Глава I. Слово о себе
I
В очередной раз я очнулся, покрытый бездной, которая рисовала на себе трещины неизвестного мне цвета. Я не сомневался в том, что основное полотно, представавшее передо мной, являлось исконно хтонической пустотой, но вот пигментация её шрамов оставалась для меня загадкой. Были ли они яркими? Наверно, они же контрастировали с пустотой. С другой стороны, не так уж и сложно было контрастировать с абсолютным Ничего. Ничего — монохромным одеялом размером с вселенную, заключённую в саму себя.
О каких же шрамах я говорю? О словах. Понимаете, я был слеп с рождения, но я видел слова. Буквально. Весь мир для меня был визуализирован в виде слов.
Простой бытовой пример: я лениво открыл глаза и заострил взгляд на парящей надписи — «Потолок». Лексема обычно тянулась к центру поверхности объекта, если этот центр, конечно, был виден. Когда я присматривался, прищуривался — мне открывалось описание предмета и его детали:
«Подшивной декоративный потолок с каждой секундой старел пуще прежнего, пропитываясь густым дымом и смолой»
Господи, моё зрение как будто бы цинично подкололо меня за привычку курить в спальне.
Я не знал чем был вызван данный дефект моих глаз. Врачи тоже. По их словам: «Как будто бы два бельма порвали зрачки пополам и стеснили их в самые края глазного яблока». Звучит мерзко, но мне, слава богу, не было дано этого увидеть.
О деталях моего недуга знали только близкие…
Семья, которая долгое время думала, что я просто слепой. Собственно, все мои знакомые и коллеги, непосвящённые в мою проблему, так и считали меня обычным незрячим.
Ярослав Васильевич, врач-учитель, который первый обнаружил, что я что-то да вижу. Он попросил меня обвести пальцем по воздуху те самые странные прорехи на бескрайнем поле пустоты. Именно тогда он понял, что я видел… буквы. Немного неловко рассыпаться в сантиментах, но я правда многим ему обязан. Он научил меня читать (через ощупывание объёмных надписей), писать (он первое время водил моей держащей перо рукой по прописи, практикуя каждую отдельную букву, а затем и целые фразы) и, если так можно выразиться, жить с моим недугом.
Она, чей голос я слышал каждое утро с самого детства.
— Рома! Рома, вставай! — она знала, что я уже не спал, но продолжал смотреть в потолок в надежде, что вот-вот прозрею. Его описание я заучил наизусть и мог воспроизвести всё слово в слово в любой момент. На самом-то деле, это относилось ко всем моим апартаментам. «Апартаменты»… ещё один итальянский неологизм. Некоторые называли их «квартирами», на французский манер, но в законодательстве такого термина не было, а потому итальянский вариант превалировал. — Ром, еда стынет!
Роман Петрович Черепанов… Я вспоминал своё имя только дома, ведь все, кроме неё, за счёт моего обширного лексикона и чрезмерной грамотности, звали меня просто и лаконично — «Слово». Иногда ещё слышал итальянский вариант — «Parola».
II
Она начала медленно наклоняться к моему лицу, я почувствовал тепло её робкого дыхания.
Я повернул голову немного вправо и увидел надпись…
— Настя… — я остановил её строговатой интонацией.
— Чего «Настя»-то? Просто решила проверить жив ли ты вообще. Вставай, соня, на работу пора!
— Встаю, встаю.
Анастасия Сергеевна Черепанова. Хотя нет, её вечно энергичному темпераменту не подходили такие формальности. Они вообще мало кому были к лицу, но античная мода диктовала нам фамилии и патронимы.
Итальянцы… ох, набедокурили же вы за последние столетия. Страна, некогда сражавшаяся с собственной раздробленностью, приняла политику протекционизма в попытке сохранить собственное лицо. Она решила вернуться к античным традициям, своим корням. Не только в культуре, но и в политике. Италия, загнанная в угол мировой истории, вновь стала Римской империей. Кто бы знал, что это приведёт к такой веренице изобретений: Алессандро Тосканелли и его паровой двигатель, следом Лоренцо Массерано со своим паровозом, дальше Бернардо Коломбо и джестит, а апогеем всего этого стал, конечно же, Марко Ромео — автомобиль и импература. Последнее изобретение дало жару всем остальным странам. Паровая «броня империи», особенно совмещённая с механическими протезами, сносила на своём пути все препятствия (кроме, наверно, артиллерийских снарядов). Естественно, с такой силой итальянцам захотелось провести «небольшую экспансию». За последние триста лет они захватили почти всю Европу и даже наш славный городок Дисертано, который ещё двадцать пять лет назад назывался «Кёнигсбергом». Так мы и сидим, да ассимилируемся… зато в апартаментах, с фамилиями и отчествами.
В этих размышлениях, еле вставая с постели, я посмотрел на календарь. Двенадцатое сентября тысяча семьсот семьдесят восьмого года по григорианскому календарю. До юбилея взятия (выражаясь не по-итальянски — оккупации) Дисертано оставалось всего две недели.
Дисертано — «город-перебежчик». Название-издёвка, не более того. Несколько десятков лет назад Российская Империя победила в какой-то войнушке с Пруссией и заполучила Кёнигсберг в свои руки, сейчас же он перешёл к римлянам, за что спасибо «полку дезертиров», русским, которые перешли на сторону врага в последний момент.
— М-м, скоро годовщина захвата? — спросил я, потягиваясь.
— Да, даже парад планируют. Не хочешь сходить? — с игривой интонацией сказала Настя.
— На что мне там смотреть-то? — я решил не тыкать её носом в и без того известный ей факт, что мой отец погиб в той битве, оставшись верным России. Что я, что она уже смирились с тем, что итальянцы постоянно танцевали на его костях.
— А разницы нет, что для меня фигурки маршируют, что для тебя — слова. Зато праздник, суета, шумиха! К тому же, у тебя в этот день выходной.
— Как, собственно, и у всех… — съязвил я, — Ладно, посмотрим.
Вот вроде бы я и не видел ни черта, но всё равно почувствовал отдалённую улыбку.
Я хотел было надеть свои коронные тёмные очки в круглой оправе, но провёл пальцами по лицу.
— Ох, а ты чего не сказала, что бриться пора?
— Потому что ты лежал, пяля в потолок, вместо того, чтобы собираться на работу!
— Да ладно, давай по-быстрому, не опоздаем.
— Как знаешь…
Я сел у зеркала в ванной. Ко мне подскочила Настя с бритвой в руках и начала наводить красоту на моём лице. Отражения тоже представали передо мной в словах, а потому я мог сполна насладиться своим портретом каждый раз, когда приходила пора бриться.
«Овальное лицо, не привыкшее выражать особую палитру эмоций, греческий нос и тонкие губы выглядели до мёртвого бледными по сравнению с бездонно чёрными волосами и бакенбардами. Причёски как таковой не было, лишь лёгкий зачёс направлял отросшие до плеч волосы в правую сторону»
«А с ушами что?» — подумал я, заранее зная ответ дословно, и как обычно заострил взгляд на них.
«Уши шли от чернейших бровей до кончика носа и выглядели по-пропорциональному нормально»
Я посмотрел на свои руки без особой фокусировки, части тела отображались как отдельные слова: «Палец», «Кисть», «Нога» и так далее. Я бы мог почитать подробное описание собственных пальцев, но мне настолько не хотелось видеть очередные упрёки за курение, что я воздержался.
Я снова поднял глаза к центру зеркала. Высветилось слово-обобщение всего этого портрета. В случае с незнакомцами, они назывались по каким-либо своим примечательным чертам: «бледный», «мускулистый», «толстый», всё в таком духе. Когда я узнавал имя человека — оно закреплялось за ним, как своего рода ярлык. Если я слышал несколько разных вариантов имён для одной персоны (включая прозвища и псевдонимы) — я видел только самую часто используемую форму. В моём случае, словом-обобщением, словом-ярлыком, наиболее распространённым вариантом являлось…
«Слово».
Да, это всё тот же я.
Настя в спешке наносила финальные штрихи. Я всегда давал ей творческую свободу без каких-либо указаний. Претензий по поводу внешности я никогда не получал, соответственно, доверять ей можно было сполна. Затем она решила дополнительно умыть мою великолепную морду.
— Я же говорил тебе, — с нестрогим вздохом произнёс я, — умываться я и сам могу.
— Да ладно тебе, у меня это уже в привычку вошло.
После этого я быстренько принялся одеваться в свой стандартный наряд: белая рубашка, на которой периодически появлялись невидимые для меня алкогольные пятна и следы пепла, чёрные брюки и жилет в чёрно-белую полоску. А, и, естественно, очки. Как же без них, они, можно сказать, были моим главным символом. Тем, что больше всего отличало меня от других. Сначала передо мной были видны две огромных надписи «Линза», но я быстро расфокусировался с них и они пропали.
Одежда, будучи поставленной на массовое производство, за последний век стала гораздо менее пафосной. Роскошные наряды, в которых горели следы гламура, эпатажа и винтажа, ныне могли себе позволить только аристократы.
— Ну что, я красавчик? — в шутку спросил я, садясь за стол.
— А сам как думаешь?
— Знаешь, стараюсь не думать больше нужного.
— Тогда с полной уверенностью могу сказать, что у тебя это получается весьма плохо.
Я тихо усмехнулся.
На завтрак был очередной результат Настиной адаптации к итальянской кухне — паста.
Я посмотрел на неё. На Настю, не на пасту. Сколько себя помнили, столько же знали друг друга. Она некогда была нашей крепостной, но воспитывали нас вместе. Её планировали сделать моей личной служанкой, однако в итоге она стала мне чем-то вроде сестры. К тому же, термин «крепостной» пропал из оккупированного Дисертано с крайне впечатляющей скоростью. Как пропала и вся моя огромная семья, которая сбежала вглубь России через окольных знакомых столь же окольными путями. Остаться решили только двое: я и Настя. Не знаю зачем она это сделала, я предлагал ей уехать, причём неоднократно. С другой стороны, я же тоже почему-то остался.
Чем больше ты подражаешь римлянам, тем меньше тебе нужно работать. Дешёвые жильё и автомобиль, а заодно и бесплатное образование. Сплошные пряники без кнутов.
Всё это время я, пожёвывая пасту, неосознанно смотрел на Настю.
— Изумрудные глаза постоянно светились как под лучами ослепляющего… — она идеально процитировала знакомые строчки.
— Хватит, задумался просто, — я немного покраснел.
Она посмеялась, садясь за стоявший в углу рояль.
Я помню, как мы в детстве решили нарисовать друг друга. Было весело: я полчаса ощупывал её лицо, стараясь случайно не попасть пальцами в глаза, потом столько же времени выводил каждую линию на тоненьком листке бумаги. В качестве жюри выступил Ярослав Васильевич. Он сказал, что у меня (в контексте моего положения) вышло «замечательно», Настя ещё тогда добавила, что получилось «о-о-очень похоже». Я же, образцовый джентльмен шести лет отроду, амбассадор слова «манеры», похвалил Настин рисунок, не видя при этом ни штришка. Эти «портреты» по-прежнему украшали нашу витрину, оставляя блеклую надежду, что я когда-нибудь смогу их разглядеть.
«Изумрудные глаза постоянно светились как под лучами ослепляющего солнца, так и в сумеречной темноте. Румянец как будто бы вечно бегал от бледной кожи щёк до тонкого носа и обратно, периодически выливаясь в волны рыжих волос»
Да, наши крепостные почти все были рыжими. Это было нашей изюминкой, своеобразной «экзотикой душ».
«Губы имели необычный окрас, словно бы на палитре смешали алую помаду и густой паровой конденсат»
Это было обусловлено её привычкой курить недавно изобретённые штуки для вдыхания пара — «вапоры», считавшиеся преимущественно женским аксессуаром.
Настя продолжала играть на рояле. Она частенько пробовала учить что-то классическое, реже — партии из современных представителей джаза, но по итогу всегда возвращалась к мелодии собственного сочинения, которая с годами становилась всё совершеннее и совершеннее.
— Так и не придумала название для неё?
— Нет, — немного помявшись, ответила она. — Ты доел?
— Да, поехали, — сказал я, доставая сигаретку.
III
— Сколько же они мостов понаставили, — удивился я, смотря в окно нашего автомобиля.
— Ага, это для общественного транспорта, вроде бы. Красота…
Я сфокусировался на отдельных деталях городского пейзажа…
«Железнодорожный мост»:
«Порождение индустриализма возвышалось гигантской аркой над остальной инфраструктурой. Металлические балки в совокупности образовывали холодный клетчатый узор»
У продолговатых объектов надпись обычно растягивалась по всей их плоскости и в данном случае это выглядело воистину внушающе. Звучало не менее интригующе: что-то среднее между венецианскими мостами и легендарными флорентийскими небоскрёбами.
Затем я перевёл взгляд на холм под мостом.
«Красно-зелёный дом»:
«Ему было примерно за сотню годков, хотя краску на нём едва ли можно было назвать «высохшей». Он был классическим представителем фумистического Ренессанса, объединившим в себе черты итальянского промышленного переворота и последовавшего за ним культурного подражания античности. Капители пилястр были сделаны из металлических труб, закрученных в спираль и смотревших краем на небо, в которое они активно выплёвывали горячий пар. В окнах дома виднелись фигуры роскошно одетых людей, которые собрались вокруг карты Нового Света и активно что-то обсуждали»
— О-о, это один из крашеных! — присвистнул я.
— Минуту, где? — Настя быстренько повернулась — А-а, и правда! А я и не замечала этот холмик. Там, похоже, кто-то из аристократии.
— Видимо так.
Дом в античном стиле это ещё не шик, обычный показатель среднего класса, но вот цветной… Дело в том, что все творцы Возрождения первое время подражали Риму и Греции не совсем верно. Они делали это бесцветно и серо. Со временем исследователи поняли, что античный мир наоборот был в высшей степени полихромным, просто история смыла со всех его останков какие-либо цвета. В тот же момент, по чудесному совпадению, Альберто Сакс изобрёл искусственные красители. Данная вещь, правда, оказалась настолько дорогой забавой, что только богатые слои населения и власть могли обеспечить себя полной покраской какого-нибудь здания или памятника. Если ты видишь что-то античное и цветное — это принадлежит либо государству, либо знати, либо (в редких случаях) церкви, что, честно говоря, равноценно государству. Иными словами, чем цветнее — тем авторитетнее.
— У них там была карта Нового Света, — добавил я, — быть может, это конкистадоры?
— Вполне возможно. Интересно, что же они планируют там понаделать.
— То же самое, что и с Дисертано. Старые привычки, новые масштабы. Застроят всё мостами, небоскрёбами, автомобильными дорогами и колизеями.
Настя рассмеялась:
— Зануда! — тут её осенило: — О, а ты газетку взял? Почитаешь про выставки?
— Да, конечно.
В публицистике её всегда интересовали афиши культурных мероприятий. Мне было обидно за неё, ведь она очевидно хотела сходить в какую-нибудь галерею, но ей было попросту не с кем. Отношение к изобразительному искусству у меня было весьма прохладным, картины представали передо мной как маленькие рассказы, но ведь если я вдруг захочу почитать, то не лучше ли будет просто взять в руки хорошую книгу?
Да и я не был фанатом чтения. Почему? Ну, вы же не обожаете дышать, верно? Вот такая же ситуация у меня была с литературой.
Зато я меломан, даже имелась целая коллекция пластинок (На что ещё тратить дезертирские деньги-то?).
— На следующей неделе будет «Мистерия фумизма» от Деме… о господи, «Деметрио Кавалери»?
— А ты не слышал? Кавалеров тоже имя на итальянское сменил.
Я усмехнулся, потирая глаза:
— Не перестаю поражаться человеческой глупости.
Вы, наверно, уже догадались, что смена имён на «более итальянские» тоже стала неотъемлемой чертой современной знати.
Я поправил газету:
— Ладно, продолжим… в течение месяца в областной галерее будет проходить выставка «Великая экспансия Великой империи». Переводя на русский: военная тематика.
— Военная тематика хороша, но только не в пропагандистских целях. Вот если бы она называлась «Голгофа близ Великой империи», то тогда я бы и заинтересовалась.
— Справедливо подмечено, идём дальше… в начале следующего месяца Сакс откроет свою экспозицию «Бурелом будущих времён».
— Ого, звучит любопытно. А про что она?
— Сакс и несколько приглашённых художников, включая… — я еле сдержал ухмылку — Кавалери, фантазируют на футуристические темы.
— Как интересно!
— Это да… какие же инновации нам ещё принесёт этот всепоглощающий век? Точнее, какие «слова» он мне принесёт?
— Да не унывай, Рома, изобретут какие-нибудь протезы для глаз! Всё ещё впереди!
— Спасибо, Насть, спасибо… — я слабо улыбнулся. Мы вдвоём грезили о «каких-нибудь протезах для глаз» все двадцать семь лет нашей совместной жизни. Безуспешно.
— Всё, приехали.
— Я сегодня сам до дома доберусь. С коллегами в кабак еду.
— Хорошо… — она вздохнула, я на всякий случай сфокусировал свой взгляд… фух, всё ещё добрая. — Только без переборов.
— Конечно! Ладно…
Она обняла меня. Это действие у нас носило чуть ли не ритуальный характер и я уже давно должен был к нему привыкнуть, но каждый раз оно тотально разоружало меня, выбивая из головы всё циничное остроумие и прочие лишние мысли. Невозможно описать это тепло, тепло единственного близкого тебе человека.
— До вечера, — тихо сказала она.
— До вечера, Насть, — чуть ли не шёпотом ответил я.
Я захватил свой портфель и вылез из автомобиля. Вокруг меня скользили толпы незнакомцев: «Тощий высокий подросток», «Коренастый мужчина», «Крупная женщина».
Я проманеврировал мимо них и взялся за дверную ручку нужного мне здания.
Что ж, муравей империи, за работу!
IV
Как вы думаете, кем работал я, незрячий с лингвистическим образованием? Правильно, следователем!
Я — часть городской когорты (по местному арго — «крот», «урбан»). Меня сюда пристроил один мой знакомый.
Как-то раз, гуляя по городу, мне довелось увидеть пьяного идиота, застрявшего в керамической урне. Этим полудурком был Роберто, некогда Руслан. Немного пообщавшись с ним, я узнал, что он являлся урбаном, у которого был застой в одном из дел. Я ему немного помог, он поразился моей внимательности к деталям («Особенно с твоими-то глазами!»), так я шаг за шагом сюда и попал. Никто в отделе ещё ни разу не заподозрил меня в том, что я был частично зрячим. Точнее, все их подозрения отсекались моими «красивыми» глазами, которые всем своим видом демонстрировали, что всё-таки со зрением у меня что-то не так. Поэтому все просто поражались моей ограниченной, но от того ещё более совершенной перцепции.
С Роберто было удобно работать. В теории, наш дуэт должен был заниматься всеми делами совместно, но де-факто мы чередовались.
В этот день Робби как раз поймал какого-то вора, за которым гонялся целый месяц, и предложил отделу отметить это событие. Человека наверняка по итогу казнили, зато в наших головах царил праздник.
Я ноншалантно сунул руки в карманы и зашагал по серии знакомых тягучим запахом коридоров, попутно здороваясь со всеми, кого хоть каплю знал. Как там Сакс писал? А, точно:
Ежедневная работа,
Пар домов и дым завода,
Здесь — эстеты, там — моторы,
Сигареты и вапоры,
Кабинеты, коридоры,
Сеньориты и сеньоры,
Капучино и эспрессо,
Пик вершины, верх прогресса.
«Муравей империи». Забавно, что из всего стиха в народ ушло лишь его название. По-моему, с него же стартовала волна «рутинной поэзии». Забавный жанр, хоть и весьма противоречивый. Его многие не любили, мол, это «превращение поэзии в анекдоты», но по сравнению с остальным окружавшим культуру античным пафосом выглядел он весьма самобытно.
А вот и мой кабинет, табличка гласила: «CCCXIV». Снизу был дописан альтернативный вариант — «314». Многим арабские цифры нравились больше, несмотря на то, что ловкое ориентирование в римских считалось показателем высокой степени эрудиции, широко почитающимся в обществе (особенно в бомонде). Долгое время в участке висели ещё и кириллические варианты, но они устарели и попали под всеобщую итальянскую дерусификацию. Большинство сотрудников давно убрали их, но только не мы. Нет, Сахарович, царствие ему небесное, riposare in pace, как-то раз притащил табличку двести тридцать второго кабинета («СЛВ»), краски и кисть. Спустя полчаса мы всем отделом катались по полу от аннотации «ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ЗХР, СЛВ, РБР, ИВН». Да уж, великий был дедуля, наш Сахарович. Мне кажется, что прозвище Захара Захаровича, полученное за шепелявость, было старше любого из нынешних сотрудников отдела. Мы до сих пор периодически вспоминали его перлы и умирали со смеху, после чего тихо скучали по нему.
Я зашёл внутрь. В нос, помимо привычных кофейных и табачных ароматов, ударил запах дешёвых духов. Среди моря слов «папка» и «бумага» просачивался балкон, на котором курил Робби.
«Роберто Еличелли»:
«Мужчина ориентировочно тридцати пяти лет был одет в мятый чёрный костюм. Единственное, что из него выбивалось — разноцветный тонкий галстук. Видимо, это была неудачная попытка в ренессансный гламур. Под красноватыми глазами висели два огромных мешка, похожих на надутых лягушек, пытающихся отпугнуть хищников. Седевшие волосы, напоминавшие вылитые на цемент чернила, были зачёсаны направо, однако пара жидких прядей активно спадала на лоб, сколько бы их не поправляли»
— Доброе утро, — я закинул портфель на стул и подсел к нему.
— Ciao!
—А Ванька-то где?
Я даже не боялся, что Робби мог спросить: «А как ты узнал?», вопрос был не его интеллектуального уровня.
— Ты на время посмотри.
Я повернулся в его сторону и демонстративно поправил очки. О чём и говорил.
— А, точно. Извиняюсь.
Мне нравилось играть в слепого. Было весело наблюдать за тем, как далеко люди могут поднять границы собственной некомпетентности.
— Так и сколько сейчас времени?
— Без десяти девять.
— Ого! Я такими темпами сегодня и подежурить мог.
— Угу.
Зато Настя всё утро меня подгоняла. «Опоздаю», ага, как же.
— Сигаретку? — Робби протянул мне руку.
— Не, спасибо, я по дороге уже покурил.
— Ой да ладно, предлагаю же. Отказ будет воспринят гордыней.
— Уговорил…
Я нехотя взял сигарету и сделал вид, что ощупываю её, хотя мне и так всё было видно:
— Ой, нет, нефильтровки не курю.
— Серьёзно? Ты когда успел на фильтры перейти?
— Неделю назад где-то.
— Тьфу, баба.
Сигаретные фильтры, изобретённые Саксом, были ещё одной инновацией последних лет и многими воспринимались в штыки, особенно в мужском кругу.
— Тогда свои доставай, — чванливо сказал Робби.
— Тебе принципиально, чтобы я подымил с тобой за компанию?
— Допустим, что да.
— Допустим, что ладно…
Я достал одну «Грозную» и прикурил. Марка «Ivan il Terribile» появилась в Римской Империи незадолго до начала военных действий в Кёнигсберге. Уже тогда политическая обстановка с каждой секундой накалялась и римляне решили своеобразно подшутить над Россией — напомнить всем о царе, вокруг которого ходили самые страшные мифы, легенды и слухи.
— Странный ты, конечно, — выдохнул Робби. —Позволяешь женщине садиться за руль.
— А как мне ещё быть?
—Посади туда мужскую прислугу.
— Сам же знаешь, у меня её нет.
— Купи. Аукцион рабов в квартале отсюда проходит. Недавно взял себе чёрненького музыканта на деньги с последней премии.
— Не хочу.
— Мужик, она же даже не дворянка! Ещё и рыжая! Я-то человек понимающий, но ты постоянно ловишь взгляды прохожих, мне за тебя страшно. Баба у руля это не нормально, особенно рабыня!
— Ещё раз назовёшь её рабыней или бабой — вырву тебе глаза и будем драться на равных, — без какой-либо смены интонации сказал я.
— Если только успеешь нащупать! — усмехнулся Роберто, но одним резким движением руки я выставил сигарету прямо перед его левым глазом, отчего он даже подскочил. — Как ты это делаешь?
— Опыт, дружище, опыт.
— Ладно, любитель рыжих крестьяночек. Вот только потом не жалуйся, что имперцы уничтожают русские традиции. Сам занимаешься тем же.
— А я никогда и не говорил, что фанатею от русских традиций. Просто итальянские не лучше, отдают фарсовым оттенком.
— А за какие ты тогда?
— Ни за какие.
— Ужас! Это же анархия!
— «Традиции» и «законы» это разные вещи. Хотя, коль ты на подсознательном уровне отождествляешь эти понятия, то можно и не продолжать, всё мне и так ясно.
— Ой, заткнись. И так по утрам голова болит, а тут ещё ты как обычно умничаешь.
— Так ты же начал этот диалог.
Дверь заскрипела и по комнате побежал певчий бас:
— Buongiorno!
— Доброе утро, — промямлил Робби.
— Привет, Вань, — отозвался я.
Странно, вот вроде бы слепым тут являлся я, а не повернулась только надпись «Роберто Еличелли».
«Иван Волигамси»:
«Высокий мужчина в свои сорок вполне мог сойти за тридцатилетнего. Он был превосходно ухожен в каждом отдельном аспекте своей внешности. Русые волосы блестели, намекая на недавнюю встречу с японской расчёской. Борода была слегка закручена и напоминала навеки застывший маленький водопад. От чёрного плаща несло одеколоном, лацкан сиял кофейными тонами, рубашка была объята зелёно-бежевым шарфом, туфли выполняли функцию зеркала. Мужчина носил с собой кожаную сумку, гласившую «Ab ovo usque ad mala». Даже слепой с лёгкостью мог определить финансовое состояние этого сеньора»
Ваню все любили, ведь на него можно было положиться в любой всевозможной ситуации: стрельнуть сигарету, занять денег, добраться пьяным до дома — это всё к Ване. Как будто бы сама судьба постоянно тянула его в нужное место в нужное время.
Ваня постоянно улыбался (даже чаще Насти), хотя, веря «зрению», во время курения его гримаса, покрытая дымом, приобретала неестественный, меланхолично-спазматический характер, как будто бы он уже просто не мог снять привычную маску. Мы никогда особо не углублялись в его дела, но его кредо было и так понятно: «Нужно делать хорошо себе трижды, другим — дважды».
— Ребята, а где ваши кольца? Если кто-то из старших сюда зайдёт — по шапке дадут, — сказал он, пока рядом с ним крутилась надпись «Цилиндр».
—О, спасибо, что напомнил! — я сунул руку в карман.
Кольца Юстиции — главный аксессуар городской когорты. Одновременно работали как удостоверение личности представителя закона (на шинке красовалось имя владельца) и печать, на которой была изображена слепая богиня правосудия, огибаемая надписью «Iustitia fundamentum regni est». Забавно, что для опломбирования помещений и писем каждому урбану приходилось буквально плевать на богиню правосудия.
— Пойду кофейку налью, — сказал Роберто, туша сигарету.
— М-м, мне тоже нальёшь? — наклонил голову я.
— Хорошо.
— И мне! — Ванька одним ловким движением руки закинул свой цилиндр на стол.
— Ладно… — процедил Робби, выходя из кабинета. — Порой чувствую себя баристой, а не членом городской когорты.
И снова я погрузился в усыпляющий кокон повседневного шума. Особенно в нём выделялось Ванино нетерпеливое постукивание по столу. Наконец, он решился задать волнующий вопрос:
— Так что, где пьяниться будем?
— Вроде бы Робби выбрал какой-то новенький кабак в центре. «Роза дорог», по-моему.
— Ну и названьице.
— Не то слово, — неосознанно скаламбурил я.
Дальше всё как в тумане — запустились будничные шестерёнки. Бойкие щелчки печатной машинки, приятный запах сургуча, перекуры, обед, перекуры, приятный запах сургуча и бойкие щелчки печатной машинки. Офисные дни были спокойными, но до жути скучными. Они все как будто бы автоматически архивировались в единую кашу воспоминаний, из которой можно было извлечь только бытовые диалоги с коллегами. Хотелось бы для художественной ценности выделить из этих восьми часов симуляции продуктивной деятельности что-нибудь любопытное, интересное, достойное внимания, но ведь… выделять было попросту нечего. Раз моргнул, два моргнул и уже сам того не заметил, как оказался в том странном кабаке с сомнительным названием…
V
«Роза дорог». Он был оформлен преимущественно во французской стилистике с кучей всяческих мозаик. Это было сделано, чтобы «великие» римляне не ассоциировались с грешными спиртными напитками. Контингент, правда, демонстрировал обратное — отовсюду слышались слова на «великом» языке. Когда источники этих звуков поворачивались в мою сторону — я даже в вавилонском умате мог уловить пренебрежительную, доминирующе аристократичную интонацию.
В моём состоянии уже и невозможно было вспомнить, куда подевались Робби и Ваня. Наверно, пошли в бильярд. Как вы понимаете, такую забаву я себе позволить не мог. Особенно залив в себя столько спиртного. Вообще, влияние алкоголя на мой организм — забавная штука. Фокусировка зрения превращалась в отдельный жанр юморесок. Мой любимый случай: Робби начал мне что-то пламенно объяснять, я напряг зрение и чуть не повторил судьбу Хрисиппа, увидев фразу: «Это что, говно на щеке? А, не, родинка».
К тому моменту я уже перестал «заправляться». Просто лежал на стойке, вслушиваясь в аритмичный обстрел окон каплями проливного дождя. Оставалось просто дождаться хотя бы Ваньки, чтобы он отвёз меня до дома, к Насте.
Уши пронзил жалостливый скрип двери, сопровождавшийся яростным деревянным грохотом. Странно, это же был новый кабак. Ещё и в центре!
Ко мне кто-то подсел. По шагам тяжело было определить, мужчина это или женщина. Я повернул голову.
«Стройный блондин»:
«Парню было где-то от тридцати до двадцати. Ой, наоборот. Без разницы. Он носил необычные тёмные очки, судя по всему, сделанные на заказ. На шее висела соломенная шляпа. Минуту, что? Он азиат, что ли? А почему он тогда не в этих придурковатых хаори или кимоно? Рубашонка у него была идеально белой и сухой, так и хотелось облить её ведром грязи. Брюки же, удерживаемые подтяжками, были чёрными словно ночь, брошенная в колодец. Туфли блестели. Кто вообще ходит в кабак в блестящих туфлях?»
— Здравствуйте, сеньор урбан, — с теплом в голосе сказал он.
Как он определил..? А, я забыл снять кольцо.
— М-м? — я с гераклейским трудом высунул нос из под локтя. — Да-да, привет.
— Как ваши дела?
— Э-э… нормально, наверно.
— Это хорошо.
Мимо меня пронёсся стакан воды, блондин ловко поймал его.
— Сеньор урбан, скажите мне, а у вас есть мечта?
Я, пытаясь одновременно обработать вопрос и дать на него ответ, застопорил взгляд на пустоте.
— Есть, конечно… — с тоской промямлил я.
—И в чём же она заключается?
Выдержав паузу, я наконец ответил:
— Увидеть.
— Увидеть? — с задором повторил он.
— Стать зрячим, — я постучал по оправе очков.
— А-а! Извиняюсь, не заметил! Ха-ха… хорошая мечта! Люблю, когда они простые, ещё и столь невинные. Никаких денег, работ и собственности. Просто «увидеть».
— Угу… — меня снова начало клонить на стойку.
— Извините за бестактность, а можно тогда посмотреть на ваши глаза?
Молча, я снял очки и положил их на стойку.
— Ну и? Я bombino?
— Ба-а! Это же авлея!
«Авлея»? Так мой уникальный случай когда-то окрестил Ярослав Васильевич. Странно, откуда он знал это название…
— Слушайте, тогда мне наверно стоит представиться. Зовите меня… хм, Матронел! Точно, агент Матронел!
«Матронел»? Что это вообще за имя? Или это фамилия? Не менее необычным мне казался его титул:
— Минуту-минуту-минуту… Агент? Нет, стой, откуда ты вообще знаешь про авлею?
— Скажем так, у меня много опыта. Друг мой, могу вас обрадовать, я знаю как осуществить вашу мечту!
— Чего-чего?
Я не успевал осознать одну странность, как в лицо врезалась другая.
— Я не шучу, не бойтесь, вы действительно можете прозреть, — сказал он, попивая стакан воды.
— Так, ладно, ты меня заинтересовал, — я выпрямился. — И как же?
— М-м… понимаете, ваше состояние является крайне редким. Поменять его — это трудоёмкая работа, с которой могут справиться только самые что ни на есть мастера своего дела. Устроить это будет… ну… вы понимаете.
— Трудно?
— Мягко говоря, да.
— Мог бы тогда не говорить. Только зря обнадёжил…
— Нет-нет! Не подумайте, «трудно» — не «невыполнимо»! Просто я бы хотел попросить вас об одной услуге, кстати, как раз по вашей профессии, за которую я буду готов помочь вам в осуществлении вашей чудесной мечты.
— И что же тебе нужно?
— Решить одно запутанное дельце.
— Поподробнее?
— Ох, его тяжело описать в двух словах. Там лучше самому посмотреть. Я просто хочу получить ответ… вы правда возьмётесь за него? Вы готовы потратить своё драгоценное время ради изменения зрения? — он протянул руку.
Знаете, если бы я не был настолько пьян, то наверняка б и отказался. Но умат высвобождает всё, что человек обычно скрывает, и этот случай не оказался исключением. Игра на моём зрении была ударом в самое нутро.
— Готов, — я крепко пожал ему руку.
— Ох, ура! Что ж, тогда вскоре вы сами столкнётесь с деталями, — он встал со стула. Я хотел его остановить, но, взвесив своё состояние, решил не издавать громких звуков и не делать резких движений. — Но я заранее благодарен вам, сеньор урбан…
— Слово. Можешь звать меня так.
— Забавное прозвище! Что ж, тогда до встречи, сеньор Слово!
Он зашагал в сторону выхода. Только тогда я заметил, что дождь, минуя моё внимание, прекратился. Меня кто-то потряс за плечо.
— Слов, спишь? — спросил Ваня.
— Не.
— Ну что, поехали тогда?
— Угу…
VI
— Рома, вставай!
Я за секунду осознал всё произошедшее со мной в рамках вчерашней пьянки. Что это вообще было? Может быть, это была лихорадка? Галлюцинации? Странный сон? Это же не могло быть реальностью…
Я решил не злить Настю и резко встал. Я даже слегка поразился своей ловкости, потому что ожидал дичайшего похмелья, которого почему-то не было.
— Я вчера переборщил?
— Да нет, — Настя слегка удивилась, — доехал вполне огурцом. А что?
— Да так. Просто.
Настя что-то подкинула, не успел я разглядеть надпись, как она стремительно прилетела мне в лоб. Это была пачка «Грозных».
— М-м?
— Я просто заметила, что ты вчера приехал с пустой пачкой, решила прикупить.
— О, спасибо тебе огромное!
— Да не за что, — скромно ответила она, — тебе ещё письмо с работы пришло.
Она кинула мне конверт.
Я быстренько погрузился в его содержание. Вкратце: от Робби, нам дали новое дело, нужно было ехать на улицу Святого Николая, дом III, кабинет CDIV. Написал: «Хотел прикрепить рапорт с описанием сцены, но ЭТО НАДО ВИДЕТЬ».
— Господи, загадочник…
— Что там? — спросила Настя.
— Да дело свежее подъехало. Довезёшь меня до Святого Николая?
— А, конечно.
— «Это надо видеть»… интересно, это был осознанный каламбур?
VII
Ступеньки, ступеньки и ещё раз ступеньки. Я слышал, что в коренных городах Италии уже появились кабины, которые поднимают и опускают людей на нужный этаж. Нам бы такое.
Дело было в каком-то коммерческом центре, где располагались офисы разных компаний. Нужный мне, по-моему, принадлежал пивоварной.
По пути я ловил ошарашенные взгляды людей, которые так и говорили: «Он ещё не знает…»
«PAVIMENTO/ЭТАЖ IV» — мой. Я спешно затушил окурок об перила и устремился в коридор, где меня встретили две сбивающие с ног вещи: стройный блондин и резкий запах гнили.
—Ну привет, Слово.
«Агент Матронел»:
«Светлые кудрявые волосы напоминали леса Нового Света по своей пышности. Большие тёмные очки (дорогого и причудливого вида) скрывали за собой таинственные глаза, разглядеть которые было невозможно. На шее мужчины висела соломенная шляпа, зачастую свойственная странам Азии. Хлопковая рубашка как будто бы отражала от себя всё инородное, настолько она была белой. Брюки держались на чёрных тоненьких подтяжках. Острые туфли, отполированные до блеска, были украшены необычным узором»
«Он существует», — подумал я про себя. Потёр глаза. Нет, всё равно на месте.
— Э-э… привет, — я неловко пожал ему руку.
Запах висел просто отвратительный. К обычному трупному аромату привыкнуть было невозможно, но тут он как будто бы был концентрированным. И это я даже не вошёл вовнутрь заветного кабинета.
— Как голова после вчерашнего? Не болит? — дружелюбно спросил Матронел.
— Нет, — ответил я, осознавая, что это действительно он и все отголоски вчерашнего дня были правдой.
— Ну и славно, сейчас заболит. Кабинет во-о-он там.
Он повернулся в сторону нужной мне двери.
— Ага, спасибо…
— Сигаретку?
—Нет, я только что покурил.
— Хорошо, тогда жду.
— Кого?
— Тебя.
Мой мозг как будто бы перегрелся на пару секунд, в голове завертелись самые разные вопросы, но я решил просто махнуть рукой и пойти дальше. В глаза сразу бросились маленькие надписи «Пулевое отверстие» на стенах и двери.
«Дубовая дверь»:
«На вид она была весьма старой, там и тут проглядывали царапины, которые выглядели не так уж и плохо на фоне кучи дыр, оставленных огнестрелом разного калибра. Она была опломбирована печатью когорты. Рядом висела табличка с логотипом пивоваренной компании Chapman»
«Была не была», — пронеслось в моей голове, пока я поворачивал свистящую ручку. Она упорно не поддавалась, но в итоге сдалась. Дверь торжественно распахнулась и…
— Ебать тебя в cazzo… — тихо произнёс я, встав перед комнатой, с которой всё это началось.
Комнатой сорока семи трупов.