Он прочитал твой блокнот (Кисаки)
Ты уставшая, выбитая из сил, и после тяжёлого расписания, английский и две математики, единственное желание — заснуть не проснуться. Ты проверяешь сумку, прежде чем уходить. Помнишь, выкладывала книгу на парту. На переменах читала главы, после звонка «ещё одну», поистине увлекательно, и уроки казались пыткой, пока не могла узнать о судьбе героев. Ты проверяешь: и книга на месте, и все тетради, и потёртый временем, сшитый любимым другом пенал. Но блокнот, наверное, затерялся в одном из карманов. Блокнот, хранящий в себе секреты, который никак нельзя потерять — лучше сразу переводиться в другую школу. Но он отсутствует.
Ты торопливым шагом, бегом возвращаешься в кабинет, спотыкаешься на ступенях — и врываешься ураганом, открывая двери. И замираешь. Блокнот держит в руках Кисаки. Он перелистывает страницы — и с этим тихим шорохом ты вспоминаешь известные тебе молитвы — и поправляет очки.
— Как раз хотел с тобой встретиться.
Выражение на лице непонятное. Когда улыбается, рот растягивается широко, обнажая острые зубы хищника. Когда хмурится, брови съезжаются на переносице, а кулаки сжимаются. Но когда стоит ледяной и никаких эмоций не проявляет — пугает.
— Что это?
Он открывает форзац, исписанный его именем, изрисованный розовыми сердечками. Заметил-таки.
— Моя тетрадь. Я как раз искала её.
— А надписи?
— Тренировала почерк.
Кисаки шумно выдыхает, не веря, что пытаешься его обмануть, так глупо, даже не стараясь над ложью. Но принимает твою игру и вступает сам.
— Тогда ладно, — говорит. — Я подумал, ты в меня влюблена. Хотел ответить взаимностью. Но раз это просто тренировала почерк, то ничего не поделаешь.
— Ты хотел ответить взаимностью?
Кисаки машет рукой, да так, пустяки, а сам продолжает, поглядывая на страницы.
— Просто водил бы тебя на свидания. Давал бы тебе всё, в чём нуждаешься. Мы вместе смотрели бы фильмы и читали книги, кажется, тебе нравятся фэнтези. И целовались. И у нас был бы восхитительный секс.
Когда произносит это как непреложное обещание, глядя в твои глаза своими невозможно голубыми, сердце сбивается с ритма и азбукой Морзе начинает отбивать его имя на рёбрах. Кисаки, Кисаки в мыслях и под кожей, ты принадлежишь ему.
— Но раз это просто надписи, тогда ничего не поделаешь.
— Ты же просто читал заметки.
Осознание бьёт под дых. Глупая. Поверила хищнику и поплатилась.
— Ох, тут есть продолжение.
— Не читай, — слабо просишь.
— Ты хочешь связать меня? — Он листает до середины. — Ого, какие кинки. А у тебя есть вещички для такого?
— Просто верни мне блокнот и забудем об этом.
Кисаки так ревностно прижимает блокнот к груди, будто пытаешься отобрать то, что его по праву, а не вернуть своё.
— Нет уж, прости, мне нужно внимательно это изучить.
— Кисаки...
— Ты разве не должна называть меня папочкой?
Он ухмыляется, конечно, ему смешно. Не замечаешь, как слёзы сами начинают литься.
— Почему замолчала? — удивляется он и, отвлёкшись от чтения, всё замечает.
Кисаки поджимает губы. Ему противна слабость, и на тебя смотреть противно. Он приближается. Пройдёт мимо к двери и выйдет из кабинета, чтобы тебя не видеть. Стыдно до удушения, и ты сильнее давишься плачем, уже в голос.
Кисаки опускает ладонь на голову и мягко гладит, и выглядит, будто старается утешить, но ему неловко.
— Прости, я перегнул палку.
Так просто признаёт вину. И гладит, как уличного котёнка, приручая.
— Ты идиот.
— Я знаю, я идиот. Если ты хочешь забыть об этом, я сделаю вид, будто не находил блокнот.
Кисаки молчит, задумавшийся, и медленно незаметно ладонь перебирается за спину, и это похоже на полуобъятия, осторожные и невинные.
— Но я не издевался над тобой, когда сказал, что ответил бы тебе взаимностью. Любую вещь, которую ты написала в своём блокноте, я бы сделал. Я бы заботился о тебе, положил бы весь мир к твоим ногам. Был бы твоим... — Голос срывается до дрожащего шёпота. — Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю? Чёрт, т/и, разве не ты должна признаваться в любви?
Ты чувствуешь, как ладонь за спиной настойчиво давит, и полуобъятия превращаются в крепкие и уверенные. Кисаки смотрит в глаза, прижимая близко, и не даёт отвернуться или уйти.
— Я тоже тебя люблю, — наконец признаёшься, не на бумаге. — Я не хочу, чтобы ты забывал об этом...
Не успеваешь договорить. Кисаки касается подбородка и приподнимает себе навстречу, горячо дышит в губы.
— Можно?
Это так быстро, так интимно, он торопит события, но всё изнывает внутри от того, насколько сильно этого хочешь, и тянешься к нему сама, вторгаясь в его рот так, как давно мечтала о том перед сном, и весь блокнот в этих чёртовых записях, и он небольно прикусывает губу, чтобы не зарывалась, и перехватывает контроль. Целует долго, влажно, охуительно. Ты снова вспоминаешь молитвы, нужно за что-то держаться, чтобы не сойти с ума. Сердце стучит в ушах, а у Кисаки, или отлично себя контролирует, даже дыхание не сбивается. Он отстраняется и поправляет очки. Между вашими ртами остаётся вязкая нить слюны. Ты закрываешь лицо ладонями.
— Нечего теперь смущаться, — смеётся Кисаки. — А блокнот я действительно заберу для детального изучения.