Злодей спасает мир
Двенадцатилетний Финн Эверли бесшумно подкрался к двери маминой комнаты и притаился у порога, стараясь прислушаться к голосам с той стороны. Мальчик прекрасно понимал, что подслушивать нехорошо, и если бы мама его застукала, то непременно отругала бы, однако сейчас участь быть пойманным пугала Финна меньше всего. Теперь мальчика страшило нечто иное – то, что он услышал, разобрав слова голосов за дверью.
— Миссис Эверли, — говорил голос доктора Джулиана Бейтса, — боюсь, выписанные лекарства не помогают. Вам становится хуже, и, к сожалению, я сделал всё, что было в моих силах.
По спине Финна побежали мурашки, перерастающие в крупную дрожь во всём теле. Ноги мальчика подкосились, он едва не рухнул, но, сделав глубокий вдох и уперевшись ладонями в дверь, Финн устоял и продолжил слушать, даже несмотря на нарастающую панику.
— Однако, — продолжал доктор Бейтс, — я не утверждаю, что Ваш недуг неизлечим. Специалистам частной клиники не составит труда полностью побороть подобную болезнь, и если Вы обратитесь к ним немедленно, то шансы...
Слова доктора Бейтса прервал резкий сухой кашель, от звука которого у Финна защемило сердце. Когда кашель прекратился, мама заговорила. Её голос был болезненно тихим, едва различимым – Финну пришлось напрячь слух, чтобы расслышать сказанные слова:
— Это невозможно, — ответила миссис Эверли. — Лечение в частных клиниках мне не по карману. Мы и так еле сводим концы с концами, к тому же после смерти моего мужа мы... — безмятежную тишину дома вновь разрубил судорожный кашель, который не прекращался еще пару минут.
— Понимаю, — сказал доктор, когда очередной приступ кашля прекратился, — но и Вы должны понять, что без лечения в частной клинике Вы... — мистер Бейтс не договорил, но Финн и без слов понял, что тот имел в виду. Это понимание вдребезги разбило мальчишеское сердце.
— Сколько?
— В лучшем случае месяц. В худшем — ещё пару недель.
Комната утонула в тишине. Финн почувствовал, что тонет и он сам. Всепоглощающий страх сжимал нутро, душил, пожирал всё хорошее, что было в Финне. Мама умрёт? Эта кошмарная правда бешеным волчком крутилась в голове мальчика. Одна только мысль о подобном была страшнее всех самых ужасных подкроватных монстров, которых Финн до смерти боялся в детстве. Если мама уйдет, то больше некому будет сказать, что монстров под кроватью не существует...
— А если взять заём в банке? — предложил доктор Бейтс. — В конце концов можно заложить дом!
— Нет, — приглушенно ответила миссис Эверли. — С этой болезнью я не смогу работать, а Финну всего двенадцать. Ни один банк не даст мне заём. А дом... Даже если я и выздоровею, мы останемся без крыши над головой. Тогда умру не только я, но и мой сын. Нет, у Финна должно остаться хоть что-то...
После этого в комнате за дверью воцарилось молчание. По завершению визита доктор Бейтс оставил пациентке мазь для растирания перед сном, которая поможет смягчить приступы кашля, пожелал миссис Эверли сил и терпения, после чего покинул их дом.
Услышав приближавшиеся к двери шаги доктора, Финн спешно улизнул и теперь сидел у себя в комнате. Мальчика трясло, ему хотелось плакать, но страх перед смертью мамы был настолько всепоглощающим, что высушил все слёзы, и Финн мог лишь дрожать и злиться. Мальчик не понимал, почему все эти несчастия свалились именно на его голову. Несколько лет назад погиб отец, после чего маме пришлось работать в прачечной по двенадцать часов без выходных. Нет, Финн никогда не голодал и даже не стыдился заплаток, периодически появлявшихся на его старых порванных брюках и рубашках; скорее, он стыдился того, что эти заплатки мама делала из своих немногочисленных платьев, купленных в то светлое время, когда с деньгами дела обстояли лучше. Финн никогда не жаловался на холод и сырость старого дома, не привередничал, когда им с мамой приходилось целую неделю есть картофельный суп, а каждое воскресение он с удовольствием ходил с матерью на церковную службу. Там он без сожаления отдавал бездомным один пенни, который зарабатывал полировкой обуви прохожих на главной площади или чисткой дороги от снега. Финн и его мама жили бедно, но мальчик искренне считал, что их бедность не была чем-то плохим; несмотря на тяжелую судьбу, миссис Эверли оставалась самой доброй, честной и милосердной женщиной на всем белом свете, и вот как Бог ей отплатил! Финн часто видел плохих людей: негодяев, лжецов и скряг – о да, вот уже два года изо дня в день мальчик чистил подобным подлецам их лакированные ботинки и нередко отмечал, что такие люди не обременены бедностью. Ну почему, почему, плохие люди имеют всё, а добрые сердца, такие, как его мама, довольствуются двумя шиллингами в неделю, которых ни за что не хватит на лечение смертельной болезни?
Финн больше не мог об этом думать, поэтому он вскочил со своей кровати и направился к комнате матери – на цыпочках, чтобы не разбудить ее. Однако мама не спала, и когда мальчик открыл дверь, она улыбнулась, и эта лучезарная улыбка хотя бы на миг прогнала болезненную худобу, бледность и темные впалые круги под глазами.
— Милый, — сказала она ласково, — ты разминулся с доктором Бейтсом, он заходил меня проведать.
— Да? — Финн закрыл дверь и прошел к кровати. — Что же он сказал?
— О, он сказал, что мне становится лучше, и скоро я поправлюсь.
Сердце Финна сжалось, точно под давлением металлических тисков. Даже сгорая в болезненной агонии медленно пожирающего её недуга, мама всё ещё давала ему ложную надежду, с трепетом оберегала ранимые мальчишеские чувства. Финн залез на кровать, заполз под одеяло и, крепко обняв мать, положил голову ей на плечо.
— Завтра уже рождество, — сказала миссис Эверли, с любовью прижимая сына к себе, — ты уже подумал, что хочешь получить себе в подарок?
Подарок? Да Финну было плевать на все самые драгоценные подарки мира! Единственное, чего он желал всем сердцем, это то, чтобы мама поправилась, чтобы у них нашлись деньги на лечение в частной клинике. Но этим мечтам не суждено было сбыться, ведь даже полируй он башмаки хоть каждый день без выходных, или вычищай снег со всех дорог и тротуаров «Авонлеи», нужная сумма наберётся не раньше, чем через полгода! А у мамы не было столько времени, лишь пара недель — вот сколько отвёл ей доктор Бейтс!
— Знаешь, мама, — сказал Финн, сдерживая подступающие к горлу слезы, — думаю, в этом году я обойдусь без подарка. Может быть, нам потратить эти деньги на рождественского гуся? Пусть и самого маленького, но мы с мадам Помфри могли бы приготовить отменное жаркое. Мы бы собрались вместе за столом и наелись до отвала, спели бы песни и поиграли в «фанты». Еще мы могли бы купить парочку апельсинов, и все вместе отпраздновать рождество... — Финн чуть было не добавил «в последний раз», но вовремя прикусил язык.
— На гуся, значит? — улыбнулась женщина, поглаживая сына по голове. — Ты уже мыслишь как взрослый, Финнли. Я очень горда, что вырастила такого умного и отзывчивого мальчика. Добро всегда возвращается добром, и если будешь придерживаться этого правила, Господь обязательно поможет тебе.
Добро? Оно не поможет оплатить лечение матери! Мама — самый добрый и милосердный человек на свете, так чем же Господь её одарил? Болезнью, нищетой, и бесполезным сыном, который может только реветь, проклинать судьбу, и отсчитывать время до неминуемого конца! Неужели он больше не услышит пение матери, которая, словно трудолюбивая пчелка, кружит на кухне и готовит для него суп в тлеющем камине, не увидит её обворожительной улыбки и не почувствует пропитанных гордостью объятий, когда Финн принесёт в дом заработанный пенс, или парочку перезревших мандаринов, на которые придётся копить несколько дней? Не увидит её прекрасных изумрудного оттенка глаз, сверкающих в отблесках догорающей свечи, когда он, Финн, простуженный будет лежать в кровати, а мать – поить его куриным бульоном, к которому сама не притронется, ведь на двоих его не хватит...
Нет! Добрые поступки не обогащают, а вот если он станет вором, или, хотя бы, обычным карманником, коих немало на площадях и рынках, то сможет заработать на лечение матери! Уж лучше быть богатым подлецом, чем нищим святошей!
Раздумья Финна прервали хлопнувшая входная дверь и топот ног, с которых сбивали снег. Это, должно быть, пришла мадам Помфри, подумал мальчик.
Финн поцеловал маму, сказал, что сам встретит гостью, и, наказав женщине хотя бы немного поспать, сбежал на первый этаж. Там его обдало морозной прохладой заснеженной улицы, которая юрко прокралась в дом вслед за мадам Помфри.
— Доброго Вам дня! — поздоровался Финн, растянув губы в фальшивой улыбке. Улыбаться совсем не хотелось, ни сейчас, ни, возможно, когда-либо ещё, однако он очень ценил и уважал эту женщину, которая сейчас стояла на пороге, отряхиваясь от снега.
Мадам Помфри работала в прачечной вместе с матерью Финна, и даже несмотря на большую разницу в возрасте (гостья была старше миссис Эверли почти вдвое), они стали хорошими и добрыми подругами. А когда мама Финна слегла из-за болезни, мадам Помфри стала единственной, кто навещал их каждый день: ухаживала за больной подругой, подбадривала печального Финна и следила за домом, который, без её хозяйственной руки уже давно покрылся бы пылью.
— Здравствуй, Финн! — улыбнулась раскрасневшаяся от мороза женщина. — Если этот снегопад вскоре не прекратится, то рождество нам придется праздновать под сугробами, помяни мое слово!
Финн помог гостье снять пальто, повесил её шляпу на крючок, после чего мигом метнулся в гостиную, где подбросил пару кусков угля в тлеющий камин, дабы замерзшая гостья быстрее согрелась.
Мадам Помфри тем временем плюхнулась в кресло у разгорающегося пламени и стала растирать озябшие ноги. Финн сел в кресло напротив и смущенно поглядел на свои руки, не зная как начать разговор. Ему очень хотелось обсудить никудышные дела хоть с кем-то, услышать хоть какие-то слова поддержки, ведь не стоит забывать, что Финн — всего лишь ребёнок, и выпавшие на его долю несчастья были слишком велики для такого маленького существа.
— Мадам Помфри, — начал Финн, — недавно к нам наведывался доктор Бейтс и я... Я подслушал их разговор с мамой.
— Вот как? — ответила женщина, прекратив растирать ноги. Она перевела взгляд на осунувшегося мальчика и протянула к нему руки. Финн вложил свои крохотные ладони в сморщенные от старости и от тяжелой работы в прачечной руки мадам Помфри.
— Да... Я подслушал и... Доктор Бейтс сказал, что без лечения в клинике мама не поправится. Он дал ей пару недель, мадам Помфри, представляете?
Финн и не заметил, как разрыдался. Слезы лились по его щекам так, как никогда прежде. Всё горе и печаль, которые он так тщательно прятал, пытаясь казаться взрослым и сильным, теперь вырвались наружу, вот только на сердце от этого легче не становилось.
— Ну-ну, мой мальчик! — ласково произнесла женщина, обнимая Финна, — я уверена всё будет хорошо...
— Как же всё может быть хорошо, мадам Помфри? — шептал Финн сквозь слезы. — Нам никак не раздобыть денег для её лечения! Никак!
— Милый, послушай, — сказала женщина, утирая слёзы прижавшегося к ней мальчика, — твоя мать добрейшая душа. Я уверена, у Господа нашего имеется план. Мы должны молиться и уповать на Его милость, и тогда наши молитвы будут услышаны. Не теряй надежду! Особенно в канун Рождества!
— И Вы туда же! Постоянно твердите про Бога, вот только Он почему-то не спешит нам помогать! Я старался быть хорошим, действительно старался, мадам Помфри, но на меня сыпятся одни лишь несчастья! А может, никакого Бога и вовсе нет!
От услышанных слов мадам Помфри вздрогнула, точно ей дали пощечину, и отстранилась от мальчика. Глаза старушки в ужасе округлились.
— Финн, что же ты такое говоришь? Я понимаю, на тебя навалились непосильные невзгоды, однако ты должен верить!
— Знаете, мадам Помфри, — сказал Финн, стыдливо утирая слезы и отворачиваясь от старушки, — думаю, это уже не имеет никакого значения. Бог, если Он и существует, более сам не верит в меня и в нашу семью. Нас просто бросили...
— Финн, мальчик мой...
Но Финн не стал слушать и выбежал из гостиной. Он впопыхах накинул на себя куртку, обмотал шею вязаным шарфом и покинул дом, при этом не забыв с силой хлопнуть дверью, точно это она была виновата во всех его несчастьях.
Холодный зимний воздух наполнил лёгкие мальчика, а озорной студёный ветер в купе с хлопьями снега ловко пробрался за шиворот и укусил за лопатки. Финн спрятал шею поглубже в шарф и посеменил по усыпанной белоснежным снегом улице.
Отовсюду раздавались песни и радостные возгласы. Ароматы томленого мяса, печеных яблок и жареной картошки, струившиеся из открытых окон домов, упоительные запахи сладостей и шоколада кондитерских лавок смешивались с холодным студеным ветром улицы и заползали в ноздри. Встречавшиеся на пути мальчика люди приветливо улыбались, желали весёлого рождества, и шли чуть ли не пританцовывая, от чего Финн злился ещё сильнее. Как они могли радоваться предстоящему рождеству, петь песни и танцевать в то время, когда его мама была при смерти? Дух праздника и веселья никоим образом не мог поднять мальчику настроение, а напротив, вызывал лишь раздражение и обиду на то, что до него, до Финна, никому не было дела. Все словно позабыли о горестях и несчастьях, вот только несчастья эти никуда не делись. Они крадучись ступали вслед за Финном, но никто, кроме него самого, этого не замечал.
Удручённый такими паршивыми мыслями, Финн захотел убежать, скрыться от атмосферы праздника, которая, словно намеренно насмехалась над его горестями и страданиями. Мальчик помчался вперёд, утопая в сугробах, и в итоге забежал в одинокий переулок, где не было ни души. У кирпичной стены рядом с мусорными баками валялись доски, Финн споткнулся об одну из них и упал. Мальчик больно ушиб коленку и заплакал. Вот только ушибленная коленка была самой малой из навалившихся проблем – он плакал о вещах гораздо более весомых: тех, что тяжелым грузом лежали на сердце, о вещах, которые уже не суждено было изменить.
— Я бы сделал всё что угодно... всё, что угодно, лишь бы моя мама поправилась! — плакал Финн, обняв коленки. — Она не заслужила такой участи, не заслужила уйти так рано!
— Всё что угодно?
— Да, всё что угодно! Я бы сделал всё, что угодно! — ответил мальчик гулкому голосу, раздавшемуся из мусорного бака, а когда до него дошло, что слова эти прозвучали отнюдь не в его голове, Финн испуганно вскочил, но, поскользнувшись, вновь плюхнулся на снег.
Тем временем в мусорном баке послышалось тревожное копошение, и из груды мусора начала подниматься высокая темная фигура незнакомца. Она росла и росла, а Финн удивлялся, как такой длиннющий, хотя и худой, как жердь, человек смог поместиться в переполненном мусором баке. Когда ошметки гнилых фруктов, кожуры и прочих отходов скатились с головы незнакомца, Финн увидел перед собой странного мужчину средних лет с лихо закрученными усами. У этого человека был заостренный подбородок, впалые щеки, длинный крючковатый нос и пышные черные брови домиком, придававшие его хищным глазам злобный и отталкивающий вид.
Незнакомец снял с головы цилиндр, постучал по нему, и оттуда вывалились рыбные кости, а также огрызок зеленого яблока.
— Значит, — нарушил молчание человек, громоздя цилиндр обратно на макушку, — ты говоришь, что готов на всё, дабы вылечить свою маму?
— Я... — Финн осторожно встал с земли, и отряхнулся от снега. — А кто Вы, собственно, такой, сэр? — недоуменно поинтересовался мальчик, отступая спиной от мусорного бака, в котором мужчина всё еще стоял по пояс.
— Кто я?! — вскрикнул незнакомец и в эту же секунду выпрыгнул из мусорного бака. — Кто я?! Хочешь знать кто я, да, малец?!
Финн очень испугался надвигавшегося на него сумасшедшего и хотел сбежать, но спина, которой он пятился, упёрлась в кирпичную стену. Мальчишка загнал себя в тупик, а Незнакомец тем временем наклонился к его лицу, обдавая тошнотворным запахом помоев, блеснул черными хищными глазами, оскалился, а затем... запел.
— Я Грегори Проказникус,
Хитрец я, вор, и плу-у-ут!
В проказах я имею вкус,
Шалю я там и ту-у-ут!
Плюю я в спины горожан,
Грублю, смеюсь, хамлю-ю-ю!
Срываю юбки милых дам,
Злодейства я сулю-ю-ю!
Напевая песню, Грегори Проказникус не забывал и пританцовывать, а в начале второго куплета забрался на закрытые крышками мусорные баки и, представив, будто он находится на сцене, начал выбивать чечетку.
— Я Грегори Проказникус,
Хитрец я, вор, и плу-у-ут!
В проказах я имею вкус,
Шалю я там и ту-у-ут!
Когда песня закончилась, Грегори Проказникус снял цилиндр и поклонился единственному зрителю, ошарашено глядевшему на всё это действо.
— Ну вот, — сказал мужчина, тяжело дыша, — теперь ты понял, кто я?
— Да, — кивнул Финн, — понял. Вы – сумасшедший!
— Сумасшедший? Ну и пусть, гениев часто зовут сумасшедшими!
— Вы не очень похожи на гения. Не думаю, что гении роются в мусорных баках. Зачем Вы там прятались?
— Я не прятался, болван! Я искал... так, где же она... — Грегори заснул руку за пазуху своего плаща, пошарил там несколько секунд, после чего выудил оттуда пищавшую и извивавшуюся крысу. — Ах, вот ты где!
— Фу! — скривил лицо мальчик, брезгливо глядя на вопящее существо. — Зачем она Вам?
— Как это зачем? Пошли за мной!
Грегори посеменил из переулка к дороге. Финн сначала подумал было дать дёру от этого безумца, однако любопытство возобладало, и он двинулся вслед за мужчиной.
— Смотри, смотри. Видишь? — указал Грегори на двух молодых девушек, идущих вдоль улицы. Дамы о чем-то переговаривались, изредка из их уст раздавался радостный смех, звеневший в пропитанной праздником и весельем округе.
— Вижу, — ответил Финн, — и что с того?
— А вот с чего! — ухмыльнулся Грегори и одним взмахом своей длиннющей руки запустил крысу в воздух. Кричащее создание полетело вперед, а затем плюхнулось прямо на голову одной из девушек! Дамы заверещали, одна из них повалилась в сугроб, а вторая начала дубасить первую сумочкой, стараясь сбросить испуганную крысу с головы подруги.
Наблюдая за этой сценой, Грегори торжественно хохотал, колотя ладонью по спине Финна.
— Видел? Видел? Смотри, как она кричит! Смотри, да она небось поседела от страха! Боже, никогда не видел ничего уморительней! — хохотал Грегори, хватаясь за живот, — А как та вторая вдарила первой сумкой по голове! Небось синяк останется! Счастливого рождества! — прокричал им вслед Грегори, упал на землю, и, задыхаясь, покатился по снегу.
— Не вижу ничего смешного, — сказал мальчик.
— Как это? — Грегори тут же перестал смеяться и вскочил. — Ни капли? Но как же... ты ведь видел как они кричали и молотили друг друга! Неужели тебе не было смешно?
— Ничуть, — ответил мальчик, скрестив руки на груди, — Вы просто напугали их и чуть не покалечили. А еще до смерти перепугали бедную крысу. Что здесь может быть смешного?
Грегори Проказникус посмотрел на Финна так, точно тот был гораздо омерзительней, нежели груда мусора, в котором несколько минут назад Грегори нырял с головой.
— А, — сказал мужчина, махнув на мальчика рукой, — так ты один из этих святош. Я-то думал взять тебя в помощники. Не бесплатно конечно же, я бы дал тебе то, что сможет вылечить твою маму. Но ты у нас скучный и благочестивый ангелочек, поэтому пойду поищу кого-нибудь другого... — Грегори Проказникус тут же отвернулся от Финна и демонстративно зашагал прочь.
— Постойте! — вскричал Финн и поспешил за Грегори. — Вы сказали, что можете дать то, что сможет вылечить мою маму? Вы про деньги? Если я могу что-то сделать для Вас, то только дайте знать! Я готов на всё, что угодно!
— Ну не знаю, тебе ведь не было смешно, когда те девицы кричали во все горло, испугавшись крысы. А это, между прочим, один из моих любимых розыгрышей. Не думаю, что мы с тобой сработаемся...
— Нет! На самом деле мне было очень смешно! — соврал Финн, не отставая от мужчины. — Просто я не смеялся... не смеялся, потому что мне было обидно, что это не я додумался до такого гениального розыгрыша!
— Хм! — произнес Грегори, шагая вперед, а через секунду на его строгом и хмуром лице появилась самодовольная улыбка. — Ты действительно считаешь, что это гениально?
— О, да! Вы просто профессионал своего дела! Хотелось бы мне поучиться у Вас!
Грегори замедлил шаг, с недоверием глянул на мальчика, который ступал по пятам, вцепившись в него пропитанным надеждой взглядом и остановился:
— Ну и отлично! У тебя будет такая возможность! Звать как?
— Финн Эверли, сэр.
— Вот что, Финн. Как ты знаешь, сегодня один из самых ужасных дней в году! День, который я ненавижу всем сердцем, самый пакостный и отвратительный день из когда-либо существовавших! — проговорил Грегори, закручивая кончик своих усов.
— Э-э, Вы про сочельник?
— Не произноси этого слова! — закричал Грегори и схватился за сердце. — Ну вот, у меня сердечный приступ, в глазах темнеет! Ноги отнимаются! — Грегори задрожал и рухнул в снег.
— Простите!
Мужчина вскочил на ноги.
— В общем, в этот ужасный день, в день, когда дурацкая счастливая улыбка не сходит с лиц горожан, моя задача испортить им праздник! Но я один, а счастливых дураков слишком много! И потому мне нужен помощник, напарник, вместе с которым мы будем бороться во имя зла! Ну что, согласен стать моим злодейским компаньоном?
Финн задумался. В другой ситуации он никогда не стал бы причинять вред другим, однако сейчас всё было иначе. Да, наверное, Грегори слегка сумасшедший и связываться с ним — глупая затея, и всё же вдруг у него действительно есть возможность помочь больной матери? Если это так, Финн твёрдо решил соглашаться на всё.
— Прежде, чем я соглашусь, могу ли я узнать, каким образом Вы сможете помочь моей матери? — спросил мальчик.
— А у тебя деловая хватка, малыш! — улыбнулся Грегори. — Что ж, узри! Узри то, что преследуют тысячи авантюристов и охотников за сокровищами! Святой Грааль! Сердце затонувшей Атлантиды! Восьмое чудо света! И... Барабанная дробь... Я сказал, барабанная дробь!
Финн встрепенулся, подбежал к одному из мусорных баков и заколотил по нему руками. Грегори тем временем запустил руку под плащ, театрально выждал несколько секунд, а после поднял над головой красивейший стеклянный флакон, на который так же театрально упал луч тусклого солнца. Флакон имел форму сердца, внутри которого плескалась прелестная розового оттенка жидкость, точно в этот сосуд поймали самый чудесный лиловый закат, который когда-либо удавалось увидеть человеческому взору. Затем, прищурившись, Финн разглядел надпись, выбитую на стекле золотистыми буквами. Жидкость во флаконе была ничем иным, как...
— Эссенция жизни! — провозгласил Грегори Проказникус, озвучив надпись на этикетке, — Эликсир, способный вылечить от любой болезни и даровать долголетие тому, кому выпадет удача испить его! Самый ценный артефакт из существующих на Земле! И я благородно готов отдать его тебе, Финн Эверли!
Грегори, улыбнувшись, протянул флакон мальчику, но как только завороженный этим чудесным эликсиром Финн попытался его взять, «эссенция» вновь скрылась под плащом Грегори.
— Отдать после того, как ты выполнишь все мои указания, конечно же...
Утраченная надежда вновь воскресла в сердце отчаявшегося Финна. «Эссенция жизни»! Эликсир, способный исцелить маму! Как мальчик и предполагал, доброта не сулила ничего хорошего. Доброта не оплатит лечение больной мамы и не подарит волшебный эликсир. А вот если он ступит на путь зла... Если он перешагнёт через свои принципы и забудет о добродетели, тогда, возможно, он сможет всё исправить. Сможет вылечить маму, и они заживут как прежде...
Финн отмахнулся от дум, которые, точно пчелиный рой, жужжали у него в голове, поднял решительный взгляд на ухмылявшегося Грегори Проказникуса, молча вглядывавшегося в его лицо, и произнес:
— Как я и сказал, сэр... Я готов на всё.