Шоубойз

Рабочий день у Химмэля закончился в половине девятого вечера. Он вернул мотороллер, принадлежавший фирме отчима – на котором развозил заказчикам покупки, на подземную стоянку офисного здания и, отчитавшись перед управляющим табачной лавкой, отправился переодеваться. Теперь было самое время возвращаться в место, официально называемым его домом. Семья Нацуки жила в районе Ееги, отделенном от Синдзюку Центральным парком и угодьями храма Мейдзи – поэтому пешая прогулка занимала не больше получаса, а в теплый летний вечер еще и доставляла удовольствие.

Химмэль прогулочным шагом двигался в нужном направлении, позволив себе поэтическое настроение: он наблюдал за тем как медленно - но неумолимо смуглеют небеса, а солнечный диск проваливается за горизонт – разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики. В зданиях уже зажигали свет – по этажам расползлись причудливые геометрические рисунки, сформированные светлыми и темными окнами. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках уже народились сумеречные тени, клубящиеся там и дожидающиеся, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно небосклона растает в черной бездне космоса. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ, намеревающийся покутить перед надвигающимся воскресеньем.  Тут же, на тротуарах, неспешно прогуливались семейные пары среднего возраста, держащие друг друга под руку и негромко что-то обсуждающие – от них так и веяло степенностью и скукой. 

Квартира четы Нацуки расположилась на последнем этаже фешенебельного многоэтажного дома. Когда Химмэль открыл дверь ключом и вошел в просторную восьмикомнатную квартиру,  на него тот час обрушился целый шквал разнообразных звуков: в гостиной громко работал телевизор, на кухне пронзительно свистел чайник,  и все это перекрывали крики двух его сестер. Проходя по коридору в свою комнату, юноша невольно стал свидетелем сцены, разыгравшейся в гостиной: тринадцатилетние Рури и Сакура, ухватив друг друга за одежду и что есть силы толкаясь, вопили, напрягая жилы. Вокруг них кружил, как курица-наседка, Нацуки Томео, безуспешно пытаясь их разнять.

- Ты дрянь! – голосила Рури, пытаясь ухватить сестру за волосы. – Я тебе говорила: не трогай мой мобильник! Зачем ты звонила моему парню, а? Зачем? Тебе своих ухажеров мало?!

- Сама дрянь! Не трогала я твой поганый мобильник! – визжала Сакура.

- Я тебе сейчас все волосы повыдираю! 

- Девочки мои! Хватит! Хватит! - причитал раскрасневшийся отец. 

- Отойди, отец! – еще сильнее разошлась Рури. – Не мешай! Я сама с этой предательницей разберусь... Ах ты, змеюка, думаешь, можно на до мною вот так подшучивать?

- Ты маниакальная психопатка! Ничего я не делала! Чего цепляешься? - абсолютно одинаковые лица сестер, приближенные нос к носу, были искажены злобой, и ни одна из них не собиралась уступать.

В коридоре появилась мать – не обращая внимания на драку в гостиной, она, мягко улыбнувшись, обратилась к Химмэлю:

- Ты пришел, наконец-то! Опять задержался на работе?

Тот неопределенно кивнул в ответ. С ней он общался так же, как некогда с Анэко Куроки – своей бабушкой:  не перечил ей и не грубил, а просто упрямо игнорировал. За эти два прошедших с момента его приезда месяца, он едва ли сказал ей что-либо более развернутое, нежели односложные ответы.

- Все уже поужинали, но я тебя специально поджидала, чтобы накормить, - сделав вид, что не замечает его отстраненности, продолжила Кёко. – Давай, забрось ранец в комнату, вымой руки и приходи на кухню. 

Вернувшись в скворчащей на плите сковороде и кастрюлям, женщина закурила сигарету и встала у окна, задумчиво глядя наружу. Это давно вошло у нее в привычку: курить на кухне, спрятавшись там от мужа и дочерей, словно улитка в раковине – такие действия были своеобразным протестом против всего того, что наполняло её жизнь. Кёко ненавидела свою жизнь: размеренную, просчитанную до мелочей, наполненную скрипящей монотонностью и бытовым песком – не этого она всегда хотела, не об этом всегда мечтала!... 

Человек со стороны, узнав о ее истинных настроениях, искренне бы поразился этому, и, конечно, никогда бы не смог понять – ведь со стороны казалось, что у Кёко Нацуки есть все составляющие нехитрого женского счастья!  Она была замужем за довольно состоятельным человеком, муж её обожал – и не жалел денег на подарки для неё и любимиц-дочерей, их семья жила в квартире с гостиной,  столовой, кабинетом-библиотекой и восхитительным садом на крыше, а на каникулы они ездили в собственный загородный дом на горячих источниках или же отправлялись за границу. Многие родственники и знакомые Кёко не могли себе позволить такого образа жизни и истово завидовали ей. Но если б эти завистники были в состоянии представить, как она несчастна!

На кухню вошел Химмэль, он уже переоделся в домашнюю футболку и старые джинсы. Кёко отбросив свои безрадостные мысли, бросилась к плите и принялась хозяйничать: накладывать еду в тарелку, наливать ароматный чай. Сын тем временем взял пульт и включил телевизор, висящий под потолком – понажимав на кнопки, он выбрал канал, по которому транслировалась какая-то мелодрама. Когда мать поставила перед ним тарелку, он взял вилку и принялся есть, глядя в телевизионный экран. В гостиной девичьи визги смолкли: значит, Рури и Сакура либо разбежались по своим комнатам, либо убили друг друга.

Кёко, неловко перебирая в руках кухонное полотенце, присела за стол напротив. Она разглядывала лицо сына со смесью гордости и боли: любая мать должна гордиться тем, что произвела свет красивого ребенка – однако, вместе с тем, все в Химмэле напоминало ей мужчину, разбившего ей сердце. Мужчину, нежданным вихрем ворвавшегося в её жизнь и так же внезапно исчезнувшего из нее, подобно миражу в пустыне. Эти осколки - запачканные грязью отцовских интриг и безжалостно измельченные трусостью Нацуки Томео - Кёко не могла собрать вот уже шестнадцать лет; её сердце по-прежнему кровоточило и надсадно ныло – каждый день, каждую ночь, каждый час её жизни...

- Как твои дела в школе? – решилась спросить Кёко, стремясь нарушить их молчание. 

- Нормально, - Химмэль даже не повернул голову в её сторону.

- Звонил твой классный руководитель, он сказал, что у тебя есть некоторые сложности по нескольким предметам... Может быть, пора поговорить о том, что тебе сложно работать в лавке шесть дней в неделю? Я поговорю с Томео, он изменит тебе график, и ты сможешь больше времени уделять школе...

На этот раз Химмэль и вовсе не удостоил мать ответом, продолжая упорно смотреть в телевизор и пережевывать сандвич с тунцом. Кёко выждала еще минуту, потом вновь заговорила очень мягко:

- Химмэ-тян, сынок...

Юноша бросил палочки для еды на тарелку и резко поднялся из-за стола:

- Я наелся. Спасибо, - сказав это, он быстро ушел.

Дрожащими руками Кёко зажгла очередную сигарету и нервно затянулась, сдерживая подступившие к глазам слезы. За все прошедшие годы она отлично усвоила суровые уроки женской терпимости:  научилась терпеть нелюбимого мужчину рядом с собой, привыкла молча глотать горькие слезы, сжилась с клеткой – которой для нее стал брак с Томео Нацуки. Кисё Куроки, ее отец, был дальновиден: он знал, что легче всего привязать Кёко к домашнему очагу и супругу через общих детей – ведь, становясь матерью, женщина становится беззащитнее и, следовательно, смиреннее! 

Почти шестнадцать лет она мечтала вернуть себе сына! Кёко всегда понимала, что это воссоединение не будет гладким и картинно-радостным: ведь, приезжая на праздники в дом отца, она не единожды наталкивалась на холодное отчуждение со стороны сына. После того, как Химмэль, наконец-то, переехал в Токио, Кёко - понимая, что сыну необходимо время, чтобы свыкнуться с новыми условиями жизни - осторожничала и не пыталась заводить с ним серьезных разговоров. Она не знала подробностей жизни сына в Симоносеки – ей никто об этом не рассказывал, но, зная отца, без особого труда могла представить, насколько тяжело тому приходилось в доме деда! И  отчетливо ей становились ясны причины сыновнего отчуждения, с которым она сталкивалась со дня его приезда: Химмэль считает свою мать  предательницей... 

Предательницей, бросившей обременявшего ее ребенка-полукровку, и шестнадцать лет подряд ведущей вольготный образ жизни в столице! Несомненно, Химмэль считает свою мать легкомысленным и бездушным созданием, которому нет оправдания... И как ему попытаться объяснить? Как поведать о том, что произошло на самом деле? И захочет ли Химмэль выслушать и понять?...

Как же рассказать сыну о некоем Ингу, с которым она встретилась в Америке? О любви, которая, словно в сказке, обрушилась на Кёко, едва она увидела его? О планах, которые они с Ингу строили на будущее, о радужных мечтах – что сладко кружили голову?... И как рассказать о предательстве Ингу и о том, как Кёко, вопреки всему, ждала его возвращения? О том, что, даже будучи выданной замуж за Нацуки Томео, она надеялась, что Ингу приедет за ней и сыном? И о том, как собственный отец шантажом отнял у нее Химмэля, ни на секунду не задумавшись о том, какие страдания будут испытывать мать и ребенок в разлуке?... 

Кёко затушила сигарету в пепельнице, выключила телевизор и, как старательная домохозяйка, принялась собирать посуду со стола. 

«...Я уже давно не жду тебя, Ингу, давно ни на что не надеюсь, - подумала она, кусая себе губы. – Единственное, что я хотела бы узнать, это ответ на вопрос о том, почему ты меня предал вот так? Почему?...»

——————-

Выйдя из душа и обтираясь насухо полотенцем, Химмэль стоял перед запотевшим зеркалом, занимающем полстены в ванной комнате.

Юноша специально не вытирал поверхность зеркала, чтобы лучше разглядеть себя: всякий раз, видя в отражении свое лицо, он хотел ударить по нему кулаком. Он презирал собственный облик – хотя от каждого встречного-поперечного слышал похвалу своей красоте. Химмэль ненавидел всего себя: это стройное тело – которое находили желанным даже парни, и аристократически-бледное лицо, но особенно – свои серые глаза.  Потому что, благодаря своей внешности, он всегда был для собственной семьи чужаком - на нем словно стояла несмываемая печать «проклятый ублюдок».

Деда Куроки цвет глаз внука приводил в бешенство; сначала он заставлял того носить очки-хамелеоны, а потом контактные линзы, от которых у Химмэля появлялась резь в глазах и раздражались слезные железы. Но боль внука ничего не значила для господина Куроки, ему важнее было спрятать следы генетического «уродства» на лице внука. Вступив в подростковый возраст, Химмэль стал быстро обгонять сверстников в росте – его организм будто спешил повзрослеть, расцвести. По мнению деда, это было еще одним ненужным напоминанием о постыдном генофонде внука – и Химмэль даже сказал однажды так: «Дед будет доволен мной только в том случае, если я превращусь в сигаретную пачку  – тогда меня станет  удобнее прятать в карман». Кисё Куроки всегда стремился подчеркнуть, что его внук – выродок, живущий в уважаемой семье только благодаря какому-то выдающемуся благодеянию. Когда Химмэль ходил в младшую школу, дед за самую незначительную провинность порол его ремнем с тяжелой пряжкой, а к средней школе перешел на палку – стремясь выбить из внука малейшее стремление к неповиновению воле опекуна.

Когда чаша терпения внука переполнилась, то он поднял бунт против деда: Химмэль презирал его и не хотел этого скрывать. Однако семена слепой злости по отношению к «нечистой» крови, щедро посеянные Кисё Куроки в его душе, уже дали всходы: Химмэль не умел уживаться с самим собой, его рвали на части противоречия - он ненавидел себя, но из гордости никогда бы не сознался в этом. 

Не в состоянии принять себя, Химмэль не мог принять и чувств, которые будил в людях. Да, он скандализировал свой образ во время жизни в Симоносеки – разыгрывая для деда сценки поцелуев с различными парнями – однако дальше этих игр Химмэль и не думал идти. В него влюблялись и юноши и девушки, а он, только заметив проявления чувств, начинал сторониться их. Ему были неприятны эти эмоциональные притязания – словно кто-то накладывал на него жадную руку и стремился сделать своей собственностью. 

Накинув халат, Химмэль покинул ванную комнату и прошлепал босыми ногами до своей комнаты. В коридоре было темно и тихо, только в гостиной слышался звук работающего телевизора – субботними вечерами там любил сидеть отчим. Сестры в это время обычно или спали или, запершись в комнатах, бродили по необъятным просторам интернета. Оказавшись в своей комнате, юноша сменил халат на шорты из мягкой ткани, открыл окно, присел на подоконник и закурил сигарету.

На темном небе мерцали серебряные звезды, чуть ниже рваными нитками жемчуга и алмазов расстилались огни столицы – яркие и тусклые, большие и маленькие. Он понаблюдал за этими огнями, но вскоре это ему наскучило, Химмэль докурил  и закрыл окно. Настроив будильник на мобильном телефоне, он выключил свет и рухнул на постель.

Но сон не шел; юноша лежал, подложив под голову руки, и глядя в темноту.

Его мысли вернулись к тому, что так задело его днем в разговоре Йоко и Кхана. Когда друзья заговорили о делах театра, Химмэль в который раз невольно задумался о том, насколько трудно ему серьезно заниматься сценическим мастерством, одновременно учась и работая. Он ведь поехал в Токио именно за тем, чтобы приблизить к себе мечту стать артистом – но вместо этого он практически все время занят посторонними делами! Химмэль ведь знал, на что способен:  у него были вокальные данные, он очень неплохо танцевал, а, оказавшись в «Харима», обнаружил, что склонен легко осваивать актерское ремесло. 

«А в тебе сидит прирожденный артист!» - одобрительно заметил, впервые увидев его перевоплощение на сцене, Ихара Кинто. Именно после этих слов Химмэль был зачислен в театральную труппу. Однако, по сложившимся обстоятельствам, в театре Химмэль может работать только по воскресеньям, что мешает ему попытаться получить одну из ведущих ролей. И не в одном театре дело, в конце-концов!... Химмэль не видел для себя смысла в учебе, ему не хотелось грызть гранит науки потому только, что этого хочет его семья - зачем все это, если, в конечно счете, им на него наплевать? Он же всегда был для них чужим, с младенчества ему старательно вбивали это в голову! Так почему он сейчас обязан делать то, что хотят они?...

Судя потому, насколько эти размышления начали расшатывать его самообладание, пришло время серьезно задуматься над тем, стоит ли продолжать учебу в старшей школе. Химмэль, спросив себя об этом, уже знал ответ - да, он хочет сам выбирать свой путь! Но тут же перед ним вставала другая проблема: оставив учебу, ему придется бросить так же работу в табачной лавке, и плюс к этому, еще и надо будет искать жилье, поскольку на милость отчима Химмэль не собирался рассчитывать. Даже если он полностью посвятит свое время театру, за свою работу там он будет получать, в общем-то, гроши. 

- Я мог бы на первое время найти работу в другом месте, - размышлял вслух юноша. – В кафе или в магазине каком-нибудь, главное, не зависеть никоим образом от Нацуки! Вот если бы только дядюшке Ихаре удалось найти деньги для новой постановки!

Тут Химмэль решил себя одернуть, поняв, что сейчас невольно переключится на  мысли о написанном Кинто Ихара мюзикле «Японские дни, русские ночи» и о проблемах финансирования сего проекта. Ну а если он начнет сейчас об этом думать – то не заснет до утра, а ведь нужно отдохнуть и быть в тонусе. К черту все терзания, сейчас надо спать! 

Повернувшись на бок, он подбил себе подушку, уткнулся в нее лицом и закрыл глаза.