от Химмэля, который, тут же, не преминул съязвить:

- Дедуля, кажется, боится того, что обо мне подумает моя токийская родня, увидев в подобном образе, - юноша выразительно оглядел себя снизу вверх, наслаждаясь раздражением деда. – Но, погодите-ка, дорогой дед, вы сами всегда утверждали, что я выродок, поэтому, полагаю, никто не удивится такому моему облику. Зачем пытаться кого-либо обмануть, если и так всем известно, что я за птица, а?

- И что, ты всю свою жизнь собираешься бравировать этим?! – рявкнул, не выдержав, господин Куроки.

- Пока это выводит из себя снобов вроде вас – да, - сказав это, Химмэль ушел на второй этаж, в свою комнату. Там у двери уже стояли две дорожные сумки, в которых были упакованы его вещи. Он взял снял со спинки стула свою потертую кожаную куртку, украшенную блестящими заклепками, и, прихватив сумки, вышел. Юноша не стал задерживаться в комнате и с грустью разглядывать обстановку, как это делают те, кто покидает родной дом навсегда – потому что он никогда не считал это место родным домом.

Внизу госпожа Анэко заставила его пройти на кухню и съесть на дорогу бутерброд. Пока Химмэль жевал кусок хлеба с паштетом и пил апельсиновый сок, дед погрузил его сумки в багажник машины, что стояла в гараже рядом с особняком, а бабушка накинула плащ и взяла перчатки. После этого опекуны и их внук в молчании погрузились в автомобиль и направились на вокзал.

—————

Последнее мартовское утро набирало силу – солнце, поднимаясь по небосклону, двигало громоздкие тени, падающие на дорогу от сверкающих стеклами небоскребов. У прибрежной зоны, где находился особняк, воздух был свеж и прозрачен, но по мере того, как они углублялись в городские джунгли, вокруг скапливалось все больше сухой пыли, беспокойно клубящейся над оживленными улицами. Госпожа Анэко, сидевшая в автомобиле рядом с мужем, изредка поглядывала на внука в зеркало заднего вида – тот нацепил на нос солнцезащитные очки и, откинувшись на сидении, лениво наблюдал за прохожими, что деловито семенили по тротуарам туда-сюда. Рядом лежала его гитара в чехле.

«А он ведь, не смотря ни на что, красив!» - мелькнула мысль с привкусом горечи в голове его бабушки. Даже Кисё Куроки не смог бы поспорить с этим утверждением, как бы ни презирал смешанную кровь, текущую в жилах внука и его манеры.

Чертами лица Химмэль напоминал их дочь – Кёко, однако серые глаза неизменно сообщали о том, что его отец – не японец; рисунком рта юноша так же не походил ни на кого из своих японских родных - губы у него были непристойно пухлыми. От матери он унаследовал редкую жемчужно-белую кожу, которая в минуты гнева и волнения никогда не заливалась желтизной, а лишь изысканно бледнела или покрывалась легким румянцем; загар не ложился на такую нежную кожу - после долгого пребывания на солнце она сгорала до волдырей. С рождения у Химмэля были темные волосы, однако по структуре своей они были более тонкими и не такими жесткими, как у коренных японцев. Эти волосы легко укладывались в любую прическу, без труда поддавались действию косметической химии – и, если прочим приходилось просиживать часами в парикмахерских, чтобы перекрасить свою шевелюру, то Химмэль делал это за полчаса в ванной. За последние два года он сильно изменил себя: сделал пирсинг, осветлил волосы – и даже брови, начал красить себе лицо, как заправской рок-певец!

Госпожа Анэко, как ни странно, понимала причину вызывающего поведения Химмэля – это была месть окружающим его взрослым вообще, и Кисё Куроки – в частности. С младых ногтей внук видел от деда только один метод воспитания: кнут, кнут и еще раз – кнут. Никаких пряников! Кисё полагал, что железный кулак – единственное, что помешает заговорить дурной крови - и, если ослабить хватку, в мальчишке тут же проснутся поганые отцовские гены. Но внук оказался тем еще кремнем – ломаться под напором деда ему не хотелось, и, чем старше он становился, тем более открыто выступал против авторитета Кисё Куроки. Химмэль прогуливал школу, нарочно хулиганил в общественных местах – чтобы получить привод в полицию, ошивался в различных злачных местах, но, по сравнению с тем, что он устроил на свое четырнадцатилетние, это были только «цветочки»...

И только получив «ягодки», дед наконец-то понял, что никогда не сможет контролировать внука. Столкнувшись с совсем не детской ненавистью, которая родилась и созрела за все эти годы в душе Химмэля, Кисё Куроки... впервые испугался. Испугался и отступил, признавая свое поражение: с того дня он больше не решался не только поднимать на внука руку, но и наказывать того за откровенное хамство в свой адрес.

Опекуны надеялись, что, получив желанное послабление и относительную свободу, Химмэль хоть немного успокоится и перестанет открыто бунтовать, но тот не собирался так легко забывать все свои обиды. Он, продолжая наплевательски относиться к учебе, занялся музыкой, зная, что его отец - которого дед люто ненавидел - тоже был начинающим музыкантом. Волосы он осветлил, потому что ему нравилось напоминать опекунам о том, что в нем течет «поганая кровь» - Химмэль подчеркивал в себе то, что многие годы чета Куроки усиленно игнорировала. Он стал пропадать в барах и клубах, где вместе со своими друзьями давал музыкальные выступления, а когда дед намекнул, что эти парни из бедных семей не компания Химмэлю – тот внезапно объявил, что встречается с ними для секса. Кисё, хоть и понимал, что слова мальчишки это, скорее всего, очередная провокация, однако не ужаснуться не смог. Приметив его реакцию, Химмэль закрепил результат: и, после того, как Кисё и Анэко несколько раз вызывали в школу из-за скандального поведения их внука – в школьных коридорах несносный мальчишка целовался то с одним старшеклассником, то с другим – деду стало плохо с сердцем.

К счастью, недомогание Кисё было временным, однако, стало ясно, что последние два года жизни под одной крышей с Химмэлем измотали его как два десятка лет. Вскоре внук должен был закончить среднюю школу, и не ясно было, что он планирует делать дальше: удариться в бега или поступать в школу высшей ступени?

Выход из затруднительной ситуации предложил Нацуки Томео, согласившийся пойти навстречу уговорам жены, все эти годы не оставлявшей надежды однажды вернуть себе сына. Томео решил забрать пасынка в столицу – где тот начнет работать в лавке отчима, и из своей зарплаты будет оплачивать учебу в старшей школе. Химмэль против такого поворота дел не возразил, более того, под конец учебного года* он не пропустил ни одного урока и постарался хорошо сдать экзамены. Это был хороший знак! Раз мальчик приложил усилия, рассуждала госпожа Анэко, значит, в глубине души ему хочется большего, нежели ежевечернее бренчание на гитаре в дешевых барах и портовых забегаловках.

На подъезде к железнодорожному вокзалу, они угодили в дорожную пробку, из-за чего задержались на двадцать минут. Когда они прибыли на вокзал, посадку на экспресс до Токио уже объявили. Когда чета Куроки и Химмэль спустились на платформу, то увидели у вагонов около дюжины молодых людей – юношей и девушек. Все они были без багажа и явно не собирались садиться на поезд, увидев Химмэля молодежь, радостно замахав ему руками, толпою кинулась навстречу:

- Вот он! А мы думали, что упустили вас из виду!

- Какая классная у тебя прическа! Ты что, только что с концерта?

- Нацуки-кун, а мы ждали тебя!

Эти юноши и девушки были его бывшими одноклассниками и школьными знакомыми. Хотя Химмэль не приглашал их на проводы, они, узнав о дате его отъезда, собрались здесь попрощаться с ним. Девушки расцеловали Химмэля, заставляя его принимать у них шоколад, который они принесли ему в подарок. Приятели дружески похлопали его по плечу, желая успехов в столице. Один из парней, оказавшийся в этой толпе, схватил Химмэля за руку выше локтя и выдохнул ему в лицо:

- Нацуки-кун! Не верю, что ты уезжаешь!

Химмэль смерил его холодным взглядом, не сразу узнав. Это был один из уже закончивших старшую школу учеников, которым он вскружил голову и подбил на поцелуи на глазах всей школы. Парень влюбился в него без памяти, а Химмэль даже не помнил, как того зовут. Сейчас не было времени на показательные выступления перед чопорным дедом, поэтому сероглазый юноша без слов вырвал свой локоть из хватки своего страстного поклонника. Встав у входа в вагон, он, бросив последний взгляд на ребят, весело крикнул:

- Вы думаете, я уеду и мы больше не увидимся, да? Ошибаетесь! Вы увидите меня, я вам обещаю. Потому что я приеду в Токио и прославлюсь! И вы будете видеть меня по телевизору, в кино и рекламе!

Девушки со смехом зааплодировали ему, а парни принялись задорно свистеть. Идущие по платформе люди недоуменно глазели на них, не понимая причины сего шума. Сверкнув белозубой улыбкой, Химмэль скрылся в чреве вагона. Дед и бабушка помогли ему убрать вещи на полку в купе – и, как Химмэль и предчувствовал – наступил самый тяжелый момент: прощание с опекунами. Лицо юноши не выражало никаких эмоций, когда прослезившаяся госпожа Анэко обнимала его, Химмэль скупо ей сказал: «Все будет нормально», потом отступил.

Господин Куроки застыл напротив него – на лице пожилого мужчины была такая же маска равнодушия, как и у внука. Химмэль, благодаря, пожалуй, отцовским генам, в свои пятнадцать лет уже был выше среднего роста и смотрел на деда прямо, а не снизу-вверх. Госпожа Анэко прижалась к плечу мужа, как бы подталкивая его к действию.

- Удачи в пути, - выдавил из себя дед через силу.

- Да, - односложно ответил внук.

Как-то судорожно кивнув напоследок, господин Куроки поспешил выйти из купе. Госпожа Анэко сжала своими руками холодные пальцы Химмэля и шепнула:

- Счастья тебе! – произнеся это, она тоже вышла.

Стоя на платформе и глядя на уносящийся вихрем экспресс, чета Куроки тяжело молчала. Госпожа Анэко искоса поглядывала на мужа: глаза Кисё чуть замутнились, а губы были сжаты в тонкую линию. Супруг мог обманывать кого угодно, но только не её – она-то догадывалась, какие чувства сейчас переполняют грудь мужчины: тот даже не дал себе воли сказать ласковое слово внуку, отпуская того от себя, а ведь за эти годы он привязался к Химмэлю. Кисё, несмотря на свою оскорбленную гордость, смог полюбить этого вспыльчивого и непоседливого мальчишку, обладающего талантом превращать жизнь окружающих его людей в ад...

«Жаль, - подумала госпожа Анэко, - что Кисё так и не нашел в себе возможности стать мягче по отношению к Химмэ!... Неужели эти двое никогда не смогут простить друг друга?...»

Мерным шагом супруги пошли назад, не обращая внимания на все, что их окружало. Старики возвращались в опустевший дом, чьи стены лишись присутствия ребенка – в дом, где их подкарауливал долгожданный покой и... тоска.

Упаковка зашуршала, когда Химмэль открыл одну из шоколадок и надкусил её. Снаружи проносились непритязательные виды многочисленных рельсовых путей, переплетенных между собой, ангаров и ремонтных стойбищ, каких-то хибар – прилепившихся к железнодорожным насыпям. Шоколад был с коньяком – такой, какой Химмэль любил. Не спеша пережевывая лакомство, он поглядывал в окно – ему хотелось, чтобы Симоносеки как можно скорее кончился и появились виды природы: лесистые холмы, зеленеющие луга, проселочные дороги и серебристые зеркала рек и озер. Ему хотелось, чтобы вместе с ненавистным городом остались позади все его воспоминания, и жизнь началась как с чистого листа.

Госпожа Анэко сказала: «Счастья тебе!» И Химмэль хотел быть счастливым.

___________

* Японский школьный год заканчивается в марте.