XXV. не ненавидеть друг друга.
Лера, спрятавшись от всеобщего хаоса в туалете, сидела на холодном полу и смотрела куда-то вперед, в пустоту, чувствуя, как силы с каждой секундой покидали её, а в голове гулял туман мыслей, окончательно сбивая с толку. Ей было страшно. Страшно и плевать одновременно. Побитая-помятая сидела и опустила руки, вслушиваясь в еле уловимые звуки, доносящиеся за дверью.
Она попросту растворилась в толпе, став никем для каждого. Даже, если бы её там, на этом самом месте, убили — ничего бы не поменялось. Лера для них никто, как и они для неё. По жизни одиночка, не имеющая привычки вливаться в общество и действовать сообща.
Если кто-то, кто слабее, оказывался под угрозой — она обязательно вставала на сторону справедливости, защищая от зачинщика драки. Без благодарности в ответ — так нужно, чувствовала она, так будет правильно.
И когда Лера смотрела в напуганные, заплаканные глаза Гели, сердце щемило и болело от этой грязи и жестокости. Они были обе беззащитны перед агрессивной девушкой, обе ничего бы не изменили, но Лера приняла на себя удар, избавив Ангелину от этой участи.
Они ей никто. Как и она им. Но Лера была всегда готова помочь кому-то из них. Кому это действительно требовалось.
Девушка медленно перевалилась на бок, почувствовав сильное головокружение. Прижалась виском к белой плитке, в одно мгновение оставляя багровые следы на мраморном покрытии. Она вот-вот отключится, прямо здесь, и никто этого не заметит. Никто не придет и не спросит о её самочувствие. Будет лежать до последнего, пока кровь не застынет на губах, а в глазах не заблестит последняя роса.
Как бы иронично не звучало, но история имела свойство повторяться. Только в другой локации. И с другими людьми. И становилось страшно, как в первый раз, когда в голову заползало осознание окончания истории. Такой же мрачной, холодной и болезненной.
Как тогда: когда брат бросил в этой старой, полуразваленной больнице, заставляя врать собственной матери; когда жила в доме полный людей, но ощущала себя за выращенным пузырём, не имея возможности контактировать с каждым; когда в семье отвернулись все, узнав об отчисление из университета, и громко-громко ругались с Лерой и между собой. Когда жизнь рассыпалась пылью под ногами, и в глазах мелькала затянутая петля — выход, к которому Лера тянула руки и надеялась, глупо надеялась, что это поможет-спасет-вылечит.
И тогда она снова заплакала, беззвучно и по-настоящему. Потому что боялась, что и здесь всё закончится точно также, без шанса что-то изменить.
— Эй, блять, — послышалось за дверью, после чего последовало несколько ударов с просьбой открыть. А Лера даже не двинулась с места, с опаской прикрыв глаза и затаив дыхание в ожидании конца, — я знаю, что ты там, так что можешь не отмалчиваться.
Грубый, знакомый голос буквально громом пронёсся по ту сторону, вызывая новую порцию мурашек от этого холода. Девушка, лежа на полу, молча выжидала, что последует после угроз и, возможно, сорванной с петель двери. Как ей снова, по незажившим ранам, достанется, чтобы вставить мозги назад. Прокручивала в голове все возможные сценарии по завершению этого дня.
Леру просто загнали, как напуганную крысу, в самый угол, без возможности убежать и спрятаться в более безопасном месте. Бежали по её следу, наступая на пятки. Ведь ей не удастся сбежать, её не спасут.
Её загрызут заживо и не подавятся.
— Просто открой эту блядскую дверь, — голос не унимался, становясь с каждым словом жёстче и агрессивнее, но Лере было всё равно. Хуже уже не будет. — Ты же, блять, знаешь, что я всё равно её открою.
Она знала. А потому боялась еще сильнее, не до конца ощутив весь спектр злости от этого человека. Лера не знала о ней ничего, она была непредсказуемой и могла напасть со спины, неожиданно, больно-больно вгрызаясь в эту потрепанную душонку. Человек куда более страшен, когда никто до конца не знал, чего от него ожидать.
— Хватит размазывать свои сопли по полу и строить из себя жертву, — снова удар, после которого на мгновение скользнула мрачная тишина, — если ты и дальше будешь прятаться, то сдохнешь быстрее, чем тебе проломят череп.
Но Лера молчала. Молчала и слушала, как по ту сторону тяжело дышали и еле слышно ругались себе под нос, топчась на одном месте от раздраженности и злости на всю ситуацию в целом. Как чужая рука периодически дергала за ручку и стучала в дверь, умоляя пустить. Как в грубом голосе дрожало неподдельное волнение и отчаяние, еле ощутимое.
Терпение кончилось, как и вся имеющаяся дипломатичность для разговора. Дверь с оглушительным стуком о стену покосилась на бок, слетев с нижней петли. Лера даже не посмотрела в эту сторону, лишь зажмурившись и приготовившись к очередному удару.
— Ты, блять, на голову больная, чудик, — Кира села перед ней на корточки, ткнув пальцем в её висок и покрутив, — но, сука, такая смелая, что полезла к этой бычихе, чтобы кому-то что-то доказать. Ну и дура.
— Я знаю, — она лишь глаза на нее подняла, всматриваясь в эти черты лица. И снова замолчала, всё также неподвижно валяясь перед ногами Киры, в очередной раз убеждаясь в своей ничтожности.
— Нахуй тебе надо было это делать? — девушка осторожно коснулась её волос, небрежно поглаживая, словно опасаясь в очередной раз спугнуть своего чудика, — сама видела, как всем было похуй на твой героизм, а ты в соплях тут лежишь и ревешь, как малолетка после школьных разборок. Оно тебе надо?
— А как бы поступила ты, если бы на месте Гели была я?
Кира на мгновение замерла, чуть сжав чужую копну волос и посмотрев в стену, явно размышляя над поставленным вопросом. Очевидно, что сделала бы точно также, только более тихим способом и без лишних глаз. Ей не нужно было утверждаться за чужой счёт, как это делали другие участницы в открытую. Кире всего лишь нужно было взять полный контроль над чьим-то страхом и двигаться бок о бок с ним, подстраивая человека под своё течение.
Но Лера этого не понимала, доверившись ей и подпустив к себе непозволительно близко. Это нездоровое влечение в поисках утешения и понимания привело к тому, с чего всё началось.
— Забила бы, — пожала плечами Кира и, поправив на голове кепку, вновь посмотрела на заплаканную девушку, — на чей-то недовольный гон обращать внимания нахуй не надо, сечёшь? Порычит и успокоится. И ты бы лучше забила и не лезла, глядишь, целее бы осталась.
— Легко тебе говорить.
— Ты че, думаешь меня не пиздили как дворового щенка? Таскали за волосы, давали опробовать асфальт на вкус и ещё дохрена чего. Проще не провоцировать и промолчать, чем за кривой базар по черепушке отхватить. Тебе вон как чердак снесли, крышак поехал аж. Так что завязывай с этой хуйней, поняла?
— Поняла.
Кира вновь усадила девушку и прижала спиной к стене, чтобы та снова не растеклась по полу, и присела рядом с ней, нервно перебирая пальцами и находясь в своих раздумьях.
Ей нужно было возобновить контроль над Лерой, заново протаптывая тропинку по известному маршруту. Нужно было быть аккуратной в словах, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть, даже если это давалось тяжело и не хотелось через силу менять свою тактику. Кира просто посматривала на рядом сидящую девушку и прокручивала в голове тот разговор, самый последний, перед этим событием.
А Лера молча смотрела пустым взглядом в противоположную сторону, страшась столкнуться с темными глазами, от которых все-таки же веяло морозным декабрем и безразличием, как при первой встрече. Ничего не менялось. И вряд ли поменяется. Девушка обессиленно склонила голову к чужому плечу, слегка испачкав светлую, клетчатую рубашку.
Холодное молчание, изредка мигающие лампочки, перекошенная дверь и двое разбитых жизнью людей в центре событий, позабывшие слова для разговора. А он так и не вязался. Лера прикрыла глаза, мысленно считая до десяти и глубоко дыша, а Кира не противилась сокращенному расстоянию между ними, с опаской поглядывая за чудиком.
В этот момент могла прибежать куратор, не досчитавшись участниц, и разрушить этот невесомый момент. Но суета снаружи сошла на нет, участницы разбрелись по комнатам и больше не шумели, отчего весь дом погрузился в безмолвие.
— Дуришь, — шёпотом проговорила Кира, посмотрев в потолок и пару раз проморгавшись, после чего прикрыла лицо своей кепкой, тяжело выдохнув, — и снова лезишь в драки. Ничего не изменилось.
Девушка подумала, что Лера уснула в моменте, поэтому старалась не двигаться, но та приоткрыла глаза, услышав эти слова, и подняла голову, уставившись на Киру в непонимание.
— Чё? — она не понимала резкой смены настроения, заметно напрягшись.
— Я уже где-то это слышала, — сонно пробубнила Лера и пробежалась взглядом по пространству, — словно, этот момент уже был в моей жизни и эти слова…показалось наверное.
— Показалось.
Кира решилась встать, поскольку спина затекла и издала противный хруст при движении. Она протянула руку, помогая девушке встать, после чего они уже вместе направились в сторону комнат. Лера перекинула руку через чужое плечо и чуть прислонилась к Кире, чтобы удержать равновесие и доковылять до своей кровати. Голова все также кружилась, а перед глазами картина и вовсе расплывалась от смены локации.
Дойдя до нужной двери, Лера лишь заглянула в комнату, осматривая спящих девушек: Гелечка завернулась под одеялом и сжалась, тяжело дыша и иногда вздрагивая от недавно пережитых событий, а вот место Лизы пустовало и было так тоскливо, неуютно и холодно в их углу, что не хотелось заходить в помещение.
— Че застыла? Все твои телки спят и даже не заметили ничего. Пиздуй спать давай, холодно ещё пиздец.
— Пошли со мной, — неуверенно прошептала Лера, на мгновение запнувшись и немного пожалев о своих мыслях вслух, — если хочешь.
— Чудишь, — тихо, совсем беззлобно усмехнулась Кира, мысленно улыбнувшись себе. Ей не привыкать спать с кем-то, это даже не смутило. Разве что позабавило, какой же жалкой, слабой и беспомощной оказалась Лера в такой момент. Словно маленькая, до ужаса запуганная девочка, — пошли.
Лера легла ближе к стенке, чувствуя некую скованность, когда рядом оказалась Кира и даже не посмотрела на неё, скрестив руки на груди. Словно пара на грани развода в одной кровати, делающие вид, что всё нормально, и пытающиеся спасти обреченные отношения.
Друг без друга никак, но и вместе уже не то.
— Скажи мне честно, — вдруг начала Лера дрожащим голосом, словно волнение передавило горло и лишило возможности говорить, — ты любишь или ненавидишь меня?
— А почему это тебя так волнует? — Кира не была из тех, кто любил откровенния, признания и разговоры по душа, поэтому часто была резка и груба в высказываниях, задевая своей прямолинейностью. Однако сейчас ей было тяжело дать чёткого ответа, особенно Лере, — ты на что рассчитываешь?
— Либо на взаимную любовь, либо — взаимную ненависть, — она глазами бегала по сторонам, боясь остановиться на одном месте, ведь наперед знала ответ. По крайней мере ей так казалось, что знала, — у меня нет ненависти к тебе, но и любви, наверное, нет. Скажи, что у тебя также.
— Ты боишься?
— Очень.
Кира повернулась на бок, смотря на рядом лежащую девушку, и, поджав губы, натянуто улыбнулась, словно такой исход был ожидаем, а процесс — необратим.
Она не могла до конца сказать самой себе, что у неё было по отношению к Лере. Увлечение — да. Любовь — нет. Для Киры понятие любви закончилось ещё в детстве, когда не получила её от родителей и близких. Её никто не любил. По-настоящему. Поэтому она не могла дать чего-то взамен.
Киру либо ненавидели, либо боялись. Но никак не любили. Она вечно дралась со всеми подряд, безбожно пила и жила для себя, в моменте. Ей было плевать на всех и это было взаимно. Поэтому приходилось жить по уличным правила, с годами подстраивая их под себя.
Не научили, недолюбили.
— Может быть, — невесомо ответила девушка, подбирая нужные слова, — не ненавижу и уже хорошо.
— Это, наверное, успех, — горько усмехнулась Лера, сдерживая внезапный порыв слез то ли от печали, то ли от досады, то ли и вовсе от усталости, — не ненавидеть друг друга. Это лучше, чем любить. Наверное.
— Наверное.
Девушка также повернулась на бок, заглядывая в эти пустые, тёмные глаза и, тихо шмыгнув носом, спрятала лицо в ладонях. Ей не хотелось показывать слёз, хотя Кира знала им причину, поэтому ничего не ответила, лишь притянула Леру к себе и крепко-крепко обняла.
Впервые коснулась её не как собственности, а в знак утешения. Искреннего. Что было непривычно для неё в силу характера, но ей было невыносимо больно смотреть на побитое, заплаканное лицо Леры, которая наивно и по-детски просила любви и ласки. Тепла и заботы, которые Кира никогда не сможет ей дать.
Дрожала в чужих объятиях, тихо-тихо хныкала и еле слышно завывала, чтобы не разбудить соседок по комнате, а Кира сильнее прижимала её к себе, чтобы заглушить этот душераздирающий крик.
До нее ещё не доходило, что она разбила чье-то сердце. Не доходило, что разбила сердце как Лере, так и себе, не умея правильно показывать свои чувства. Они имели свойство разрушать и делать больно. Оставлять после себя пепел и обиду.
А Лера в очередной раз поняла, что никогда не сможет быть любимой. По-настоящему любимой и желанной. Не сможет почувствовать себя живой, в очередной раз оказавшись отвергнутой гребаной жизнью и человеком, который впервые вызвал искренние слёзы и чувства, неизвестные ранее. Даже, если ей не сказали прямое «нет», пытаться было бессмысленно.
— Ну че ты, блять, чудик, хватит, — Кира чувствовала, как девушку буквально разрывало от боли и отчаяния, и она не знала, что нужно было делать, говорить и как вообще реагировать, — че ты ревёшь?
— Я не плачу, — соврала Лера, судорожно шмыгая носом и стараясь успокоиться, чтобы разогнать эти негативные мысли, — не плачу, правда. Просто устала. И холодно, да, очень холодно.
Даже, если она укутается одеялом и накинет сверху еще несколько, холодом веять не перестанет. И Кира это, отчасти, понимала, поэтому старалась не говорить лишнего. А лучше и вовсе молчать. И, наверное, жить дальше.
Нет вернее средства разжечь в другом страсть, чем самому хранить холод.