27
Влад.
— Эм... Влад? — Ева позвала меня и подошла к нашей кровати. Я отвлекся от телефона: поскольку сегодня и следующие дни меня не было на работе, я должен был дать распоряжение, чтобы «случайно» не потерять бизнес.
— Да, пуговка, — я подсел к ней ближе, обращая все свое внимание к Еве. — Я слушаю тебя, — я обнял ее за талию и опустил на свои колени. Ева нервно поерзала, видимо настраиваясь на свою просьбу или новость.
— Ты... Ты не знаешь, где моя бритва? Раньше она лежала на моей полочке в ванной, но... Сейчас ее там нет, — Ева покраснела и сбивалась в словах, пока говорила мне это.
— Хм-м... — я задумался, стоило ли ей давать эту бритву. Я спрятал ее, как и другие острые вещи, которыми Ева могла нанести себе вред. Конечно, может она не хотела делать что-то подобное, но я и не мог упускать тот факт, что ее последние порезы были совсем свежими. Может, им было несколько дней, и они даже не зажили.
Ева нервно сглотнула и отвела взгляд. Она нервничала и, похоже, беспокоилась. Я не знал, что было в ее голове. Я не пытался говорить с ней о вещах, которые могли сделать ей больно или уже сделали.
Я знал, что у Евы была зависимость. За эти дни я заметил в ее поведении изменения: порой она могла впиваться ногтями в свои ладони, сжимая руки в кулаки. Привычка кусать губы была у нее еще с нашего знакомства, но сейчас ее губы круглосуточно кровоточили. Сегодня я заметил, что она слишком резко расчесывала волосы. Она буквально выдирала расческой волосы и я попросил разрешения причесать ее, потому что просто не мог на это смотреть.
Каждый раз, когда она уходила в мысли, ее поведение менялось. Осознано это было, или нет, она причиняла себе боль.
Ева всегда была стеснительна, иногда молчалива, но сейчас... Как будто я жил в доме с призраком, как она сама и говорила. Те случаи, когда она показывала мне свою раскрепощенность... это была не моя Ева. И сейчас это не была моя Ева.
— Ты хочешь побриться? — я спросил, пристально смотря в ее глаза. Плечи Евы напряглись, и она покраснела еще сильнее от моего прямого вопроса.
Этого было достаточно, чтобы все понять.
— Мне просто нужна бритва, — неуверенно ответила Ева и начала кусать губы. Я вспомнил, что Ева никогда не хотела врать мне и никогда не врала. Она не давала мне прямого ответа, прекрасно зная, что он не понравится мне.
— Что я тебе говорил? — я дотронулся до ее губы. — Не кусай.
— Тебе некомфортно? — Ева закрыла лицо руками, не выдержав моего напора. Она покраснела настолько, что даже шея и ключицы были красными. Впрочем, спросил бы я это два месяца назад — реакция была та же.
— Мне некомфортно, и, может... Быть некомфортно тебе.
Я тяжело вздохнул. Ей могло быть некомфортно, я не отрицал этого, но найти ее в ванной в крови... От этой мысли меня будто кипятком облили.
— Волосы — это нормально, меня они не смущают. Я могу побрить тебя, если ты так хочешь, но бритву я тебе не дам, — я выдвинул свой вариант, но Ева сразу же замотала головой.
— Не надо... Это не так важно.
— Да? — я приподнял бровь. — Тебе же некомфортно.
— Я думала, это тебе некомфортно. Со мной все нормально, — Ева как на иголках поднялась с моих колен, взяла свою шелковую ночнушку и направилась в ванную.
— Ева, — я позвал ее, и она сразу же обернулась. — Не стесняйся меня. Для меня не будет проблемой и в этом же нет чего-то постыдного. Я просто беспокоюсь о тебе.
— Не надо. Со мной все в порядке, — протараторила она и закрылась в ванной. Щелчка я не услышал и это понятно, потому что сегодня намерено сломал замок, чтобы Ева не могла там закрыться.
Да, было нечестно и неправильно, но другого варианта я не видел. Проводить с ней уроки «почему нельзя причинять себе вред» я не стал. И дураку было понятно, что это не принесет ничего хорошего, в нашем случае.
Я устало ущипнул себя за переносицу. Моя маленькая девочка... мне было так жаль, что она переживала все это. Мне было жаль, что ей приходилось причинять себе физическую боль, чтобы на секунду забыть о моральной. Я ничем не мог помочь ей сейчас. Без помощи специалистов нам не справиться, а я мог сделать еще хуже.
Полностью поглощенный своими мыслями, я пришел в себя только когда в ванной стало тихо.
Очень тихо.
Я кинул взгляд на часы и понял, что прошло уже около получаса. Я начинал переживать, поэтому подошел к ванной и постучал в дверь.
— Ева? Все хорошо? — я спросил, но ответом был тихий всхлип, который можно было и не услышать.
Но я услышал и в эту же секунду ворвался в ванную.
— Черт, Ева... — я выругался и подбежал к ней, осматривая ее.
Она плакала. Ева тихо плакала и раздирала свои порезы ногтями. Они кровоточили, но ее это не останавливало. Она продолжала агрессивно царапать себя, так, что мне становилось больно от этого зрелища.
— Ева... — я упал перед ней на колени и Ева тут же вскрикнула от испуга.
— Тихо... Все хорошо, — я взял ее за запястья, чтобы она перестала раздирать свои раны. — Все в порядке, пуговка, — я старался успокоить ее, но Ева только сильнее начала плакать.
Ее тело дрожало и она всячески пыталась вырвать свои руки из моих. Я сел ближе к ней и каким-то образом ей удалось освободить одну руку. Ева дернулась и, похоже, случайно ударила меня по щеке.
— Прости, пожалуйста... — Ева заплакала сильнее, и мое сердце начало разрываться от ее рыданий. Ее ручка накрыла мою щетинистую щеку. Она переживала, что сделала мне больно, хотя я едва почувствовал удар ее руки.
— Все хорошо, ничего страшного.
— Прости меня... Пожалуйста, прости меня. Я-я не послушала тебя. Я ударила... Тебя. Я н-не хотела. Прости-прости меня, пожалуйста... — Ева будто в бреду повторяла одно и тоже. Она не осознавала, что делала. Она не понимала, что происходило.
— Пуговка, все хорошо. Ты не сделала ничего плохого. Расслабься, успокойся... — я погладил ее по спине, отпустив ее руки. Она продолжала дрожать и не успокаивалась.
— Дыши со мной. Давай. Вдох, — я вдохнул, и Ева судорожно повторила за мной. — Выдох, — я выдохнул и Ева так же повторила за мной.
Мы дышали вместе, но Ева все еще продолжала плакать. Ее руки все так же кровоточили и я был уверен, это причиняло ей боль.
— Прости меня... — прошептала она, пока я вытирал ее слезы.
Я закрыл глаза, пытаясь успокоить Еву. Она все еще плакала. Ее глаза были стеклянными, когда я смотрел в них. Она не понимала происходящего. Ева не понимала, что она делала со своим телом.
— Хочешь воды? Сделаешь пару глотков и мы ляжем спать, — я спросил ее, надеясь, что это успокоит ее. Спокойная обстановка это то, что ей было нужно сейчас.
— Не хочу спать... — снова прошептала Ева и содрогнулась от новой волны рыданий.
— Может, ты хочешь порисовать? У меня остались твои раскраски и карандаши, — я предложил, а после добавил: — Тебе может стать легче.
Ева только кивнула, но это было все, что мне нужно.
Я взял ее на руки, выходя из ванной и направляясь в свой кабинет. Там я быстро нашел раскраски Евы и пачку цветных карандашей. Я сел на стул и усадил Еву на колени.
Пока она рисовала, я обработал ее левую руку. Убрал кровь и заклеил пластырями несколько участков, где кожа была разорвана. Я вновь наложил повязку на ее руку.
Я должен был сделать все то же самое со второй рукой, но Ева была слишком сосредоточена. Она сидела на моих коленях с тихой икотой и время от времени вытирала свои последние слезинки.
В какой-то момент Ева обернулась и посмотрела на меня ожидающим взглядом. Она будто приглашала меня порисовать с ней.
Я молча взял карандаш в руку и начал аккуратно закрашивать какой-то участок рисунка, стараясь рисовать так же, как и Ева.
Мы рисовали в спокойствии и вскоре только красные глаза и грустный взгляд выдавали то, что у Евы была истерика. Между нашим занятием я целовал ее лицо и крепко обнимал, чтобы она не замерзла в легком ночном платье.
Я тайком подглядывал за Евой. Тонкие пальцы держали карандаш ровно, двигали им плавно и даже бережно. Это была простая раскраска, но даже в нее Ева вселяла свой пока неполный профессионализм. Она тщательно подбирала цвета, совмещала их, делала градиент, регулировала, с какой силой нажимать на карандаш, чтобы сделать цвет более или менее насыщенным.
При движении ее руки лямка ночного платья спала и я быстро поправил ее. Она выглядела так грациозно в этой ночнушке. Пусть она и не облегала, но за ней явно была видна изящная талия и ровные изгибы ее тела. Я поцеловал ее в шею и Ева сглотнула, после чего опустила карандаш на стол и оперлась на мое плече.
Я продолжал рисовать, пока она смотрела на это и, словно под гипнозом, засыпала. Я подождал, пока ее сон станет более крепким и отнес Еву в комнату.
Я обработал ее правую и руку и плотно завернул в одеяло, оставляя Еву в руках крепкого сна. Я упал на кровать рядом с ней, усталый и изъеденный своими мыслями, обещая помучить себя ими завтра.