XXIII. молитва грешника.
Преодолеть страх. Отсечь лишнее. Отвергнуть все, что не имеет подлинной ценности. И скользить.
Жизнь настолько скоротечна и неуловима, что не всегда есть возможность остановиться и оглянуться. Всмотреться в пережитое, осмыслить, подумать. Ведь со спины последует увесистый толчок, придется следовать петляющей под ногами красной нити, которая оборвется в любой момент, ты не успеешь моргнуть.
Наверное, этот ужасный способ собственного существования выбрала для себя Кира — жить одним сегодняшним днём, без возможности оглянуться и одуматься после содеянного. Нет времени думать и сомневаться. Здесь и сейчас.
Когда ещё была возможность что-то изменить, пойти правильным путём, в один прекрасный момент эта самая красная нить попросту оборвалась на полпути, затерявшись под пятками. Когда была возможность оглянуться и остановить этот внутренний хаос — его только разожгли до точки невозврата. До мгновенного выгорание и горького шлейфа от сожженой спички.
Кира не давала отчёта своим действиям или словам. Брала и делала, не важно что и как. Шла напролом. Никогда не мирилась с тем, что шло не в один шаг с ней. Всё должно быть так, как ей удобно. Как ей выгодно. А чтобы считаться с чьим-то мнением и брать в рассчет чей-то комфорт — это не входило в её жизненный план. Гораздо проще выточить внутри человека специфичную установку, которая моментально, по щелчку пальцев, срабатывала неизменно и поддавалась человеческому ремеслу.
Гибкость и мягкость.
Кира не имела за собой привязанности к людям. Для неё они были лишь сменной компанией, в которой можно было забыться, а потом и вообще забыть об её существовании. Сегодня одна, завтра другой — расходный материал, перед которым Медведева не считала нужным отчитываться. Да и люди, составляющие ей компанию, задерживались недолго. Такой невыносимый характер и отношение к жизни мало кто мог вывезти. Да и зачем нужно было на себе тащить эту тяжесть, когда было проще стряхнуть со своих плеч ничтожную пыль.
Люди — явление мимолетное. Они приходили и уходили, и так по кругу, пока не опускался железный занавес, который не впускал никого нового, но и не выпускал старого.
Тот, кто остался внутри выращенного барьера — погибал. Как цветы, лишенные тепла и солнечного света. Изнутри иссыхали, остывали и становились лишь «маленьким человеком по вызову». И слово «нет» теряло смысловую нагрузку, поскольку за любой отказ следовал удар, а затем еще-еще-еще, пока они не встанут на колени с просьбой остановиться.
Кира не ценила моменты, прожитые с теми или иными людьми. Зато пролитое на неё зло запоминала дословно, в удобным момент пользуясь мерзкой злопамятностью и буквально загибая перед собой стоящего человека до отвратительно хруста костей. И когда человека, как маленького, напуганного ежа, загоняли в тёмный угол и ставили перед выбором: либо сделай, либо сдохни, не оставалось ничего, как пустить в ход свои колючки в знак сопротивления, которые в последствие вырвут и пустят на руковицы.
Так Кира взращивала в себе манипулятивного абьюзера, о котором так яро кричала перед всеми.
И если кто-то из других не воспринял это, как предупреждающий выстрел, то остальная часть старалась держаться дальней стороны от этого человека.
С самого начала, с первых минут пребывания в этом злополучном месте, Кира не имела за собой хорошей и ясной репутации, не имела приспешников или кого-то, кого можно было назвать приятелем. Она была одна. Абсолютно.
Когда кто-то чувствовал внутреннюю уверенность за счёт скопившейся толпы, Кира, выступающая в роли молчаливого наблюдателя, чувствовала уверенность за счёт чужих слабостей.
Гораздо проще прощупать почву под собой и подрыть путь к рядом стоящему, достаточно выслушать и оказаться в нужный момент рядом, как каждый становился распустившимся на ладони физалисом: иссохшая оболочка рассыпалась, раскрывая созревший плод человеческого творения — страх, травму, мысль. И стоило чуть надавить на него, совсем немного сжать в ладони, до этого твердая мякоть податливое расползалась между пальцев, пуская сок по коже, по незажившим ранам.
Несмотря на свою активность, демонстрируемую на подставленную перед носом камеру, за кадром Кира сжималась и угасала, огрубевала и закрывала в себя то, что ещё можно было назвать душой.
А было ли у неё сердце, способное любить?
Дура с сердцем и без ума такая же несчастная дура, как и дура с умом и без сердца.
Даже, когда вся компания собиралась хорошенько надраться, пока никто из преподавателей не видел, Кира без особого энтузиазма соглашалась на это. Действовала осторожно, заботясь о собственной шкуре, чтобы выйти из конфликта сухой и невиновной. Даже, если хотелось размазать раздражителей по стене до кровавых соплей. Даже, если хотелось надраться до потери памяти и не бояться за любой промах.
Этот проект мало, что мог ей дать по-настоящему важного, да и изменить в лучшую сторону вряд ли сможет, поскольку не каждый психолог или психиатр был готов взяться за такого проблемного человека, как Кира. Она молчала чаще, чем материлась, что казалось удивительным, учитывая её «богатый словарный запас» мата. Если ей хотелось нарыть необходимую ей информацию через проблемы других, то о своих она вряд ли заикнется в открытую на общих занятиях.
Ведь не должен же кто-то также рыть что-то и под неё саму.
Среди всей компании, всего разнообразия личных проблем и страхов, она зацепилась вниманием именно за неё. За Леру. Подходящая половая тряпка, о которую не жалко было вытереть ноги, а в ответ тебе ничего и не скажут, ведь Киру уже восприняли как страх, перед которым рот открывать лишний раз не хотелось.
Как же она тогда отпрыгивала от неё, как ошпаренная, прятала взгляд и заикалась, пытаясь что-то вякнуть в своё оправдание. Первый удар лопатой оказался более, чем удачным. Чудик, настолько сильно испугавшись её присутствия рядом, сама не заметила того, как оказалась в чужих руках кудесника, который до конца пути будет вылепливать свою куклу.
— Ты меня боишься?
Вопрос в лоб. Лера в эту же секунду сжалась, казалось бы, до самых маленьких размеров и готова была провалиться сквозь землю. Она бегала своими напуганными глазами, стараясь не сталкиваться с чужими, горящими и убийственными. Даже если Кира понятия не имела, с чем был связан этот внутренний страх — она определенно этим воспользуется.
И Лера ничего ей не ответила, виновато опустив взгляд и неуверенно мотнув головой. Боится. Даже, если не заявит об этом прямо. Боится до дрожи в коленях, до искрах в глазах. И любого другого человека могла бы раздражать такая мягкотелость. Но только не Киру. Точно не её. Держа в своих ладонях этот детский страх, крепко-крепко сжимая, она чувствовала себя на голову выше. Буквально.
И ей не было жалко чудика, нисколько. Её не заботило то, чем же был спровоцирован этот страх. Её мало что заботило. Она пришла сюда не считаться с кем-то. Она пришла сюда ради игры.
Голодной игры. Где ты не на жизнь, а на смерть борешься за первенство в толпе жалких собак, перед которыми замахнулись лакомством. И да, конечно, Кира пойдет по головам, чтобы заработать первое место в этой стае, пока остальные с голоду буду грызть друг другу глотки. Для неё нет команды. Для неё нет друзей и напарников. Нет того, ради кого можно было остановиться и закончить всё в один шаг. Кира дойдет до конца, одна или с кем-то.
— А ты не хотела бы рассказать кое-что?
Лера тогда подкралась со спины, неожиданно, болезненно царапнув своим вопросом. Кира удивленно вскинула брови, медленно оглянувшись и, в полном непонимании, взглянула на причину беспокойства. Что же её могло в ней заинтересовать?
Чудик закопошилась в карманах и достала помотаный жизнью, зверски смятый кусок бумаги. Развернула и вдумчиво прочитала сначала в голове, а потом, подняв вопросительный взгляд на Киру, лишь мигающими глазами спросила об одном.
— Почему Настя?
Киру обдало холодом и маска равнодушия пустила первую трещину. Эта сука смогла нащупать первую её слабость. Наглость! Девушка чертыхнулась, желая вырвать эту бумажку из чужих рук, но Лера успела увернуться и спрятать её за спиной. Она не отстанет.
— Тебя это ебать не должно, ясно? — она буквально прорычал эти слова, вытянув руку и выпрашивая этот свёрток. Никто не должен ещё это узнать, услышать и пустить слушок по комнате. И эта тварь не посмеет соответственно, если жалкая душонка дорога.
— Не-а, — в ней проснулся самоубийца, готовый пойти на любые риски, и она уже на грани, она скоро не проснется на утро с повернутой на триста шестьдесят градусов шеей, — если расскажешь, то отдам.
Это был удар ниже пояса. Кира сразу же стушевалась, поджав губы и нахмурившись еще сильнее, словно готовясь убивать. Без жертв, видимо, не обойдется. Но трогать чудика нельзя, по крайней мере сейчас. Какую никакую ценность лично для Киры она имела точно, поэтому пришлось сдаться. Пойти на поводу какой-то шавки, которая слишком сильно поверила в себя!
И Лера, действительно почувствовав воодушевление через противно-детское любопытство, настроилась серьезно, наверняка долго вынашивая этот подлый план, за который обязательно схлопочет первое сотрясение мозга. Но это потом, точно потом, сейчас делать резкий шаг назад было рискованно, поскольку втереться в доверие наивной дурочки было трудно. Рушить всё из-за грязной бумажки очень не хотелось. Пришлось немного и самой прогнуться, чтобы удержать хлипкий баланс их… взаимоотношений? Даже, если это звучало неуместно, плевать хотелось на эти формальности.
— Чё ты хочешь от меня сейчас услышать? Да, Настя, и чё теперь? Только попробуй меня так называть, лично откручу тебе башку и не посмотрю на твои красивые хлопающие глазки, ясно?
— А что в этом такого? Нормальное имя, не понимаю, что…
— Вот именно блять, — не дала ей шанса завершить эту мысль, нет, лучше пусть заткнется сейчас. Кира одним рывком вперед оказалась с ней на одном уровне, больно ухватившись за её личико. Сдавливала напряженной ладонью щеки, отчего та не смогла ничего сказать, кроме досадного мычания. — Не понимаешь, и нахуй оно тебе не уперлось. Только один человек мог так называть меня и то, блять, я не ебу где он сейчас, но надеюсь, что сравнялся с землей. Чудила, ты же не выглядишь как тупая идиотка, но в тебе столько наивности и дерзости одновременно, завались лучше, родная.
Она снова была напугана, лишь учащенно моргая и не проронив ни слова. И правильно делала, запрятав свой длинный язык за зубами. Больше всего Кира по-настоящему ценила в людях — молчание. Умение вовремя заткнуть пасть и не раскрывать до тех пор, пока не попросят. А когда задавали слишком много, слишком-слишком много вопросов, то хотелось одним ударом выбить тишину и парочку зубов, чтобы наверняка.
Но лицо чудика не позволяло такой роскоши, поэтому приходилось довольствоваться малым: грозно топнуть, и та сама захлопнется. Видимо, у неё это было на рефлексе — ретироваться на безопасное расстояние, стоило лишь тяжело подышать в её сторону. Вредная привычка.
Лера чувствовала себя в меньшинстве. Слабая и никчемная, как такую вообще держала земля на себе, а не под собой, где-нибудь на глубине двух метров. Хотя, учитывая такие отчаяные суицидальные наклонности с навязчивой жертвенностью — таких там точно не ждут.
На что она рассчитывала, придя сюда? Что все бросятся её жалеть бедную и несчастную, после чего зудящая проблема магическим образом испарится и больше порезанный палец болеть не будет? Ну точно же, наивная дурочка с завышенными ожиданиями!
Не то место она выбрала. Да и пока что никто не рыпался с распростертыми объятиями бежать обнимать-целовать-защищать это нечто. Разве что Лиза, за которой чудик, как раз, ходила хвостиком, надеясь на то, что их дружба что-то значила.
Да из жалости она обратила своё внимание на плачущее создание. Изгой нашёл своего изгоя, отчего было проще двигаться по течению и не терять хватку. Лизы было слишком много. Слишком. Кира не знала, как избавиться от её компании, чтобы самой не потерять контакт с чудиком. И вот радость, когда Андрющенко отселили от неё в отдельную, самую дальнюю комнату, отчего шансы отгородить Леру от всех остальных росли в геометрической прогрессии.
Шарахаться она стала только больше от нее. А бояться сильнее. И это только нравилось Кире. Каково же было удовольствие получать от собственного превосходства в этой «пищевой цепи», больно вгрызаясь в шею своей жертвы и затаскивая в своё логово.
Даже, если Лера пыталась подать голос и вырваться на свободу, все попытки обращались в пытку для неё же самой.
Наверное, ей показалось неправильным докучать «любимому» человеку. Если он все равно не сможет ее полюбить, то зачем мучить и мучиться?
Для себя Кира выработала тактику кнута и пряника: нет ничего более действенного способа, чем подпустить жертву чуть ближе к себе, подать ложные надежды, а после одним шагом отдалиться и забыть о существовании этого человека, полностью игнорируя.
Она могла быть с ней непривычно нежной и открытой, льстить словами и мнимой заботой, при этом не касаясь и не обнимая в утешение. Она могла как неожиданно появиться рядом, так и неожиданно исчезнуть, забыв о том, что было буквально пару минут назад. И так, покачивая-раскачевая на этих невесомых качелях до головокружения, Кира водила чудика вокруг носа как отдрессированную дворовую шавку, получая от этого эйфорическое удовольствие.
«Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдёт, и я никогда её более не увижу…».
Слова не имели в себе ценности, если не подкреплялись определенными действиями. Твоё слово ничто, если ты не можешь доказать их реальность. Ясность. Значимость. Поэтому молчи и не высовывайся, если на что-то более ты не способен.
Не зря говорят, что девушки любили ушами. Это древний стереотип крепко-накрепко врос в человеческий мозг, заставляя в это поверить. Достаточно что-то наплести этой дурочке, и она поведется. Определенно так и было. Никто другой не сможет её поддержать. Нет никого, на кого она могла положиться.
Поэтому Кире не составило труда создать мнимость этой опоры, на которую Лера могла облокотиться.