Реакции Токийские Мстители 2

 Сейшу Инуи

Его страшным кошмаром с детства остался пожар. Он просыпается, задыхаясь, оглядывается. Знает, что в безопасности, но подступившая вплотную паника не даёт заснуть. Вопреки опасениям, Сейшу умер не от огня, а тихо во сне.

Он далеко не святой: связавшись с Хаджиме, погряз вместе с ним в криминале. Работал на Тайджу, в кармане носил складной нож и не брезговал замарать руки, использовав его в бою или для угроз. Он даже не сомневался, что по дороге, проложенной другом, последует прямо в ад, но не спешил сворачивать. Если вечность — значит, вместе.

Сейшу ищет своих знакомых, ищет одного знакомого, зовёт по имени. Но крик разлетается пустым эхом.

Он был уверен, страшнее огня не будет фобии, но ошибался, и ад подкидывает наказание интереснее, то, чего боялся подсознательно: оказывается запертым в теле сестры, и Коконой видит в нём её, поправляет её волосы, оглаживает её лицо и смеётся с ней. Сейшу не существует.

Хотя рядом с Хаджиме испытывает лишь хорошее, теперь ему больно. Друг никогда не видел в нём личность — только воспоминание о сестре, которую не успел спасти. Пусть даже не винит его, но жалеет, что не спас Акане, и будь возможность вернуться в прошлое, поменял бы выбор — так прямо ему говорит.

«Моя милая Акане», — шепчет Коконой, стирая слёзы. Он ведь этого и хотел — быть вместе вечность?

Тайджу Шиба

Он умер нелепой смертью. Не раз выбирался из драк невредимым, один против толпы с оружием, вылезал из любого дерьма, в которое жизнь закинет, обольёт с головой, но не смог пережить рыбу фугу, неправильно приготовленную.

Тайджу догадывался, что походы в церковь каждое воскресенье, прочитанные молитвы, покаяние перед священником и отданные на благотворительность деньги — как бы ни лез из шкуры, на небесах ему не зачтётся: слишком много грехов совершил, чтобы надеяться на прощение. Ведь даже сам не способен простить себя. Он превратил жизнь любимых в ад, и сам теперь должен гореть в нём, медленно плавиться, пока не обуглится до костей.

Тайджу смиренно опускает голову. В холодной камере тесно. Прутья вжимаются в кожу, впиваются до боли, и эти следы остаются навсегда на теле, перекрывая татуировки.

Он переживает по кругу больничный вечер, первое и последнее посещение матери, как она не была похожа на себя со всеми трубками, торчащими из тела, по которым текла прозрачная вязкая жидкость, как она задыхалась от кашля, не в силах закончить и одно предложение; и как ему пришлось в момент осознать, что как прежде никогда не будет.

Он чувствует ненависть, которые испытывают к нему младшие брат и сестра, пропускает через себя. Чувствует грызущую изнутри вину и холод, который окутывал в первую ночь, когда ушёл из дома. И одиночество, как в проведённое без семьи рождество.

«Демоны», — шепчет Тайджу хватаясь за деревянный крестик, не понимая, что возникшая перед ним фигура с рогами и острым хвостом, с горящими в темноте глазами и сильным ударом и есть он сам. Крестик чернеет в его руках, обжигая голубым пламенем.

Такемичи Ханагаки

Игры со временем хорошо не заканчиваются, об этом в каждом фильме о путешественниках твердят, и в этом он убеждается, когда чёрный импульс Майки прогрессирует с каждым прыжком, развивается, пока вся накопленная жестокость не вырывается наружу, направленная на друзей. Но губит Такемичи не игра, чьи правила нещадно нарушил, даже не главный злодей его истории, который давно в могиле, а геройство на грани фола, на грани глупости, о которой Кисаки предупреждал, так и сказал: «Не стоит путать геройство с глупостью», — но разве Такемичи его послушал. Катана пронзает насквозь, и хотя Такемичи уверен, что миссия выполнена, точно помог и спас Майки, уберечь себя он не смог, и как вытянутая из воды лилия, усыхает прямо у друга на руках, закрывает глаза и увядает.

А вот последствия прыжков, нарушение правил мира, нагнало уже посмертно, и понесёт наказание Такемичи тоже здесь. То, что считал по ошибке даром, было ничем иным, как дьявольское проклятье, от которого бывшие владельцы старались избавиться, добившись цели, а некоторые наоборот прибирали к рукам, отказывались отдавать, чтобы уберечь других, унести проклятье с собой в могилу.

Такемичи оглядывается, быстро всё понимает и с облегчением выдыхает. При жизни не мог уловить ни минуты покоя, теперь отдыхать может целую вечность, а уже потом, когда ставшая хронической усталость отступит, будет думать над планом выхода из дерьма, в которое в очередной раз забрался.

В аду спокойно, правда спокойно, но вскоре передышка заканчивается, и на удивление, Такемичи оказывается жив. Так он думает, потому что бесконечные прыжки во времени, стараться, но видеть, что всё не имеет смысла, результата ноль, с каждым разом смертей всё больше, они страшнее, эта часть его жизни и есть его наказание.

Он старается не впадать в отчаяние, храбрится, но липкое чувство уже окутало по ногам, взбирается вверх по телу. Вскоре подберётся к горлу, задушит, вгоняя его в то состояние, из которого пытался выбраться десять лет, уйдя со школы и покинув друзей: вечная жалость к себе, извинения, бесполезность и беспомощность, беспросветное одиночество и попытки не думать о прошлом, где всё было хорошо, пускай с избивающим от недели к неделе Киёмасой, но зато рядом с Ацуши, остальными друзьями и Хинатой.

Он тянется ухватить за ворот, но Ацуши разбивается. Он пробует вытащить Хинату из горящей машины, но её ноги придавило накрепко, и тела она не чувствует. Он ко всем тянется, везде пробует и пытается, но всегда результат один, и в этом винит не Кисаки, а себя, потому что даже с силой не может его победить.

Такеоми Акаши

Смерть следовала за ним с косой. Он даже не оборачивался, чтобы её приветствовать — просто знал, что она неотъемлемая часть пути, его тень, его хвост. Она следовала в захолустные бары, наркопритоны, гладила по волосам, пока он лежал с похмельем. И забрала в один из светлых дней, оставив хладный труп на диване, который нашли младшая сестра и друг.

Такеоми не знает, за какие грехи здесь очутился: то ли за беспросветное пьянство, то ли за распутную жизнь и девушек в не успевающей остывать постели, каждый день разных. Но отказывается принимать, что недоследил за младшими, что шрамы Санзу не менее по его вине, чем по вине Майки; что Сенджу несчастлива и погрязла в криминале с головой из-за его дурацкого примера; что он отвратительный старший брат, иначе бы оба не сменили фамилию, открещиваясь от семьи.

Такеоми, вечно спокойный, теряет голос, когда остаётся запертым в клетке и не может выбраться, цепляется за решётку и гремит цепями, но бесполезно: время, которое проведёт здесь, не имеет предела, и стрелки часов, висящих над головой, не двигаются — прилипли, как он прилип накрепко к полу, как грехи прилипли к его душе и эту грязь не смыть.

Жужжащие над ухом мухи, сигаретный и перегара запах, жёлтый от толстого слоя грязи унитаз, непрекращающийся запой и отсутствие денег — его заслуженное наказание.

Для Такеоми нет ничего страшнее быть брошенным и ненужным, быть одиноким. Голос сестры повторяет, что отказывается от него. Голос брата вторит сестре. Голос Шиничиро, бывший родным и тёплым, предсмертно хрипит, оставляя его одного в безразличном мире.

Такеоми царапает по запястью, не в силах справиться, просит ему помочь, но не слышит никого в ответ. Такеоми умирает раз за разом, возвращаясь в свою клетку.

Хината Тачибана

Смерть преследовала её, но Хината и не догадывалась, что у той есть имя: Кисаки Тетта. Преследовал как одержимый, отдавал приказы то Ханме, то Сендо, чтобы избавились от девчонки, чьё существование, раньше дающее смысл жить, великую цель, вызывающее улыбку по утрам, теперь доставляет одну лишь боль. Выйдя холодным утром на улицу в магазин, она не вернулась. По новостям сообщили об аварии с двумя погибшими.

У Хинаты за душой нет грехов, но то ли рай переполнен, то ли Сатана симпатизирует Кисаки и мстит за его большую боль, но она оказалась здесь.

Хината до последнего не понимает, что это за ужасное место, где грязно, из темноты раздаются крики, под ногами что-то ломается, хрустит, похожее на кости, когда оступается и падает, больно ударившись. Она отказывается принимать реальность, но уже существует в ней.

Со временем получается различить голоса. Знакомые, в крике сорванные. Откуда здесь Такемичи, Наото, все дорогие ей люди и семья? Почему кричат и как может Хината помочь, если не в силах выбраться? Рвётся наружу, но беспомощна.

Ужас и страх, но не за себя — за любимых. Хината сама бы подставилась, приняла, отбыла вместо них наказание, лишь бы раздирающие душу крики прекратились. Заключила бы сделку с кем угодно, согласилась на что угодно.

Хината открывает дверь, но за ней лишь бушует ветер и гнёт деревья. Всегда находила за ней побитого, но улыбающегося Такемичи, уставшего после работы Наото. Они не вернулись домой: ни возлюбленный после драки, ни брат полицейский. Хината застревает в вечном ожидании и паранойе за родные души.

Шиничиро Сано

Потерявшийся глубоко во времени, он не различал, где прошлое и его реальность, где будущее, в которое так стремится. Он прыгал с моста, разбивался о воду. Он прыгал с крыши высоких зданий, и каждый раз это было прыжком во времени. Кроме последнего.

Шиничиро был уверен, что игры со временем ему аукнутся, пускай на том свете. Сколько жизней он изменил, пытаясь исправить свою вместо того, чтобы смириться? Поддался унынию, рисковал, мечтал о несбыточном. Заключил сделку с дьяволом и продал душу, потому что такая сила не могла быть божественным даром — она проклятье. Но наибольшим грехом считает, что прыгал во времени не ради брата, не чтобы поднять неразумное тело с коляски, а чтобы избавить себя от терзавшего чувства вины, что по его невнимательности брат оказался беспомощным.

Шиничиро пробует вырваться из заключения. Кандалы лишь сильнее затягиваются на ступнях, впиваются в кожу, делают больно. Шиничиро, как при жизни, куда-то рвётся, не оставляет пустых надежд.

Ад выглядит как очередной прыжок, где будущее не изменилось, где Майки сломанный лежит рядом со сломанным самолётиком, который собирали вместе.

Шиничиро грызёт себя изнутри, не может простить себя и отпустить. Разбивает в кровь кулаки от своей беспомощности и чувствует, что в этом состоянии он навсегда — больше не улыбнётся.

Он сидит подле Майки, безмолвно прося прощения, целуя сухую, холодную как у мертвеца ладонь. Брат даже не опускает взгляд, продолжая смотреть в пустоту.

Юзуха Шиба

В одной из драк Юзуха не успевает увернуться, защититься, и острая бабочка жалит в живот. «Так мне и надо», — думает она, вспоминая, как поступила с братом, видит в этом насмешку судьбы, прикрывая ладонью кровоточащую рану, но что толку: скорая не успеет приехать, а паникующий Хаккай не помогает, а доводит до слёз и хочется не себя испуганную, а его успокоить.

Братоубийство — тяжкий грех. Юзуха отрицала религию, бежала от предназначенного наказания, но знала, что смерть не обогнать.

Она боится увидеть брата, оказавшись в холодном аду, боится увидеть себя, потому что ладони и всё лицо в крови: после драки, в чужой и собственной, и ей кажется, смешана в этом и доля бордовой Тайджу.

Она возвращается в детство, когда была беспомощной, когда терпела удары брата, боялась лишние движение сделать, лишний вдох, но страшнее было за Хаккая, который младше, которого у могилы матери поклялась защищать и тот не выдержит — сломается рано или поздно.

Юзуха замирает, прижимается к земле в ожидании тяжёлой пощёчины. Она не считает себя виноватой и ненавидит за наказание, которое не должна нести, и ненавидит себя за неправильные чувства к брату, потому что ему не менее тяжело после смерти матери, он закрылся, ожесточился — она оправдывает того, кому оправдания не нужны.

Юзуха слышит шлепки из соседней комнаты. Ремень или широкая ладонь? Гибкие прутья ивы или первое, что старшему попалось под руку? Она хочет броситься ему в ноги, молить, чтобы не трогал Хаккая, не трогал её, чтобы опомнился, что делает больно семье, но дверь заперта, и она может только слушать, утопая в своей беспомощности.