~4~
Утром он не услышал звонка будильника. Проснувшись и разлепив веки, Химмэль удивился тому, что солнце уже так высоко в небе: потянувшись к телефону, он увидел, что тот благополучно выключился из-за разрядившегося аккумулятора. Выругавшись, Химмэль соскочил с постели, споткнулся о сброшенное и перекрутившееся с покрывалом одеяло, поднялся и выбежал из комнаты. Настенные часы в коридоре показывали девять утра – а он должен был проснуться два часа назад и к этому времени уже направляться в «Харима»!
Он бросился в ванную, но, дернув за ручку, обнаружил, что внутри кто-то заперся. Судя потому, что за дверью сквозь шум воды слышалось работающее радио, это была одна из сестер. Постучавшись, но не добившись ответа, Химмэль умылся на кухне, затем вернулся в комнату и принялся лихорадочно одеваться. Натянув на себя первую попавшуюся одежду и убрав встрепанные после сна волосы в хвост, Химмэль прошел на кухню, где, включив воду в раковине, принялся умываться и полоскать рот.
- Химмэ-тян, доброе утро! – появилась за его спиной мать. - Что ты будешь на завтрак?
- Ничего не буду, я опаздываю, - буркнул Химмэль.
- Нельзя так! – тут же возмутилась Кёко. - Сейчас я сделаю бутерброды и чай! Перекусишь, тогда и побежишь.
- Я ничего не буду, - повторил юноша. – Мне некогда.
Пока он ходил в комнату за заплечной сумкой, куда он положил мобильный телефон и устройство для подзарядки аккумулятора к нему, и обувался - мать все же умудрилась намазать арахисового масла на разрезанную пополам сладкую булку. Химмэль взял булку, и кусая её на ходу, поспешно вышел, не попрощавшись с провожающей его матерью.
Театр «Харима», обосновавшийся на цокольном этаже офисного здания, походил на котел, внутри которого бурлила наваристая похлебка: всюду было движение, голоса, звуки музыки и топот ног, каждый человек здесь занимался своим делом, не обращая внимания на остальных. На сцене передвигались декорации, проверялось перед вечерним представлением оборудование, и тут же сновала уборщица, драившая полы шваброй. Театр был небольшим, поэтому отдельных гримерок в «Харима» не имелось: за сценой, в большой комнате, рядами стояли гримерные столики с зеркалами и подсветкой, тут же находились несколько альковов, отделенных от общего помещения портьерами – за ними актеры переодевались. Сейчас, в преддверии вечера, эта комната была наполнена людьми: кто-то из них перебирал грим, кто-то старательно штопал театральный костюм, кто-то болтал по мобильному телефону, закинув ноги на столики. Везде царила духота – особенно в подсобных помещениях, поскольку кондиционеры в целях экономии включались только во время представления, а небольшие окна, открытые нараспашку, не приносили никакого облегчения в летнюю жару. Из под двери, ведущей в специально оборудованную курилку, выползал сизый табачный дымок, и, смешиваясь с запахами краски, лака, косметической химии и грима, прибавлял колорита театральному кумару. Остальные помещения были отданы под хранилища костюмов и материалов для декораций, но на этом владения семьи Кинто не заканчивались – с противоположной главному входу в театр стороны, находилась квартирка, где и проживали владельцы театра. Йоко, дочь Ариоки и Ихары Кинто, в буквальном смысле выросла в театре, с младенчества помогая родителям служить у алтаря Мельпомены. (1)
- Кхан! – гаркнула, перекрикивая музыку, Ариока Кинто – коренастая женщина среднего роста - встав в центре театральной сцены и глядя в сторону режиссерского пульта, где юноша самозабвенно копался. Когда Кхан вопросительно выпучил на нее глаза, женщина продолжила: - Хватит там ковыряться! Готов чай и печенье. Спускайся и перекуси, пока ребята все не съели!
«Ребятами» госпожа Кинто называла всех участников труппы, независимо от их возраста и пола, к которому они принадлежали. Оглянувшись по сторонам и не увидев искомого человека, она снова гаркнула:
- Химмэ! Химмэ!
- Что? – голова, повязанная грязным полотенцем, свесилась откуда-то сверху, уголком рта он продолжал удерживать несколько гвоздей. Оказывается, Химмэль, словно наездник на коне, сидел на почти трехметровой декорации, перепоясавшись широким ремнем с висевшими на нем различными инструментами, и стучал молотком, забивая гвозди в конструкцию. Из-за нехватки денежных средств, те участники труппы, что были задействованы лишь в эпизодических ролях, так же подрабатывали в театре разнорабочими; прибегая сюда по воскресеньям с утра Химмэль занимался именно этим - что-то ремонтировал, красил или перетаскивал с место на место - а вечером выходил на сцену.
- Ты слышал? Спускайся тоже, чай готов!
- Спасибо, но я не хочу. Дядя Ихара просил подлатать эту декорацию, - ответил юноша и снова выпрямился, собираясь продолжить прерванное занятие.
- А ну слезай оттуда! – голос женщины внезапно сел, превратившись в густой мужицкий бас, от которого мелко завибрировал воздух. – Мне что, силой тебе еду в рот запихивать? Ты мой родственник все же, я просто обязана за тобой приглядывать!
Пришлось Химмэлю спуститься. Госпожа Кинто тут же шутливо ущипнула его за бок, ухватив сквозь футболку пальцами кусок кожи, и продолжила гудеть:
- Это что, а? Где здоровый жир? Почему мне кажется, что ты похож на палку?
- У меня конституция такая! – возразил Химмэль, безуспешно пытаясь освободить свой бок.
- Еще бы, конституция! – хохокнула женщина и, смилостивившись, отпустила его. – Знаю я вас, современных красивых мальчиков, и вашу диету: два капустных листа и пачка сигарет в сутки! Откуда тут появиться нормальной фигуре?
- Ну, госпожа Ариока, - заметил Кхан, проходя мимо, - а девчонки вот сохнут по его фигуре!
- Много ли понимают современные барышни! – отмахнулась Ариока Кинто, подгоняя Химмэля в сторону подсобных помещений.
Таков был обычай владельцев «Харима»: перед представлением угощать весь персонал чаем и печеньем за свой счет. Подносы с дымящимися кружками и тарелками уже стояли в гримерной комнате на столах, а рядом с ними столпился оживленно болтающий и хрустящий печеньем народ: труппа театра состояла в основном из творческой молодежи, недавно закончившей театральные факультеты. Людской гвалт разбавлял телевизор, включенный на музыкальном канале и транслирующий клипы. Йоко, болтающая с несколькими девушками, оставила разговор, едва завидела в гримерной Кхана – тут же приняв на себя вид старательной жены, она шагнула к нему, взяла за руку и устроила у стола, следя за тем, чтобы он перекусил. Химмэль, который никогда не любил печенье как таковое, сделал несколько глотков чая и вознамерился было сбежать в курилку, когда в комнату вошел Ихара Кинто с газетой в руках.
- Вы только бы прочли эту статью, милые мои! – заявил он, встряхнув печатным изданием над своей головой. Этот худой мужчина с залысинами на крупном черепе не обращался ни к кому конкретно, и все уже давно привыкли к тому, что Ихара, придя к какой-нибудь мысли или прочитав что-то особенное, тут же отправлялся поделиться ею с труппой. – Что пишут эти культурные аборигены! Вот послушайте: «Неизбежно исчезновение театра – он устарел! Современное общество, исповедующее технократию и перфекционизм, уже не нуждается в таком культурном явлении, как театр. Традиционные формы театрального искусства исчерпали себя и будущее за телевидением, медийными проектами и кинематографом – сей факт признает любой образованный человек, который желает идти в ногу со временем. Выжить в новом мире имеют право лишь необходимые элементы сценического мастерства, без которых немыслимо актерское ремесло – эти элементы должны служить учебными пособиями. Все прочее же обязано кануть в небытие!...»
Театральная труппа, выслушав его, разразилась дружным: «Бууу! Автора на мыло! На мыло!»
- Читая вот такие опусы, как не обратишься к мысли, что мы оказались в мире антиутопии? – продолжал возвещать Ихара Кинто, подплывая, словно морской флагман, к столам с угощением. – Оруэлл (2) и Брэдбери (3) провидцы, пророки, ей-богу! Вот вам образ мыслей живых роботов, воспитанных зомби-ящиком, - он ткнул коротким и кривым пальцем в телевизор. - Это психология планктона, а не человека! И этот планктон по утрам принимает «Прозак» (4), дабы спокойно проторчать на работе с девяти до шести и не дать по морде сволочу-боссу – при этом строчит эти идиотские эссе для публикаций, а вечерами сидит у телевизора или компьютера, отключившись от действительности, потом укладывается спать – чтоб с утра повторить все с самого начала. Это, по их мнению, нормальная, полноценная жизнь – и они хотят, чтобы абсолютно все жили точно так же. Вот так, милые мои, рожденные ползать пытаются обрубить крылья тем, кто может летать; ведь нельзя же, в самом деле, указывать человеку - как мыслить, во что верить, кого любить и чем восхищаться – и утверждать при этом, что этот человек свободен!
Он замолчал, хрустя печеньем, а госпожа Ариока заботливо подсунула ему кружку с чаем:
- Не нервничай сильно, дорогой, это вредно для твоего давления. Выпей, это твой любимый, с мятой!
Считается, что брак может быть прочным и счастливым только тогда, когда мужчина и женщина имеют что-то общее в характерах и жизненных целях – впрочем, если изначально этого нет, как утверждает пословица, супруги, прожившие много лет в браке, все равно невольно становятся похожими друг на друга. Однако чета Кинто не была из их числа; трудно было представить себе более несовместимых супругов, нежели Ариока и Ихара! Госпожа Ариока была родом из глубокой провинции, все ее образование ограничивалось средней школой и курсами кассира-продавца, которые она окончила, приехав в Токио. Устроившись работать в магазин, и не имея в столице друзей, Ариока свела знакомство с уличной компанией, разъезжающей на рычащих байках и нагоняющей страх на жителей пригорода – и вскоре стала подругой их предводителя. Несколько лет, проведенные среди грубых и отчаянных парней, сделали Ариоку похожей на них: разговаривала она грубовато и исключительно «мужским» тоном (5), была прямолинейна и не стеснялась отстаивать свою правоту силовыми методами. Господин Ихара же, напротив, был коренным токийцем и происходил из уважаемой семьи; из-за слабого здоровья телом он был тщедушен, но вот умом всегда выгодно выделялся. С детства он мечтал посвятить себя театральному искусству, и, стремясь стать действительно асом своего дела, уезжал учиться в Бродвейскую школу, закончив ее с отличием. Вернувшись в Японию, Ихара занял у родных денег, арендовал помещение и собрал свою первую труппу – и тогда же встретил Ариоку. Они поженились спустя месяц после знакомства, несказанно удивив всех вокруг; никто не верил, что этот брак сможет продержаться долго, слишком уж разными были муж и жена! С тех пор прошло уже почти двадцать лет, а чета Кинто до сих пор вместе и, более того, счастлива! Ариока держала на себе финансовую часть их общего дела: договаривалась с банками о предоставлении займов, дискутировала с арендодателями о стоимости помещений и вела блатные разговоры с якудза, что собирали дань в их районе. У последних она, благодаря своему прошлому, была на особом счету и денег с семьи Кинто якудза снимали немного. Ну, а пока жена решала насущные вопросы, Ихара полностью отдавался творчеству: он ставил на сцене переработанные сюжеты западных авторов, куда от души добавлял музыки, песен и танцев – превращая каждую постановку в нечто неповторимое. Поэтому - несмотря на все трудности, которые сваливались на их маленький театр в нелегкие времена конкуренции с растущими на каждом углу кинотеатрами и развлекательными клубами – свободных мест в зрительском зале не бывало практически никогда.
- Как сказал в свое время Дидро, прогресс не остановить! Да разве я спорю с ним, а? – продолжал тем временем Ихара Кинто страстно, не замечая, как стекла его круглых очков начали потеть от дымящегося чая. – Но моя позиция такова: прогресс не должен убивать в людях творческую индивидуальность, уравнивая всех по средним показателям – и, тем более, не должен уничтожать традиционное ради новационного. Как может устареть театр, который как раз и является мостом между общечеловеческим прошлым и будущим?.. И нельзя просто взять - и обязать исчезнуть одну из сфер искусства, не обеднив при этом искусство в целом! Умники, пишущие о том, что пережитки традиционализма нужно изгонять из современного искусства, желают, видимо, чтобы наша культура состояла вот из этого, - он снова указал на экран телевизора, где в этот момент тощая нимфетка в ультракороткой юбке и полупрозрачном топе, отплясывала под незатейливую мелодию. – Из бездарных выскочек и звезд-однодневок, понятия не имеющих о том, что такое настоящее искусство и подлинный артистизм, лица которых забываются толпой через неделю, после того как те исчезают со сцены. Вот какую замену предлагают тысячелетней театральной традиции!
Пока дядюшка Ихара говорил, Химмэль и не заметил, что выпил весь свой чай - юноша вообще мог слушать его часами, настолько тот умел красиво и интересно рассказывать. Все услышанное из его уст, Химмэль старался тут же накрепко запомнить, будучи твердо убежден, что умная мысль всегда может пригодиться. Ихара Кинто, по-отечески относясь к юноше, хвалил того за артистизм, но, одновременно, не переставал ругать за необразованность - ведь Химмэль, желая досадить деду, практически не учился в Симоносеки, да и теперь не горел желанием менять квалификацию на отличника.
- Так, еще пять минут и все должны разбежаться по своим делам! – скомандовал Ихара, поглядев на часы. Оглядевшись и приметив Химмэля, он обратился к нему: - Вот ты где! Что, уже закончил с декорацией номер три?
- Почти закончил, - Химмэль отставил кружку. – Сейчас все будет готово.
Сказав это, он почти выбежал из гримерной комнаты, чувствуя себя виноватым перед владельцами театра. Госпожа Ариока проследила за ним задумчивым взглядом, потом негромко обратилась к мужу, так, чтобы никто другой не смог ее услышать:
- Это я его отвлекла от работы, иначе он и не перекусил бы вовсе. Химмэ так старается показать свое трудолюбие: за воскресенье он работает разнорабочим по театру столько, сколько другие за неделю, и это при том, что он учится и работает в лавке отчима шесть дней в неделю. И делает он это все ради того, чтобы ты дал ему возможность выходить на сцену в эпизодической роли. Мне кажется, дорогой, ты его третируешь.
- Вовсе нет, - ответил Ихара, но заметив упрек в глазах жены, он с улыбкой продолжил: - Возможно, самую малость, милая моя. Но так надо.
- Кому надо? Он еще ребенок!
- Ему и надо. Ты видишь просто смазливого мальчишку, а я – весьма перспективного артиста. У него большой потенциал, любой профессиональный продюсер в Токио сразу это заметит, едва только его увидит. Но он слишком... необразован, вспыльчив и наивен! Мальчишка чуть ли не вчера приехал из провинции и еще понятия не имеет о том, каково это: быть артистом. У него нет представления, насколько это тяжело как в физическом, так и духовном смысле! Химмэ весьма талантлив, но еще рано возлагать на него слишком большие надежды – иначе вместо ограненного бриллианта может получиться очередная сосновая щепка, завернутая в блестящую мишуру, - и Ихара Кинто в третий раз взглянул в сторону телевизора. – Пускай пока побегает, привыкнет добросовестно выполнять даже самую незначительную работу, приучится быть старательным без поощрения со стороны. А дальше посмотрим.
- «Посмотрим»? Так ты дашь ему роль в новом мюзикле?
- Если на этот раз постановка не сорвется, то, конечно, дам, - рассмеялся он и обнял жену за плечи. – Но пока не стоит ему об этом говорить.
—————-
- Как ты смел так поступить, негодяй? – воскликнул, высокий молодой человек в белом мундире. – Заманить Фэридэ-ханым на вашу пирушку и запятнать репутацию честнейшей девушки в городе! Из-за тебя она вынуждена уезжать, чтобы не страдать от косых взглядов людей на улицах!
Химмэль, облаченный в такой же белый мундир с позолоченными погонами, рассмеялся тому в лицо:
- И что? Ты пришел поквитаться со мной, племянничек богатенького паши? Явился сюда, звякая саблей, в надежде напугать меня?
- Я пришел, чтобы заставить тебя принести извинения Феридэ-ханым!
- Я не стану извиняться! И не важно, кто ты и насколько богата твоя семья. К тому же, слишком поздно – все знают, что завтра ранним утром она покинет этот город навсегда. Мне известно, почему ты злишься, Исхан-бей! Ты предлагал ей стать твоей женой, но она отказала тебе! По мне, Фэридэ-ханым слишком пуглива: я даже не прикоснулся к ней, а она уже упала в обморок...
- Мерзавец! – не дав Химелю договорить, молодой человек ударил его по лицу. – Не смей так говорить о ней!
Химмэль покачнулся, прижал ладонь к горящему от удара лицу, затем, зарычав, схватился на кобуру. Но ударивший его выхватил револьвер первым и нажал на курок – от прозвучавшего выстрела зрители в зале напряженно вздрогнули, наблюдая за тем, как вокруг героев на сцене заклубился синеватый пороховой дымок. Химмэль, отшатнувшийся от стрелявшего, повис на руках удерживающих его солдат – на его противника тоже набросились люди, хватая за руки и отнимая оружие.
- Исхан-бей! Бурханеддин бей! Вы сошли с ума! – слышались крики. – За это вас обоих отдадут под трибунал! Что с Бурханеддином?
- Ранен в руку, ничего страшного! Просто царапина.
- Увести немедленно обоих!
Химмэль, оказавшись за кулисами, сразу отошел в сторону, чтобы не мешать выходящему на сцену кордебалету. Тонкие как тростинки девушки, одетые в облегающие черные комбинезоны и такого же цвета шапочки, вылились на сцену, сжимая в руках штандарты с переливающейся синей тканью и под невероятно глубокую и печальную мелодию начали танцевать. Сцена сейчас была погружена во мрак, прожекторы выхватывали из тьмы только движение штандартов – символизирующих волны моря, по которому плывет пароход, увозящий с собой главную героиню. Актриса, играющая Фэридэ, возвышалась над танцующими, стоя на балкончике и опираясь на перила; её опечаленные глаза были устремлены вдаль, а поющий голос – надтреснут грустью:
- Мне говорили «не печалься»
О песне, оборвавшейся так рано!
Верь! Лишь верь! И не сдавайся!
Я верила – и вера мне лечила раны.
В который раз петь птица перестала,
Но лишь затем, чтобы вновь пропеть
В чужом краю у незнакомого причала:
Моя горькая любовь, не открывай мне уста, не надо!
Не проси меня петь никогда - сердце полно муками ада.
О, сама жестокость, не перечь мне!
В тебе лишь отрада.
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада...
Химмэль прошел в гримерную комнату, на ходу отклеивая себе русые усы и снимая парик. Теперь его выход только в конце представления, когда нужно будет выйти в массовке, изображая кого-то из многочисленных родственников Феридэ. Положив усы и парик с пронумерованный инветарный ящик, Химмэль стал расстегивать пуговицы мундира, краем уха он продолжал прислушиваться к лиричной песне, закончившейся невольными аплодисментами публики – трагический образ красавицы Феридэ всякий раз приводил зрителей в восторг.
Музыкальная пьеса, поставленная Ихара Кинто по мотивам романа Решада Нури Гюнтекина «Чалыкушу», рассказывала историю турецкой девушки Феридэ – сироте, выросшей в доме своих богатых родственников. Так вышло, что она влюбилась в своего старшего кузена Кямряна, сына ее тетки-опекуна, красивого и избалованного молодого человека. Она скрывала свои чувства, однако вскоре обнаружилось, что Кямрян давно ее любит – просто не знает как в этом признаться такой дикой и ребячливой девушке как она. Родные, обрадованные взаимностью чувств, решили их поженить, но свадьба так и не состоялась: за три дня до церемонии Феридэ приносят письмо, из которого она узнает об измене любимого человека. Девушка, не желая слышать оправданий жениха, решается на отчаянный шаг: ночью она сбегает из дома тетки, решив жить своей жизнью и самой зарабатывать себе на хлеб. Она становится учительницей и уезжает в дальние края, убегая от Кямряна и родных, разыскивающих ее. Феридэ, словно перелетная птица, не остается надолго в одном месте: ее преследуют тени прошлого и предрассудки настоящего - везде, где она появляется, начинают расползаться слухи, порожденные восхищением и завистью к ее красоте. В нее влюбляются, без конца предлагают руку и сердце, но она отвергает всех претендентов – сердце ее навсегда отдано неверному Кямряну. Химмэль играл небольшую роль Бурханеддин бея, майора-повесы, ради куража поспорившего с полковыми товарищами о том, что сможет хитростью заполучить недоступную Феридэ.
- Химмэ! – из маленького коридора, выглянула госпожа Ариока, в руке у нее было трубка от стационарного телефона. – Ты где? Иди сюда, звонит Нацуки-сан. Говорит, срочное дело.
Юноша нехотя поднялся со стула и подошел. Зачем отчиму звонить воскресным вечером, да еще не на мобильник, а в сам театр?
- Алло, слышишь меня? Мы с Кёко и девочками в кинотеатре, тут ужасная связь! – заорал Томео Нацуки в трубку. – Почему ты и выключил свой мобильный телефон?
- Я не выключал, он разрядился, а я забыл про это, - Химмэль действительно, придя в театр, бросил сумку и напрочь забыл про свой мобильник.
- Как ты можешь быть таким легкомысленным! Мне же пришлось потревожить госпожу Кинто из-за тебя. Она только что мне сказала, что ты закончил свой эпизод! Это хорошо, потому что у тебя есть работа. Мне только что позвонил управляющий, сказал, что пришел очень важный заказ, который нужно доставить до восьми вечера... Ты слышишь меня? Нацуто ушел еще в пять, ведь сегодня короткий день, и тот не может до него дозвониться!
- Не могу, я занят, - отрезал Химмэль раздраженно. – Пусть управляющий вызовет курьера со стороны.
- То же мне, занят! Велика важность! – отчим пренебрежительно хмыкнул. – Я уже спросил у Кинто-сан, свободен ли ты и она сказала, что роль у тебя в конце незначительная, обойдутся и без тебя. А если вызывать курьера, это займет лишние время и деньги, а ты ведь сейчас неподалеку! Так что, давай, не подводи меня, беги скорее в лавку, управляющий ждет тебя! Быстро! Быстро!
- Я же сказал... - начал цедить сквозь зубы разъяренный Химмэль, но в отчим уже разорвал связь, в динамике слышались только гудки. Усилием удерживая себя от желания с силой швырнуть трубку, юноша кусая себе губы, аккуратно положил ее на аппарат. Его колотило от злости: вот как, вызвать курьера со стороны накладно, а испортить пасынку выходной – это, значит, нормально? И что это за обращение: «Быстро!» - что вообще за тон такой? Томео Нацуки разговаривал с ним так, будто Химмэль тут не серьезным делом занимается, а так, в песочнице играется!
- Химмэ, - мягко произнесла Ариока Кинто, наблюдая за сменой чувств на лице юноши, - думаю, тебе стоит выполнить просьбу Нацуки-сан. Если заказ нужно везти недалеко, то ты вернешься к окончанию представления.
Сказала она так не из-за большой любви к Томео Нацуки – напротив, Ариока считала родственника мужа самодовольным хомяком, окопавшимся в своей норке и дальше нее не высовывающего своего куцего носа. Однако она опасалась, что Химмэль, отказавшись выполнить поручение, прогневает отчима, и юношу в качестве наказания попытаются выслать обратно в Симоносеки.
- Ты сделаешь это, ведь так? – осведомилась женщина.
- Да, конечно, - поборов себя, кивнул Химмэль, правда, взгляд свой он спрятал, уставившись на свою обувь. Потом прибавил с усмешкой: - Я быстро обернусь, вот увидите! Постараюсь успеть.
- Эй, ты ж в костюме! – вскричала госпожа Ариока, увидев, что он со всех ног бросился к выходу.
- Я очень быстро, Кинто-сан! – крикнул в ответ Химмэль уже из-за дверей. – Я честно-честно его не испорчу! Клянусь!
Ариока Кинто неопределенно махнула рукой и рассмеялась: не мальчишка, а ураган какой-то! Попробуй его остановить!
Управляющий лавкой «Табак для бонвиванов!», увидев Химмэля в костюме майора турецкой армии, оторопел – он не нашелся, что сказать, и просто передал тому коробку, в которую был упакован ящичек с сигарами, и фирменный бланк-заказ, где были записаны адрес и имя заказчика. Химмэль поглядел на адрес: район Симбаси – что ж, придется гнать мотороллер на предельной скорости. Слава богу, что он уже разобрался в нагромождениях районов и хитросплетении токийских улиц – первую неделю своей работы курьером, Химмэль вообще не расставался с электронной картой, боясь заблудиться в железобетонных джунглях.
Район Симбаси граничил с Гиндзой, и воскресенье особенно сверкал огнями и обжигал вспышками рекламы, которая была повсюду: на подсвеченных лампами щитах, на стенах зданий, на огромных мультимедийных экранах, на столбах, уличных растяжках и даже на тротуарах. Пешеходные дорожки были забиты как коренными жителями столицы - так и многочисленными праздношатающимися туристами, заглядывающимся на начищенные витрины ошеломляюще дорогих магазинов и разнообразных ресторанов. Лавируя между толпящимися на дорогах и нервно гудящих клаксонами, Химмэль вертел головой, пытаясь отыскать нужное здание.
Он удивился, обнаружив, что нужный ему адрес – это трехэтажный особняк, на одной из небольших, усаженных пихтами, улочек. Окинув взглядом ультрасовременный фасад, забранное замысловатым козырьком крыльцо, на котором стояли два швейцара в ливреях и четверо секьюрити в темных костюмах, Химмэль присвистнул: учитывая такую охрану и то, сколько стоит земля в этом районе, здесь, наверное, живет настоящий миллионер!
Оставив мотороллер, юноша поднялся на крыльцо и был тут же остановлен секьюрити:
- Кто такой? Почему при оружии? – они спрашивали про кобуру, являющуюся частью театрального костюма, пришлось Химмэлю, криво усмехнувшись, продемонстрировать, что это бутафория, и предъявить затем бланк-заказ и коробку. Секьюрити не поленились вскрыть упаковку и убедиться, что там находятся сигары, потом вернули коробку со словами: - Хорошо, проходи. Только вот твой муляж револьвера останется у нас, на всякий случай.
- Почему это? – возмутился Химмэль.
- Вдруг ты вздумаешь кого-нибудь там напугать, вот почему.
- Тогда смотрите не потеряйте, а то мне надо вернуть его в театр! Я быстро вернусь, - он, распахнув дверь, исчез в недрах особняка.
За первыми дверями оказались еще одни, затем – третьи, миновав которые Химмэль оказался, наконец, в украшенном мрамором и хрусталем холле. По обе стороны находились широкие арки, ведущие в роскошные апартаменты, а напротив начиналась, устеленная ковровой дорожкой, лестница с золотыми перилами. Юноша замер, не понимая, что делать дальше: перед ним сновали туда-сюда взволнованные и озабоченные люди с подносами, салфетками, графинами и прочей снедью в руках – и ни один из них не обращал на вошедшего ни малейшего внимания!
- Простите, я... - он попробовал было остановить какую-то девушку в униформе горничной, но та, буркнув что-то нечленораздельное, умчалась прочь. Химмэль поморщился: – Вот черт! Кому же я должен отдать это?
Он сделал шаг в сторону комнат, намереваясь самостоятельно найти заказчика, как на него обрушился истерический вопль:
- Вот он где! Соизволил приехать! – к Химмэлю подбежал низкорослый мужчина с красным лицом и крысиным подбородком, под которым болтался белоснежный галстук-бабочка. Он, подскочив к юноше, ухватил того за грудки, и брызжа слюной, завизжал ему в лицо: - Двадцать лет, слышишь?! Двадцать лет я занимаюсь обслуживанием праздничных мероприятий, мои клиенты богатейшие и уважаемые в Токио люди, у меня безупречная репутация – и при всем этом ты смеешь опаздывать?! Наглец и профан!
- Простите... - начал говорить Химмэль, не понимая, почему доставка сигар друг стала предметом такой важности и собираясь отметить, что он не опоздал, ведь восьми вечера еще не было. Но краснолицый карлик не дал ему продолжить, снова заорав на него:
- Ничего не хочу слышать! В последний раз я связываюсь с такими непрофессионалами! Идем, скорее! – он потащил юношу вглубь особняка, на ходу заставляя его застегнуть мундир на все петли: - Что это за неряшливость? Что ты такой встрепанный? Хорошо, что хоть грим наложен, а то ведь совсем как чучело выглядел бы! Ну-ну, поторапливайся! Тебя уже все ждут!
- Кто ждет? И причем тут грим?!
- Помолчи же, сейчас я говорю! Значит так, репертуар как мы и договаривались, надеюсь? Надеюсь, что меня не обманули в твоем агентстве, и ты неплохо поешь по-английски. Если гости попросят спеть какую-либо песню, ты должен ее исполнить – а если такой песни не знаешь, постарайся выкрутится поэлегантней! Все ясно?
- Подождите, я... - в ужасе воскликнул Химмэль, только сейчас догадавшись, что его приняли за кого-то другого. Но было поздно: карлик, толкнув какую-то дверь, буквально выволок его в сад, который был разбит позади особняка. Прямо у ног Химмэля начиналась невысокая белая сцена, с установленными на ней музыкальными инструментами, за сценой – такая же белая танцевальная площадка, а дальше находились столики с сидящими за ними них людьми.
- Дамы и господа! – выжимая подобострастную улыбку, воскликнул карлик, и его лицо покраснело еще сильнее. – А вот и тот самый замечательный солист этого ансамбля, прибывший сюда развлекать почтенную публику!
- Надеюсь, он действительно замечательный! – рассмеялся мужчина средних лет на одном из самых первых столиков. – Потому что посредственности такие опоздания просто непростительны!
- О, сейчас вы сами убедитесь!
Химмэль, продолжая механически сжимать в руке коробку с сигарами, стоял, ошеломленный и неподвижный, чувствуя на себе множество взглядов: на него недоуменно глазели участники ансамбля, стоявшие за музыкальными инструментами, с него не спускали глаз мужчины и женщины за столиками. Краснолицый конферансье смотрел на него гневно-умоляюще, всем своим видом приглашая подойти к микрофону.
- Черт, будь что будет! - неслышно выдохнул юноша.
Он шагнул вперед, одновременно пихая в руки карлика коробку, остановившись у микрофона, он умелым движением отладил его, и произнес уже поставленным сценическим голосом:
- Добрый вечер, леди и джентльмены. Чем могу я усладить ваш слух сегодня?...
______
(1) Мельпомена – муза, покровительствующая театральному искусству.
(2) Джордж Оруэлл – автор бестселлеров-антиутопий «1984», «Скотный Двор»
(3) Рей Бредбери – писатель-фантаст, в чьих произведениях часто встречаются описания миров-антиутопий.
(4) «Прозак» – распространенный антидепрессант.
(5) В японском языке существуют гендерные различая, характеризующие «мужскую» и «женскую» речь.