святой

Глава 27
Элеонор
- Скрещенье тропинок в осеннем лесу,
Когда б раздвоился, я...
Пошел по заброшенной. Может быть, зря...
Но это все прочее определило.
Доктор Эдвардс с печальным вздохом закрыла книгу, а Элеонор поборола желание удариться головой о стену. Второкурсники факультета английской литературы, а они читают то же самое стихотворение, что и в школе? Разве нет миллиарда других стихотворений для анализа, кроме «Неизбранной дороги», которое все помнили со школы?
- Первые мысли о стихотворении? - спросила доктор Эдвардс.
Девушка в первом ряду подняла руку, Рейчел Как-там-ее.
- Мне нравится это стихотворение, - ответила она. - Оно о том, как выбрать путь, который другие люди не выбрали бы. Быть лидером, а не последователем.
Элеонор ощутила, как упал ее IQ.
- Очень хорошо. Кто-нибудь еще?
Первокурсник поднял руку и как попугай повторил ту же мысль. Парень ходит по лесу. Видит два пути. Он выбирает тот, который выбрали бы немногие, и это делает его героем, бла-бла-бла. Элеонор мысленно взяла бейсбольную биту и ударила ею по затылку первокурсника.
- Замечательные мысли. Другие впечатления?
- М-да, - подала голос Элеонор. - Вы все просто идиоты.
В аудитории воцарилась тишина. Темные глаза доктора Эдвардс округлились. Она вздернула подбородок и смерила Элеонор взглядом.
- У вас должен быть очень хороший аргумент, чтобы поддержать такое заявление.
- У меня отличный аргумент. Прочтите стих.
- Я прочитала стих, и я согласна с ними.
- Тогда у человечества нет шансов. - Элеонор откинулась на спинку стула и тяжело выдохнула. В девятнадцать она поняла, если она не находится в одной комнате с Сореном, Кингсли и Сэм, значит, можно считать, что ее окружают идиоты.
- Элли, будьте добры поведать нам свою интерпретацию стихотворения?
- Конечно. Почему нет? - Она подняла книгу и указала на строчку. - Кто-нибудь читал в этом стихотворении что-то, кроме последней строфы? Девятую и десятую строки: «Хотя для того, кто проходит по ней, отличия вряд ли уже различимы». Кто-нибудь еще, кроме меня, видел эту часть? Одна не была нехоженной. Обе дороги выбирали.
- Тогда почему повествователь в последней строфе называет одну менее пройденной? - спросила доктор Эдвардс. - Это ты можешь объяснить?
- Я могу, - мужской голос донесся с другого конца аудитории. Элеонор повернула голову и посмотрела на парня, который сидел в дальнем углу. Она видела его раньше, но никогда не обращала на него внимания. У него были черные волосы с ярко-красными прядями, кольцо в брови, черный лак на ногтях и татуировки на руках.
- Ты можешь, Вайет? - поинтересовалась доктор Эдвардс. - Тогда поделись с нами. Приятно слышать твою речь.
- Я поддерживаю Элли. Не могу держать язык за зубами, когда вокруг столько тупости.
Вайет. Так вот как его зовут. Ему подходит. Странное имя. Странный парень.
- Что, по твоему мнению, тут тупого? - Голос доктора Эдвардс казался менее раздраженным с Вайетом, чем с ней. Доктор Эдвардс всегда уделяла парням больше внимания, чем девушкам. Но в данном случае Элеонор не могла ее винить. Теперь, когда она смотрела на Вайета, то впервые заметила, насколько он привлекателен. Пирсинг, татуировки, торчащие волосы, как у панка, и он читал поэзию и называл людей тупыми прямо в лицо? Ее типаж.
- Все очевидно. Стих состоит из двух частей. Первые четыре строфы о реальном событии. В пятой строфе автор говорит нам, как он будет рассказывать нам событие в будущем. И он ненадежный рассказчик. Как говорит Элли, в девятой и десятой строках он говорит, что дороги одинаковые. Но в последней строфе он говорит, что в будущем, когда рассказывает об этом моменте, он солжет и скажет, что одна из них менее проторенная, чем другая. Будучи молодым человеком, он сделал абсолютно произвольный выбор - левая или правая дорога - и в будущем он будет утверждать, что выбор был не случайным. Он придаст ему значение, которого не было в тот момент. Он не герой. Он старик, который врет молодому поколению.
- Нет нехоженной дороги, - подхватила Элли. - Это выдумка, чтобы объяснить, почему мы идем направо, а не налево. Мы должны верить, что выбор, который мы сделали, был не зря, если хотим, чтобы наша жизнь имела смысл. Этот стих не вдохновляющий. Он жуткий и подавляющий.
- Верно, - добавил Вайет. - Поэтому-то он мне и нравится.
Элеонор обернулась и улыбнулась ему, произнося губами: «Спасибо». Он небрежно пожал плечами.
Когда лекция, наконец, закончилась, Элеонор подняла рюкзак с пола и запихнула в него книгу. Она заметила, как перед ней остановились чьи-то ноги. Перед ее лицом появилась записка с ее именем. Она подняла голову и увидела Вайета.
- Эта записка очень важная, - заявил он. - Меняющая жизнь. Прочти на свой страх и риск.
- Вайет, ты странный. Ты знаешь об этом, верно?
- Элли, должно быть, ты флиртуешь со мной? Мы впервые разговариваем, и я очень стеснительный, и девушки меня пугают. Скорее всего, я до сих пор девственник.
Она вопросительно изогнула бровь. Она тренировалась перед зеркалом.
- Скорее всего? Ты не знаешь, девственник ты или нет?
- Я не спрашивал себя. Это очень личный вопрос, и я не знаю себя достаточно хорошо, чтобы затронуть эту тему.
- Я открою записку сейчас.
- Хотел бы я, чтобы ты передумала, - заметил Вайет.
- Мне могут понадобиться доказательства в уголовном деле против тебя.
- Принимается. Открывай.
Она развернула листок.
- Вайет, тут акула. Это рисунок акулы. - Она протянула записку.
- Что? Тебе не нравятся акулы? Какой человек не любит акул?
- Я не сказала, что они мне не нравятся. Только говорю, что не понимаю, почему ты дал мне рисунок акулы.
- Меня попросила акула.
- Почему акула попросила тебя дать мне рисунок?
- Потому что она считает тебя красивой, яркой, и она хочет номер твоего телефона
Элеонор уставилась на акулу. Она была изображена так, будто ее рисовала она сама. Она надеялась, что у Вайета не художественный профиль. Тем не менее, акула была милой с впечатляюще большими плавниками. Он даже пририсовал акуле красный ирокез.
Она сложила листок и протянула его Вайету.
- Пожалуйста, передай акуле, что мне жаль. Я занята. - Ее поразило то, как тяжело ей был заставить себя произнести эти слова.
На долю секунды глаза Вайета помутнели, и она заметила боль и разочарование под очаровательной маской мужского высокомерия.
- Может, ты и акула могут стать друзьями?
- Я никогда раньше не дружила с акулой. А она меня укусит?
- Если ты очень вежливо попросишь.
- Тогда попробую. Акулий обед?
- Акулий обед.
Они говорили всю дорогу до кафетерия в Вайнштейне о том, что не могли поверить, что у доктора Эдвардс был такой узкий взгляд на «Неизбранной дороги» Роберта Фроста.
- Вот что я думаю, - сказал Вайет, после того как доел ланч, состоящий из чизбургера и картошки фри - единственной безопасной еды в кафетерии. - Думаю, если ты знаешь о предмете больше, чем твой профессор, значит, ты можешь забрать у них их докторскую степень. Образование должно быть, как бокс в тяжелом весе, только вместо поясов - докторские степени.
- Так кто из нас заберет степень доктора Эдвардс? Думаю, доктор Шрайбер хорошо звучит.
- Верно. Можешь оставить себе, потому что ты заговорила первой.
- Да, но твои аргументы были более убедительными.
- Ты можешь оставить докторскую себе, если поиграешь со мной в доктора, Доктор Шрайбер.
- Акула забыла передать тебе, что я занята?
- Она сказала мне, но у нее было мало деталей, так что я не уверен, что ее можно считать надежным источником. Парень?
- Вроде как.
- Он учится здесь?
- Нет. Сейчас он в Европе защищает диссертацию.
- Мужчина постарше? Теперь все ясно.
- Ясно?
- Теперь даже акула не может соревноваться с мужчиной постарше за девушку из колледжа. Это как заявиться на бомбардировщике на драку на ножах.
- И становится еще хуже.
Вайет театрально поморщился.
- Насколько хуже? Он богат?
- Он просто великолепен. Неприлично великолепен. Но не богат. Больше нет. Пошел по кривой дорожке, работает, а не живет на деньги отца.
- Бедный по собственному выбору. Боже, ненавижу этого парня. Расскажи еще.
- Ты мазохист?
Он указал на кольцо в брови и татуировки на руках.
- Приму это как да, - ответила Элеонор. - О чем твои татуировки?
- Это на немецком. На правой руке говорится...
Прежде чем он успел закончить, она схватила его за руки и потянула через стол.
- Es war einmal, - прочитала она. - Жили-были...
Он протянул ей левую руку, и она прочитала вслух, - Und wenn sie nicht gestorben sind, dann leben sie noch heute. И жили они долго и счастливо.
- Ты знаешь немецкий? - удивился Вайет, не торопясь убирать руки.
- Бабушка и дедушка немцы. У тебя на руках начало и концовка немецких сказок.
- Так вот оно что? Я зашел в салон и сказал им набить что-нибудь из специального предложения дня. Странно, что в тату-салонах есть такое, верно? Мне показалось это странным. У тебя есть татуировки?
- Пока нет. Я хочу Бармаглота на спине.
- Бармаглота? Лучше, чем проклятая бабочка. Почему его?
- Бармаглот мое... - Она остановилась, прежде чем произнесла «стоп-слово». Когда ей исполнилось восемнадцать, Сорен приказал ей выбрать его. Но об этом она не хотела говорить. - Мой духовный наставник. Понимаешь, тотем или вроде того. Значит, ты любишь сказки?
- Сказки братьев Гримм, настоящие. А не Диснеевские. Реальные истории.
- Настоящие сказки невероятно жестокие, - напомнила ему Элеонор. Она не только знала сказки Гримм, но и читала их на языке оригинала. - В оригинальной «Золушке» злые сводные сестры отрезали себе пальцы на ногах и пятки, чтобы влезть в хрустальную туфельку.
- Знаю. Это не совсем версия Гримм, но в настоящей оригинальной французской «Спящей Красавице», спящую принцессу не поцеловал принц...
- Ее изнасиловали. Небольшая цена.
Вайет уставился на нее.
- Изнасилование - малая цена? Ты только что сказала это вслух в университете? - Он испуганно осмотрелся, словно высматривал шпионов и/или преподавателей.
- В «Спящей Красавице» такая же тема, как и в мифе о сотворении мира, - сказала Элеонор. - Адам и Ева в Эдеме такие юные и невинные. Если они вкусят запретный плод, то получат знания о добре и зле. Но и потеряют рай. Они отказались от рая ради знаний, даже не зная, в чем оно заключается. Спящая Красавица потеряла свою невинность в обмен на пробуждение. Иначе она бы провела всю жизнь в царстве сна.
- Но она не соглашалась на изнасилование, будучи в сознании, - напомнил ей Вайет.
- Адам и Ева не знали, что они получат или что потеряют, пока они оба не выиграют или проиграют. Все как в том стихотворении, что мы читали. Парень не знает, что значит дорога, которую он выбрал, пока не дойдет до ее конца. Сначала ты выбираешь, затем узнаешь, что выбрал. Каждый выбор имеет цену. Иногда мы не знаем, какова она, пока не приходит время расплаты.
Вайет наклонился вперед и уставился на нее.
- Элли, не пойми меня неправильно, но ты должна стать писателем.
- Я и есть писатель.
Он понимающе кивнул и постучал по столу пальцами, будто что-то обдумывал.
- Вайет?
- Дай мне секунду. Я пытаюсь понять, как сбить бомбардировщик ножом.
- Даже не пытайся. Ты сам пишешь?
- Да, только никому не говорю об этом. Писательство как мастурбация. Все этим занимаются, но никто не любит признаваться в этом.
- Я признаюсь.
- В писательстве или мастурбации?
- И в том, и в другом. - Элеонор поиграла бровями и поняла, что она сейчас в режиме флирта. Ей нужно выключить его и как можно быстрее.
- Так о чем ты пишешь? - спросила она, пытаясь перейти на более безопасную тему, чем секс.
- В основном стихи о смерти и тщетности бытия, и как принимать решения, которые ничего не значат, когда ты молод, но повзрослев тебе приходится притворяться, будто они имели некий смысл.
- Вот черт. Ты Роберт Фрост, верно?
- Шшш... - Вайет шикнул, будто она поведала государственную тайну. - Говори тише, пожалуйста. Не хочу, чтобы меня преследовали поэтические фанатки, которых никогда не существовало.
- Ты смешон.
- А ты красивая и говоришь на немецком, и ты пишешь, и я хочу переехать в твою комнату в общежитии и спать в корзине для грязного белья.
Элеонор уставилась на его.
- Последняя часть о корзине с грязным бельем была чересчур? - спросил он.
- Только потому, что у меня нет корзины.
- Одно свидание. Все, о чем я прошу. Твой бомбардировщик в Европе. Он не узнает. Он слишком занят, раздражая меня своим существованием и интеллектом. Мы поужинаем, поговорим. Я покажу тебе свои стихи. Потом позвонишь на горячую линию с просьбой предотвратить самоубийство. Будет здорово.
- Ты серьезно настроен, не так ли?
- Я сказал доктору Эдвардс, что она идиотка. Я хочу заняться любовью с твоими мозгами. В стили Марвина Гейя.
- Просто ужин?
- Просто ужин.
- И ты не будешь ничего делать?
- Я буду делать все.
- И ты не примешь отказ в качестве ответа?
- Да. То есть, нет. То есть да, я приму отказ. Погоди. А какой был вопрос?
- Если ты попросишь заняться с тобой сексом, я отвечу нет, - ответила Элеонор и бросила на него убийственный взгляд.
- Если ты попросишь заняться с тобой сексом, я отвечу «да».
- Вайет, я серьезно. Никакого секса.
- Согласен, секс вычеркиваем из меню.
- Значит, у нас не будет секса, - подтвердила она.
- Нет, не будет. Только не на столе. Это отвратительно, Элли. Люди тут будут есть.
Элеонор вздохнула. Она уже пожалела, что согласилась на это свидание.
- Мой бомбардировщик-невидимка возвращается через неделю.
- Тогда ты в безопасности от акулы в моих штанах.
- А у твоей акулы в штанах тоже красный ирокез? - спросила она, собирая вещи, и встала.
Вайет откинулся назад на стуле и завел руки за голову.
- Что тут скажешь, красавица? Какие сверху, такие и снизу.
Этим вечером Элеонор и Вайет поужинали дешевой и вредной китайской едой в Чайнатауне, а затем отправились на прогулку по Сохо. У Элеонор было ощущение, будто Вайет предложил прогуляться потому, что начал идти февральский снег, и город выглядел невероятно романтично. Она ненавидела, лучшего слова, чем ненависть не подобрать, как весело ей было с Вайетом. Она так сильно смеялась, что разболелся живот. Вайет обожал все в ней. На ней были сапоги до колен и джинсы, и он сказал, что в них она выглядит дико. Ему нравились ее волосы, собранные в неряшливый пучок на затылке. Он сказал, что она похожа на сексуальную Вирджинию Вульф без суицидальных мыслей. Разговор оказался трудным, только когда Вайет спросил о ее прошлом и ее бомбардировщике-парне. Она предпочла бы не говорить о своем умершем отце и о проблемах с законом. И она не могла говорить о священнике, в которого была влюблена с пятнадцати лет.
- Ничего? Я ничего не узнаю о бомбардировщике? Даже имени?
- Не хочу, чтобы ты преследовал его, чтобы убить.
- Верно. Даже вижу, как делаю это. Сколько ему? Если он получает докторскую степень, ему должно быть около? Двадцать шесть? Двадцать семь?
- Ему тридцать-с-чем-то.
- Так и знал, что не просто так ненавидел этот сериал. Сейчас же звони на горячую линию. - Вайет резко прислонился к фонарному столбу и драматически уставился на лампу. - Я повешусь на этой штуке.
- Какую же ахинею ты несешь. - Она схватила его за лацканы пальто, взяла за руку и потащила вперед. - Давай поговорим о чем-нибудь другом.
- Мы можем поговорить о твоих губах?
- Это всего лишь губы.
- Готов поспорить, у них вкус клубники и поэзии.
- А какой вкус у поэзии?
- Не знаю. Но с удовольствием узнал бы.
Вайет остановился под светом уличного фонаря. Снег неугомонно кружился вокруг них.
- Я подхожу прямо к границе, - сказала она. - Я умная. Я не пересекаю границы.
- Ты хочешь ее пересечь. Поддайся желанию, Элли.
Она стояла за пределами круга света. Вайет вытащил руку из кармана пальто и поманил ее пальцем.
Сорен был за океаном, а Вайет стоял здесь, перед ней, окруженный светом и снегом. У него на лице играла улыбка, а на руках были татуировки из немецких сказок. Он так любил писать, что набил слова на собственной коже. Один этот факт заслуживал поцелуя. Но только одного.
Она шагнула в круг света.
Поцелуй начался мягко и осторожно, будто он боялся испортить момент, слишком сильно напирая. Она ухватилась за лацканы его кожаной куртки и притянула ближе. Поцелуй углубился, и язык Вайета проник между ее губ, а пальцы запутались в ее волосах. Поцелуй длился долго, дольше, чем ей стоило позволять. Он длился достаточно долго, и она почти забыла, кому принадлежала, почти забыла о своем белом ошейнике с замком сзади и о мужчине, который подарил ей его. Вайет целовался не как Сорен. Вайет изучал ее поцелуем. Сорен захватывал ее.
Вокруг них падал снег, и все же она не ощущала аромата зимы.
Она отстранилась и сделала шаг назад.
Вайет глубоко вздохнул, и воздух вокруг них стал белым.
- Черт, - пробормотал он. - Я ошибался.
- О чем именно?
- Твой вкус не похож на поэзию. У поэзии твой вкус.
И тогда Элеонор поняла, что он заполучил ее.
Так все и началось. Так как она сказала Вайету, что секса не будет, он и не просил. Он ничего не делал, только целовал ее при каждом удобном случае во время их пяти дней вместе. Она убедилась, что у него их будет много. Он встречал ее после занятий, и они делали домашние задания вместе. Они вместе завтракали, обедали и ужинали. Они вместе ходили на вечеринки. Они зависали в его комнате в общежитии с парочкой его друзей и смотрели телевизор. Они так громко ругались из-за попкорна, что два друга Вайета ушли из гостиной, сказав, что не могут смотреть телевизор, когда в помещении витает такое сексуальное напряжение, что даже телек барахлит. Наедине в его комнате они провели два часа в кровати Вайета. Он лежал на ней, и ее руки были под его футболкой. Ей нравилось ощущение его кожи, такой мягкой и гладкой. У него не было подтянутых мышц, как у Сорена, и его роста. Она и Вайет подходили друг другу больше, чем она с Сореном. Он был для нее ровней, другом. Но тут он начал задирать ее рубашку, и все мысли о дружбе выпрыгнули из окна четвертого этажа и разбились насмерть.
- Вайет...
- Пожалуйста?
Одно «пожалуйста», и она проиграла битву.
- Ладно.
Вайет снял ее рубашку. Он расстегнул бюстгальтер и медленно опустил бретельки по рукам.
Он уставился на ее обнаженную грудь, а она лежала и позволяла ему смотреть. Она ждала, что он скажет что-то, хотела этого. Но он нашел своему рту лучшее применение. Он наклонился к ее правому соску и нежно всосал его. Пока он целовал соски, облизывал и дразнил их, она наблюдала за ним и все больше и больше возбуждалась. Она вцепилась в его волосы, ощутив подавляющее чувство нежности. Он казался таким юным, таким невинным. Она хотела прижимать его к груди, оберегать его, защищать его. Он должен быть обнаженным и под ней, пока она будет дразнить его тело так же, как и он ее. Но он был сверху, и она прижала бедра к его бедрам. Он толкнулся в ответ, и Элеонор ощутила, как близка к кульминации. Она задрожала в его руках, и волна удовольствия обрушилась на нее и прошла насквозь.
- Неужели это произошло? - спросил Вайет, нависая над ней.
- Что произошло? - Она решила притвориться невинной.
- Ты кончила?
- Я воспользуюсь пятой поправкой.
- Элли... - Вайет серьезно, почти умоляюще посмотрел на нее.
- Да, кончила. - Она погладила его по щеке.
- Это была самая сексуальная вещь, которая когда-либо случалась со мной. - Вайет прижался лбом к ее лбу.
Она улыбнулась и чмокнула его. - Это произошло со мной, а не с тобой.
- Это произошло между нами. С нами. Мне нравится говорить «мы». Могу я еще раз повторить?
- Вайет, он вернется через три дня. - Она боялась будущей беседы с Сореном о Вайете, но не сказать ему казалось немыслимым.
- Мне плевать на него. Меня заботят только мы. Мы даже не занимались сексом, и ты кончила подо мной. Это было так чертовски сексуально, и, думаю, я кончу, только говоря об этом.
- Ты можешь, если хочешь.
- А ты хочешь?
- Ты спрашиваешь моего разрешения?
- Ты та самая женщина. Ты устанавливаешь правила в сексе.
Она улыбнулась ему. Она устанавливала правила в сексе? Ей даже понравилось, как это звучит.
- Можешь. Я хочу.
- Да, мэм. - Он снова впился в ее губы и поцеловал с грубостью, которая потрясла ее. Она обернула ноги вокруг его спины и прижалась грудью к его груди. Он гортанно стонал, пока прижимался пахом к ее промежности. Она повернула голову, чтобы открыть доступ к шее. Вид его татуированной руки и предплечья на простыни заставил ее пересмотреть вопрос о «сексе в меню». Сейчас она хотела его, по заказу или без.
Дыхание Вайета стало поверхностным, пока он двигался. Боже, она хотела перевернуть его на спину и прижать к кровати. Ей бы понравилось удерживать эти татуированные предплечья. Она бы терлась бедрами о него, доводила до грани, а затем останавливалась... снова доводила до грани и снова останавливалась... Она бы мучила его так, пока он бы не начал умолять об оргазме. И, может быть, если бы он хорошо попросил, она бы разрешила ему.
Но вместо этого она обнимала его, пока его тело сотрясалось от оргазма. Он лежал на ней, едва двигался, только легонько целовал шею, пока восстанавливал дыхание.
- Я собираюсь влюбиться в тебя, - прошептал Вайет. - Прямо... сейчас.
Он закрыл глаза, но она ничего не ответила. А что тут скажешь?
Она выскользнула из джинсов. Он, в одних боксерах, и она в трусиках и футболке Smashing Pumpkins, они обнимались в его кровати и спали. Она знала Сорена почти четыре года и никогда не спала в его объятиях. С Вайетом же она была всего каких-то пять дней и заснула в его руках, и, проснувшись, они по-прежнему были вокруг нее. Она чувствовала себя такой любимой и желанной, и такой... нормальной, это было впервые, что ей было больно покидать его объятия и кровать. С пятнадцати лет любовь Сорена была для нее словно благословение. Тем утром в постели Вайета впервые любовь к священнику ощущалась как бремя.
В ту пятницу, как и всегда, она пошла к Кингсли. Они с Сореном заняли бы музыкальную комнату, и Сорен рассказывал бы ей о различных аспектах С\М, которые ей нужно понять. Он также заставлял ее писать для него. Он хотел знать, что она больше всего хотела, когда представляла их любовниками. Это были ее любимейшие домашние задания, которые он давал - описать откровенно сексуальные фантазии об эротическом бандаже и пытках. Она любила их пятничные учебные сессии, отсчитывала минуты, когда снова будет с ним. Но Сорен уже три недели был в Риме. Она пришла к Кингсли только потому, что не хотела быть наедине со своими мыслями, страхами и ужасающими чувствами к Вайету.
Вайет пригласил ее на свидание сегодня, но она солгала, когда сказала, что должна работать. В столовой Кингсли проходила какая-то вечеринка. Элеонор избегала ее, прячась в музыкальной комнате. Она села возле рояля, надеясь почувствовать себя ближе к Сорену. Не сработало. Из рюкзака она достала последнее письмо от Сорена.

Моя Малышка,
Жаль, что ты не можешь быть здесь со мной. Сегодня я прогуливался по галерее Боргезе и пытался представить все твои неуместные комментарии о статуях в различных стадиях обнажения. Быть без тебя среди такого количества красоты сродни пытке. Я уже видел статуи раньше и восхищался ими. И мне не хватало сегодня вида того, как их рассматриваешь ты. Этот город старый и уставший, но в твоих глазах он снова станет молодым. Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь приехать в Рим вместе, хотя я мечтаю о таком дне. Здесь у меня есть друзья. Кажется, я натыкаюсь на них, куда бы не пошел. Город кишит священниками. Особенно после праздничных дней.
Надеюсь, твои занятия проходят хорошо. Прости, что мне пришлось так долго отсутствовать. Я думаю о тебе каждый день и каждую ночь. Надеюсь, тебе не очень одиноко, и Кингсли хорошо ведет себя в мое отсутствие.
Сегодня прошел мимо одного граффити, знаю, ты бы посчитала его забавным - cloro al clero. Его можно увидеть возле Ватикана. Оно обозначает «отравленное духовенство», но, пожалуйста, не подпитывай им свои идеи.
Мое путешествие было успешным. Я уехал как Преподобный Маркус Стернс, ИО11. И вернусь к тебе Преподобным доктором Маркусом Стернсом, ИО. Тебе запрещается называть меня преподобным, доктором или Маркусом. В церкви можешь обращаться Отец Стернс, сэр, когда в ошейнике, и Сорен, когда я внутри тебя.
Я провожу вечер с иезуитами, с которыми ходил в семинарию. И сейчас должен идти. Скоро я вернусь домой к тебе. Дом, на случай если ты спрашиваешь, не в Дании, не в Нью-Йорке, не в Уэйкфилде или каком-либо другом городе, штате или стране. Я дома, когда с тобой.
Jeg elsker dig. (Да, я знаю, как тебя заводит, когда я говорю на датском).

Письмо было подписано витиеватой перечеркнутой С, личная подпись Сорена. Она оторвалась от письма и увидела, что из дверного проема в музыкальную комнату за ней наблюдает Кингсли.
- Как его зовут, Элли? - спросил Кингсли с порога.
- Кого?
Кингсли подошел к ней и оттянул вниз воротник ее рубашки. Она поняла, что он трогает небольшую красную метку, которую Вайет оставил на ее груди после вчерашней ночи поцелуев.
- Расскажи мне все прямо сейчас.
- Кингсли, кажется у меня неприятности.
- Беременна?
- Хуже.
- Что может быть хуже беременности?
Она смахнула слезы с лица тыльной стороной ладони и сделала глубокий вдох.
- Мне кажется, я влюбилась.

Глава 28
Элеонор
Кингсли воспринял новость лучше, чем она ожидала. Он слушал, не задавая вопросов, даже после того, как она завершила рассказ.
- Кингсли, он влюблен в меня. Я никогда не думала, что кто-то кроме Сорена полюбит меня. Должно быть, он мазохист, - произнесла Элеонор с мрачной безрадостной улыбкой. - Думаю, любой, кто влюбится в меня, должен быть мазохистом.
Кингсли усмехнулся поверх бокала со скотчем.
- Ты сказала, а не я. Но сомневаюсь, что он один из них. Или вообще сабмиссив.
- Тогда почему он хочет делать все, что я ему говорю?
- Потому что он ванильный подросток, отчаянно пытающийся угодить и отчаянно пытающийся удержать тебя. Мужчины сабмиссивы подчиняются из-за желания, а не от отчаяния. И парень влюблен в девушку, которая влюблена в другого, - второе самое отчаянное создание на земле.
- А кто первый?
- Мужчина, влюбленный в мужчину, который влюблен в другую женщину.
Элеонор засмеялась. Кингсли - нет.
- Я не знала, что у меня могут быть такие чувства. Они не похожи на любовь к Сорену. У меня будто второе сердце, и я не знала о его существовании, пока не встретила Вайета. Не знаю, можно ли так с одинаковой силой заботиться о двух людях одновременно.
- Добро пожаловать в полиаморию. - Кинсли поставил свой напиток.
- Полиаморию?
- Поли - значит много. Амор - любовь. Иметь больше чем одного любовника - обычное явление в нашем мире. Я не имею в виду любовника только в сексуальном плане. Я говорю о любви к двум людям.
- Звучит как ночной кошмар.
- Разве не Оскар Уальд сказал, что в жизни есть только две настоящие трагедии - когда получаешь то, чего хочешь, и когда не получаешь? Полиамория - трагедия получения всего и сразу. Но все же лучше моногамии, oui?
- Я чувствую себя... ужасно. - Она посмотрела на рояль и закрыла лицо руками. - Но я не могу остановиться. Каждый день я говорю себе: «Ладно, сегодня я порву с Вайетом». И каждый день не делаю этого. Прошлой ночью мы дурачились. Мы даже спали вместе. Я никогда ни с кем не делала этого - спала в одной постели. Без секса, но я этого хотела. Я хотела привязать Вайета и заставить его умолять... - Она выдохнула через нос. - Черт, я сказала это вслух?
Кингсли только улыбнулся.
- Да.
- Прости.
- Не извиняйся. Никто в этой комнате тебя не осудит. Сегодня я трахался с двумя разными людьми. И, вероятно, потрахаюсь с третьим еще до окончания этой ночи.
- Это должно как-то облегчить мои страдания, но нет. Хотя, немного завидую. - Она попыталась улыбнуться.
- Это должно облегчить твои страдания. Он знал, что это произойдет. Я бы сказал, он хотел этого.
- Сорен хотел, чтобы я влюбилась в кого-то другого?
- Думаешь, он заставляет тебя столько ждать только для того, чтобы помучить тебя?
- Ну, да.
- Это лишь часть. - Кингсли откинулся на спинку и закинул длинные ноги в сапогах на спинку софы и скрестил их в лодыжках. - Но правда в том, что он любит тебя. И он католический священник. Он не может на тебе жениться. Не может подарить детей. Не может держать за руку, пока вы гуляете по Вашингтон Сквер Парку, и целовать под фонарем во время снегопада, на виду у всего мира. И если это то, чего ты хочешь, он хочет, чтобы у тебя это было. Секс привяжет тебя к нему. Ты проведешь ночь в его постели и никогда не захочешь ее покидать. Если собираешься выбраться, тебе нужно сделать это сейчас, пока не стало слишком поздно.
- Я хочу их обоих.
- Позволит ли le prêtre, позволит ли твой мальчик?
Она покачала головой.
- Нет. Он категорически против. В первый день он хотел знать все о Сорене. Теперь он морщится при одном упоминании о нем.
- Тогда тебе придется сделать выбор. И сделать его в ближайшее время и однозначно.
- Однозначно?
Кингсли поставил бокал на столик и ловкими пальцами быстро расстегнул белую рубашку. Он отодвинул ткань в сторону, обнажая большой шрам, который выглядел еще свежим.
- Пулевое ранение, - объяснил он. - Чуть не убила меня. Но не сам выстрел. Пуля раздробила ребро. Пришлось доставать тридцать кусочков серебра. Хочешь застрелить кого-нибудь? Будь добра сделать это четко. Вошел и вышел, напролом. Без надежды.
- Без надежды? Кинг, это жестоко.
- Ты говоришь, он начинающий писатель. Тогда сломай его. - Кингсли отпил скотча и усмехнулся. - Это пойдет на пользу его творчеству.
Он начал застегивать рубашку, но Элеонор остановила его, прижав ладонь к его груди. Она прижала ладонь к шраму. Кингсли не выглядел удивленным, когда она прикоснулась к нему. Не удивлен, но и не недоволен.
- В моей школе была монахиня, и она всегда говорила: «где нет надежды, там ад», - сказала Элеонор, скользя пальцем по линии шрама. Она не могла представить, сколько боли пережил Кингсли, как он выжил с такой раной. Но он был по-своему прекрасен, этот шрам. Она почти хотела его целовать.
Кингсли накрыл ее ладонь своей.
- Значит, твоя монахиня никогда не была влюблена в того, кого не могла получить. Если тебе дорог этот мальчик, не давай ему надежды.
Он поднял руку и провел по ее нижней губе большим пальцем.
- Я знаю тебя, Элли, - сообщил Кингсли, его голос был настолько низким, что манил ее к нему, так близко, что они могли поцеловаться, если бы один из них осмелился сделать это. - Я знаю кто ты. Тебе всегда будет мало такого мальчика. Он будет игрушкой, и ты будешь играть с ним, и тебе надоест игра с ним. Тебе нужно гораздо большее, чем может дать такой мальчик. Я знаю это, потому что я такой же.
Он посмотрел ей в глаза, а Элеонор в его. Она почти представила, как встречаются их губы... Она могла бы сорвать его рубашку, расстегнуть брюки. Он бы отлично смотрелся, лежа на спине под ней, ее руки на его запястьях, его член глубоко внутри нее, пока она бы объезжала его на этом диване.
Погодите. О чем, черт возьми, она думала?
Элеонор отстранилась и села на противоположный конец софы. Он продолжал смотреть на нее с самодовольной улыбкой на губах, будто прочитал ее мысли. Он не потрудился застегнуть рубашку.
Кингсли сделал еще один глоток скотча и протянул бокал ей. Она уставилась на темную жидкость, а затем выпила ее. Она закашляла, как только алкоголь обжег горло.
- Я облажалась, Кинг.
- Пока нет. Но еще не вечер.
- Что я должна сделать?
- А что ты хочешь сделать?
- Трахнуть их обоих. - Невесело рассмеялась она. - Я знаю, чего не хочу. Я не хочу причинить боль Вайету. И не хочу причинить боль Сорену.
- Хорошее желание, но это жизнь, реальный мир. Ты ранишь их. Они ранят тебя.
- Вайет... он мой сверстник, понимаешь? - Она смотрела на скотч на дне бокала Кингсли. - Он студент Нью-Йоркского университета. Мы можем ходить вместе, быть на людях. Мы оба писатели. Мы понятны. Сорен и я? Мы не логичны. По крайней мере, кому-то другому, кроме нас.
Кингсли скользил по влажной грани бокала пальцем.
- Элли... Я бы хотел, чтобы ты знала его, когда он был подростком.
- Каким он был?
- Старым. Он был старше, чем сейчас. Старая душа, как говорят. - Кингсли усмехнулся, будто вспомнил что-то хорошее. - Mon Dieu, ты никогда не встретишь кого-то более высокомерного, надменного, помпезного и снисходительного. Все в школе ненавидели этого блондинистого подонка. Все, кроме священников.
Элеонор разразилась смехом.
- Это я могу представить. Почему тогда он был таким придурком?
- Мы все придурки, когда подростки. Бог Свидетель, я был таким, но у него, думаю, был страх себя. Он считал, что испорчен отцом, своим прошлым. Лучше быть ненавистным, чем любимым. Любовь впускает людей. Он не хотел никого рядом. Сейчас он лучше. Будучи священником... он более открыт со своими чувствами. Находясь рядом с тобой... - Кингсли замолчал, будто следующее слово не хотело выходить. - Рядом с тобой он становится лучше. Счастливее. Менее обеспокоенным. Боже, он почти... - Кингсли покачал головой. - Почти веселый.
Кингсли произнес это слово с преувеличенным ужасом.
Элеонор усмехнулась.
- Он не был веселым подростком? - Она отдала Кингсли бокал со скотчем. Если она оставит его себе, то может выпить до дна и потом взять еще.
- В другом плане, - ответил он, и Кингсли улыбнулся своей тайной улыбкой, затем та померкла. - Нет, тогда он не был веселым. Он был холодным и закрытым, опасным, и к нему было почти не подступиться. Я едва не умер, пока добрался до него, но в итоге награда того стоила.
- Если я уйду от него... - Она повернулась к Кингсли и посмотрела в его темные глаза. - Что произойдет?
Кингсли болтал остатками скотча и льда на дне бокала.
- Ты видела его только днем, а днем мы видим только свет и тень. Но если ты уйдешь от него, наступит ночь. И тогда мы увидим кромешную тьму.
- На что похожа тьма?
- Я скажу одно - когда le prêtre в правильном настроении, он может заставить даже дьявола бояться повернуться к нему спиной.
Кингсли допил напиток. Элеонор снова закрыла лицо руками.
- Сегодня я ненавижу свою жизнь, - заявила Элеонор, когда его слова проникли через микротрещины в ее сердце и расширили их.
- Элли, однажды я стоял на том же перекрестке, что и ты сейчас. Я никогда не сожалел о том, что пошел темным путем. Отсюда лучше вид. И я много перепробовал, и мне никогда не надоедает.
- Я не хочу, чтобы Сорен оставлял пост священника, но если нас поймают, если у него будут проблемы... Хотела бы я видеть будущее.
- Какая фамилия у твоего молодого человека?
- Зачем? Ты хочешь составить на него досье? - Она знала о файлах Кингсли, которые он составлял на всех, кто его интересовал.
- Peut-être, - признался он без стыда. Возможно.
- Сатерлин. Вайет Джеймс Сатерлин. Назвать день рождения и группу крови?
Кингсли усмехнулся.
- Я сам могу это выяснить. Вайет Сатерлин... Элеонор Сатерлин... Хорошо звучит, верно?
Она тяжело выдохнула. Нелепо даже думать, что кто-то вроде нее выходит замуж, заводит детей и занимается всеми жена-и-мать делами. Она сидела в музыкальной комнате самого скандального дома в городе, говорила с самым скандальным извращенцем в городе о священнике, которого любила.
- Моя лучшая подруга по школе, точнее моя единственная подруга, Джордан, выходит замуж следующим летом. Она на втором курсе в колледже Анны Марии и уже обручена. Она хочет завести детей. На прошлой неделе она звонила мне. Я даже говорить с ней не могла. Как я могу разговаривать с кем-то вот так? Я думала... - Она остановилась и смущенно усмехнулась. - Я думала попросить тебя навестить ее. То есть соблазнить ее. Она видела тебя один раз, и это был единственный раз, когда она шутила о сексе. Она ступила на путь «дети-и-брак в восемнадцать», и я хочу ее остановить.
- Я могу ее остановить, - ответил он без намека на высокомерие в голосе. Он просто констатировал факт. - Ты бы хотела, чтобы я это сделал?
Она покачала головой.
- Муж, дети - это то, чего хочет Джордан.
- А ты?
- Я хочу большего.
- Тогда вот твой ответ, Элеонор Сатерлин.
- Еще раз так меня назовешь, и я буду шлепать тебя до наступления следующего тысячелетия.
- Теперь, ma belle Элли, ты говоришь на моем языке.
Элеонор поцеловал Кингсли в обе щеки и пожелала спокойной ночи, затем надела пальто.
Температура упала, и она решила взять такси. Пока она сканировала улицу в поисках желтой машины, она услышала, как кто-то зовет ее.
- Вайет? - Она развернулась и удивленно уставилась на Вайета. - Какого черта ты тут делаешь?
Он сжал букет цветов в руке, почти завядших от мороза.
- Ты сказала, что должна работать, - ответил он без улыбки на лице. Она не могла вспомнить его без улыбки. - Я хотел удивить тебя на работе цветами. Я не знал, в каком книжном магазине ты работаешь, поэтому пошел за тобой. Знаю, это жутко, но думал, ты простишь меня, потому что я просто хотел подарить тебе цветы.
- Ты ждал меня здесь два часа?
- Что ни сделаешь ради любви, верно? - Он поднял руки и посмеялся над собой. - Мне даже нравится этот образ таинственной девушки. Ты не говоришь о своем прошлом, о родителях. Я даже не знаю имени твоего парня, в которого ты якобы влюблена. Даже сексуально, вся эта секретность, которую ты нагоняешь. Но секреты - одно дело. Ты солгала мне.
- Я солгала, - призналась она. - Очевидно, что я не на работе. Я навещала друга.
- Чертовски богатого друга, судя по всему.
- Он тоже его друг. Я не хотела задеть твои чувства.
- Что же, они задеты. Не страшно. Потом перестанут болеть. В конце концов. Так же как и я согреюсь.
- В конце концов?
- Именно. Может, мы пойдем куда-нибудь и поговорим...
- Вайет, я больше не могу тебя видеть, - Элеонор выпалила слова быстро и резко, словно срывала пластырь.
- Я внезапно стал невидимым?
Она потерла лоб.
- Ты должен прекратить быть таким милым и забавным, хорошо? - попросила она. - Он возвращается через три дня. Я больше так не могу, играть с тобой в эту игру.
- Это не игра. Я влюблен в тебя.
- А я влюблена в него.
- Ты не можешь. Ему за тридцать. Тебе девятнадцать. Как у тебя может быть что-то общее с кем-то таким старым? О чем вы можете говорить?
- Он блестящий и смешной, и очаровательный, и я никогда не разгадаю до конца все его тайны.
- Парни в его возрасте любят девушек помоложе. Ты для них легкая добыча. Они могут впечатлить тебя одним своим возрастом.
- Я не легкая добыча, понял? Я не какая-то там овечка, которую съел большой плохой волк. Он говорит на восемнадцати языках. Он ростом шесть футов и четыре дюйма. Он потрясающе красив, и да, я использую слово «красив». Он ездит на мотоцикле и ведет такую жизнь, которая тебе и не снилась, и он впустил меня в нее. Я видела такие вечеринки, что ты и представить не можешь. А люди? Богатые и влиятельные люди, о которых ты и не подозревал. И, Вайет, ничего из этого не имеет значения. Важно то, что он любит меня, и нет ничего, что бы он не сделал для меня. Он так сильно любит меня, что если я захочу быть с тобой больше, чем с ним, он позволит мне быть с тобой. Он любит меня и знает меня, и я более интересная, когда с ним, чем без него. Без него я всего лишь студентка Нью-Йоркского университета с факультета английского, с работой на полставки и слишком большим количеством домашки.
- И я тоже.
- Да. Именно.
Слова повисли между ними в воздухе, как ядовитое облако. Она знала, что пересекла черту, глубоко вонзила нож. Как бы она не обожала Вайета, он никогда не сможет конкурировать с таким мужчиной, как Сорен. Во-первых, Сорен был мужчиной, а Вайет - всего лишь девятнадцатилетним парнем.
- Элли, ты знаешь, что делаешь? - спросил Вайет. - Ты живешь в Стране чудес. Этот парень старше и говорит на всех этих языках, и живет этой сумасшедшей жизнью. Она отличается, она странная, это Безумное королевство на дне кроличьей норы. Там весело какое-то время, но все же тебе придется вернуться домой. Алиса, ты не можешь жить там вечно.
- Я не Алиса. - Она не знала кем была - Белым кроликом, Белой королевой или Бармаглотом, но она точно знала одно. Она не была чужой в Стране чудес. Она была там рождена.
- Ты и он - это безумие.
- Что я могу ответить? Мы все здесь сумасшедшие.
- Элли... - Вайет запустил руку в свои красные волосы. Она любила его панковские красные волосы. Как сказал Кингсли, будь жестокой. Сделай все четко. Она повесила на сердце замок и пропустила пулю через сострадание.
- Вайет, позволь задать тебе один вопрос. Ты когда-нибудь порол флоггером женщину? - Она шагнула вперед.
- Что? Флоггером? Никогда.
- Тростью?
- Нет.
- Ты знаешь, как пользоваться однохвосткой?
- Я даже не знаю, что это.
- В твоей спальне есть Андреевский крест?
- Что?
- Я не та, за кого ты меня принимаешь, - ответила она. - Ты влюблен в ту, которой не существует.
- Ты меня пугаешь, - ответил Вайет, его глаза были большими и испуганными.
- Я еще даже не начала пугать тебя.
- Элли? - Голос Вайета стал тихим и покорным. - Что он может дать тебе, чего не могу я? Серьезно. Я хочу знать ответ.
Она повернулась к нему спиной и направилась к ожидающему такси.
- Все.
В одиночестве на заднем сидении темного такси она дала слезам волю. Больше никогда. Она не позволит себе заботиться о ком-то еще, кроме Сорена до конца своей жизни. Это слишком больно. Наедине со своим разумом и в печали она пообещала себе и знала, что будет верна своему слову. Больше никаких ванильных парней. Она не могла, больше не могла пересекать границу между двумя мирами. Это слишком больно. Больно Вайету, больно ей. И Сорену тоже может быть больно, будет больно, если Сорен узнает. А он узнает. Она должна ему рассказать.
Она заплатила водителю и пробралась через густой снег к общежитию. Она достала бутылку легкого вина одной из ее соседок из холодильника и выпила его быстрее, чем стоило. Она услышала голоса в коридоре - безошибочный звук вечеринки.
Элеонор села на кровать, с другой бутылкой в руках. Что может быть более жалким, чем влюбленная девушка, сидящая в комнате общежития и напивающаяся в одиночестве? Ответа на этот вопрос не было. Ей не стоит пить в одиночестве, размышляя о том, как сильно ей будет не хватать быть девушкой Вайета, как ей будет не хватать их общих обедов и ужинов, разговоров о книгах и поэзии, любимых и ненавистных профессорах. Ей не стоило пить одной и думать о том, как хорошо было прошлой ночью лежать под ним обнаженной до пояса, пока он целовал ее грудь и соски. Ей не стоило пить одной и думать о том, как эротично было просто спать в его постели, в его объятиях. Он заставил ее хотеть, Вайет заставил. Хотеть совершенно других вещей, отличных от того, что заставлял хотеть Сорен. Она хотела раздеть Вайета, привязать его, кусать его, целовать, сосать, заставить умолять о большем. Может, она дала бы ему больше. Может, нет. Может, она взяла бы кубик льда и пытала бы его им. Черт возьми, откуда эти фантазии? Она была нижней, собственностью Сорена. Она не могла представить, как доминирует над Сореном. Об этом даже смешно было думать. Так почему она так сильно хотела этого? Почему она думала только об этом, когда они с Вайетом были наедине? Не важно. Фантазия. Она забудет об этом к утру.
Она поставила бутылку вина на прикроватную тумбочку и уставилась на нее.
Пить в одиночестве было определенно худшей идеей. Она решила вылить содержимое бутылки в канализацию.
Но прежде, чем она дошла до раковины, в дверь ударили с десяток кулаков.
- Вечеринка в угловой комнате! - донеслась какофония мужских и женских голосов. Они перешли к следующей комнате, постучали снова и повторили клич.
Типичное пятничное приглашение.
Элеонор уставилась на бутылку в руке. Этим утром она пыталась покинуть постель Вайета, но он проснулся, притянул ее к себе и прошептал: - Я буду ждать столько, сколько хочешь, но ты должна знать, я безумно хочу быть внутри тебя.
Его слова и его эрекция, прижимающаяся к ее спине, заставили ее весь день изнывать от потребности.
Вечер пятницы. Ужасная идея - пить в одиночку.
Она взяла бутылку и отправилась в угловую комнату.
Почему бы не выпить со всеми?

Глава 29
Элеонор
Хлорка. Она чувствовала запах хлорки. Вот что это. Элеонор сморщила нос от едкого запаха и попыталась открыть глаза. Почему хлорка? И...дезинфицирующее средство?
- Элеонор? Ты проснулась?
- Нет, - ответила она.
- Элеонор, я Лиза. Ты можешь открыть для меня глаза?
- Нет. Но я могу открыть их для себя.
Она открыла глаза. Повсюду яркий свет. Яркий свет, белая плитка, белые простыни и белые халаты. Она сразу же их закрыла.
- Ты знаешь, где ты? - спросила женщина, Лиза.
- В аду?
- Элеонор, ты в больнице. Твой друг думал у тебя алкогольное отравление.
- Правда?
- Да.
- Недотепа.
В какой-то момент прошлой ночью она решила не пить в одиночестве, а выпить со всеми остальными. Выпивка была ее первой ошибкой. Компания, которую она выбрала - второй.
Элеонор попыталась сесть, но Лиза остановила ее, аккуратно положив руку на плечо.
- У тебя капельница с физ. раствором в руке. У тебя обезвоживание. Старайся не двигаться.
- Вы врач?
- Нет, не врач. Я из центра помощи жертвам насилия. Меня вызвали сюда.
- Почему?
- Девушка, позвонившая в 911, сказала, что нашла тебя под парнем.
- Я убью Кэти.
- Кэти?
- Моя соседка-первокурсница. Изучает феминистское движение. Это она позвонила?
- Думаю, да.
- Мы с Шоном обжимались. Она бурно отреагировала. Ее обучали бурно реагировать.
- Кто такой Шон?
- Шон, тот пьяный парень. Я притянула его на себя, потому что мы оба были пьяны и хотели потрахаться. Я заснула на середине действия. Судя по тому, насколько он был пьян, он даже не заметил. Кажется, меня стошнило на него.
- Элеонор, многие жертвы проходят стадию отрицания...
- Боже мой. - Элеонор понизила голос, когда ее собственные слова вызвали вибрацию мозга в черепе. - У меня похмелье. Я очень устала. Я обезвожена, и мне нужен десятичасовой душ. И прошлой ночью я вела себя, как дура. Но не сейчас, и я не была жертвой чего-либо или кого-либо, кроме как своих неверных решений, ясно? А теперь, я уверена, кого-то в этом городе точно изнасиловали. Как насчет того, чтобы помочь ей?
- Элеонор, - произнесла Лиза раздражающе успокаивающим голосом. - Пожалуйста, позволь мне помочь.
- Вы можете помочь. Я дам вам номер телефона. Вам нужно позвонить по нему.
- Элеонор, это я могу. Мне позвонить твоей маме?
- На звонок ответит женщина по имени Сэм. Попросите Кингсли. Скажите ему в какой я больнице. Скажите, что меня привели сюда глупости по пьяни, и, ради всего святого, скажите ему, чтобы он приехал и забрал меня.
Элеонор закрыла глаза и снова заснула. Когда она проснулась в очередной раз, она более четко воспринимала действительность. Она повернула голову и увидела женщину, около сорока лет, сидящую в кресле рядом и делающую пометки в какой-то форме.
- Вы Лиза или мне это приснилось?
- Я Лиза. Тебе что-нибудь нужно?
- Вы позвонили по тому номеру?
- Да.
- Хорошо.
- Элеонор, ты хочешь поговорить о том, что с тобой случилось?
- Я напилась до зеленых соплей и отрубилась. Проснулась поблевать.
- Ты согласна на осмотр на изнасилование?
- Должно быть, я говорю на непонятном языке. Нет, значит, нет, понимаете? Нет, меня не изнасиловали. Но проводите тест, если это, наконец, вас заткнет.
Видимо не этого ответа Лиза хотела или ожидала. Тем не менее несколько минут спустя в ее палату вошли две медсестры и женщина доктор. Осмотр завершился через пару минут. Ее никогда не осматривали до этого, но она знала, что он из себя представлял. Расширитель боли не причинил, хотя в животе были странные ощущения. Через десять минут она снова была одета.
- Они сделают несколько анализов, но никаких следов травмы они не заметили. На самом деле, твоя плева...
- Цела и невредима. Как и мой мозг.
- И все же есть вероятность... Мы дождемся результатов анализов.
- Могу я теперь уйти? - Ее голова раскалывалась, ее тело болело, ее сердце болело.
- Я принесу документы для выписки. Тебя кое-кто ждет.
- Это суперсексуальный француз в ботфортах?
- Эм, нет. Это священник. Но если ты не хочешь...
- Впустите его. Прямо сейчас. Пожалуйста. И вы можете идти.
- Конечно. - Лиза одарила ее добрым, сочувствующим взглядом, который Элеонор хотела смыть с ее лица.
Она покинула комнату, и секундой позже дверь открыл Сорен. Прежде чем она успела сказать хоть слово, Сорен обнял ее.
Он был в белом воротнике и клерике, и она никогда не была так благодарна за то, что влюблена в священника. Представителю духовенства в больнице были рады сильнее, чем в любом другом месте.
Она наслаждалась его руками, наслаждалась его грудью, на которую положила голову, наслаждалась его ароматом, чистым, как зимняя полночь.
- Вы рано вернулись, - прошептала она сквозь слезы.
- Я хотел сделать тебе сюрприз.
- Почему?
- Мне не нужна причина, чтобы вернуться к тебе.
Она посмотрела на него.
- Наверное, я испортила сюрприз.
Он вытер слезы с ее лица.
- Нет, Малышка. Конечно, нет.
Он поцеловал ее в лоб, и она обняла его крепче.
- Я был у Кингсли, когда позвонили из больницы. Они сказали, что у тебя алкогольное отравление.
Она сжалась от унизительного беспокойства в его голосе. Осуждение, злость... этого она ждала. Доброта ранила больше, чем порка.
- Прошлой ночью я тупо напилась из-за тупой причины, что привело к тупому поведению.
- Если это поможет, последний раз, когда я и Кингсли напились, мы оба оказались на крыше приходского дома. И хоть убей, я не помню, как мы спустились.
Элеонор усмехнулась и одновременно вздрогнула.
- У меня все немного хуже. Я целовалась с парнем, которого едва знаю. Он был так же пьян, как и я.
- Оба.
- Верно. Я отключилась, пока мы обжимались. Потом проснулась и меня вырвало. Подруга позвонила в больницу. Им даже не пришлось промывать мне желудок, так сильно меня тошнило.
- Ты уверена, что больше ничего не произошло? - Он держал голос и тон нейтральными. - Элеонор, мне ты можешь рассказать все.
Элеонор улыбнулась. Из Сорена получился бы отменный консультант для жертв изнасилования, гораздо лучше, чем эта как-ее-там.
- Полностью. Кроме того, что я идиотка.
- Ты не идиотка, юная леди, и я больше не хочу слышать, как ты говоришь что-то подобное.
- Я идиотка. Выслушайте меня. Я кое-что сделала, пока вас не было. Я познакомилась с парнем на занятиях по английской литературе. Он... не знаю. Он подарил мне акулу. И захотел пообедать со мной, и это был просто обед. Затем обед перерос в ужин, а ужин в прогулку в снегопад, и потом мы поцеловались и потом еще целовались. И он... он мне так понравился. - Ее живот сжался от горечи. - Мы были вместе всего шесть дней, так что я даже не знаю, почему так расстроена. Мы даже не занимались сексом. Я порвала с ним прошлой ночью. Поэтому я напилась.
Она посмотрела на Сорена, ожидая увидеть на его лице злость. Но вместо этого он ухмылялся, будто давно ждал этого. Конечно же, он ждал.
- Шесть дней? Бог создал вселенную за шесть дней. Может, эти отношения и были короткими, но это не значит, что ты не можешь оплакивать свою потерю.
- Я закончила её оплакивать, - ответила она, протянула руку и прикоснулась к его лицу. Она любила его кожу, легкий намек на щетину на подбородке казался таким мужественным и эротичным.
- Вы заставляли меня так долго ждать вас, чтобы это произошло? Я имею в виду, чтобы я встретила другого и влюбилась?
Сорен шумно выдохнул, прежде чем ответить:
- Да.
- Почему? - поинтересовалась она, хотя, как ей казалось, уже знала ответ.
- Потому что, Малышка, наши решения ничего не значат, пока нам не выпадет больше возможностей выбора.
- Я выбираю вас. На это ушло несколько дней, но я выбрала вас.
- Я уверен, ты бы выбрала меня. Но ты не знала, выбрала бы ты меня. Адам и Ева могли оставаться в раю вечность, если бы там не было искушавшего их яблока. И их послушание было бы бессмысленным, потому что послушание было бы единственным выбором.
- Вы знали, что я выберу вас.
- Да.
- Вы тот еще высокомерный ублюдок?
- Я знаю свои сильные стороны. Ты... - Он обхватил ее подбородок. - Ты одна из моих сильных сторон, моя величайшая сила.
- Я больше не разочарую вас.
- Ты никогда этого не делала. А теперь давай уйдем отсюда, пока никто не попросил у меня соборование.
- Да, стоит поспешить. В этом месте вы нарасхват.
- Машина ждет снаружи. Мы проведем выходные у Кингсли. Отец О'Нил планировал заменить меня на мессах до понедельника.
- Можем мы сделать кое-что перед отъездом к Кингсли? Я быстро.
- Все, что пожелаешь.
Элеонор рассказала ему свою просьбу, Сорен повернул голову и посмотрел в окно, будто обдумывал ее.
- Не уверен, уместно ли это, учитывая наши отношения, - наконец ответил он.
- Или вы, или никто.
Сорен молчал, затем вынес вердикт:
- Тогда хорошо.
Он достал маленькую кожаную коробочку из кармана и расстегнул ее. Он развернул фиолетовую столу12 и поцеловал ее перед тем, как накинуть себе на шею. Он откинулся на спинку стула и отвернулся, чтобы дать ей немного уединения.
Элеонор закрыла глаза, сделала глубокий вдох и начала говорить:
- Простите меня, Отец, ибо я согрешила. - Она перекрестилась и начала исповедаться. Она призналась во всем, что хранила в сердце всю свою жизнь. Ее не заботили ее простительные грехи, похоть, ложь, жалость к себе. Она рассказала Сорену о телефонном звонке, на который она не ответила, из-за которого ее отцу пришлось самому предстать перед последствиями собственных решений. Она рассказала, как причинила боль Вайету, и больше того, как любила Вайета. Она призналась, как от отчаяния использовала парня прошлой ночью. Она призналась во всем.
Она выложила свои грехи на руки Сорена, и затем, словно по волшебству, он заставил их исчезнуть. Но это не было магией, и она понимала, что ее грехи не исчезли, они были прощены, и за это она была благодарна. Она не хотела, чтобы ее грехи исчезли. Она слишком сильно будет по ним скучать.
И после исповеди и отпущения душа Элеонор снова ощущалась чистой. Все, что ей было нужно сейчас, чтобы внешняя оболочка соответствовала содержимому.
Кингсли выделил ей гостевую комнату с самой большой ванной комнатой. Она разделась, шагнула под душ и позволила теплу и воде смыть остатки сожалений, остатки ее горя и остатки боли. Она побрила ноги и отскрабировала тело мочалкой из люффы, желая стереть верхний слой кожи, который казался запятнанным выпивкой и печалью, и болью, причиненной ею. Через час она выключила воду и вышла из душа в раскрытое Сореном белое мягкое полотенце.
- Думал, ты никогда не выйдешь. - Он крепко завернул ее в полотенце, и она засмеялась, пока он кутал ее
- И Вы, гад, все это время были в ванной?
- Только последние пятнадцать минут. Думал, тебя смыло в канализацию.
Он переоделся из сутаны в нормальную одежду - джинсы и черную футболку с длинными рукавами. Рукава были закатаны так, что она видела его запястья и предплечья. Мускулистые предплечья и большие, мужественные руки взрослого человека. Никаких игривых татуировок или панковского лака на ногтях. Его руки были серьезными и величественными, для работы, а не для игр. И эти руки сушили полотенцем ее волосы, вытирали капли воды с ее лица. Она представила, что они были нормальной парой в их собственном доме. Но они не были нормальной парой и никогда не будут, и поймет остальной мир или нет, именно это она и любила в них.
Сорен поднял ее и усадил на тумбочку в ванной.
- Вы, правда, собираетесь меня вытирать?
- Одеть в пижаму и уложить спать.
- А сказку на ночь тоже почитаете?
- Если хочешь.
Она улыбнулась при мысли, как Сорен читает ей сказку. Может ли жизнь стать еще более странной? Лучше? Пока Сорен сушил ее волосы, лицо, даже ноги и ступни, остатки прошлой недели с Вайетом испарились. Она обожала Вайета, да, но теперь, когда Сорен вернулся, она воспринимала Вайета не больше, чем отвлечение, временное и неожиданное. Сорен был дорогой, которую она выбрала. В его присутствии она вспомнила, почему выбрала его и почему никогда больше не сойдет с этого пути.
- Сэм обеспечила пижамами, - сообщил Сорен, держа маленький белый наряд. - Она выбрала их для тебя.
- Мне стоит ее поблагодарить.
- Позже. Сейчас ты моя.
Она шагнула в белые короткие шортики, которые Сорен натянул на ее ноги и надел камисоль.
- Знаете, последний раз, когда мне кто-то помогал переодеваться перед сном, мне было восемь, и у меня был грипп. - Элеонор вспомнила, как мама купала ее уставшее тело и одела в пижаму. Тогда она была такой слабой и беспомощной из-за болезни, что мама качала ее на руках, будто она все еще была ребенком.
Сейчас Элеонор чувствовала себя усталой и счастливой. И чистой, такой чистой в присутствии Сорена. Чистой и в безопасности. Она больше не была беспомощной, не была слабой. Из-за удовольствия и любви она подчинилась его заботе и позволила себе быть зависимой, как ребенок.
Он помог ей спуститься с тумбочки и провел в спальню. Она стянула покрывало и начала ползти в центр, но замерла, когда ощутила невероятно сильную руку на шее.
- Не двигайся, - приказал Сорен.
- Что...
Она закричала, когда его рука громко и резко приземлилась на ее едва прикрытую попку.
- Это за вчерашнюю пьянку.
Он снова ударил ее, в этот раз в два раза сильнее.
- А это за Вайета.
Элеонор впилась пальцами в простыни и собралась с духом. Следующий шлепок был болезненнее, чем два предыдущих вместе взятых. У нее перехватило дыхание от боли.
- А это было просто для удовольствия. А теперь можешь ложиться спать.
- Ай, - наконец, выдавила из себя Элеонор. Она легла на бок и укрылась одеялом. Она смотрела на Сорена, который, казалось, сдерживал улыбку. - Не могу поверить, что вы меня отшлепали.
Сорен улыбнулся: - А я могу.
Он наклонился и поцеловал ее, одним из его захватывающих поцелуев, которые заставляли её чувствовать себя нетронутым местом на карте в ожидании, когда первооткрыватель водрузит на нее свой флаг.
Его рука скользнула под одеяло, вниз по ее телу и между ног. Поверх пижамных шорт он дразнил клитор, пока она не начала тяжело дышать ему в рот. Она приподняла бедра, желая большего, и он отодвинул ткань в сторону, чтобы проникнуть в нее одним пальцем.
- Хочешь кончить? - спросил он.
- Да, пожалуйста.
Он снова поцеловал ее и потер клитор большим пальцем. Она впилась пальцами в простыни, пока он подводил ее все ближе и ближе к оргазму. Она закрыла глаза, напряжение все нарастало, температура тела повышалась. И затем, без предупреждения, Сорен убрал руку.
Она распахнула глаза и уставилась на него.
- Вы убиваете меня, - заявила она.
Он одарил ее такой дьявольской улыбкой, что она едва не кончила только от нее.
- Я спросил, хочешь ли ты кончить. Но я не сказал, что позволю тебе.
- Чертов садист.
- Рад, что ты начала это понимать. Теперь, хочешь сказку на ночь?
- Нет, я хочу оргазм.
- Хорошо. Найду книгу. Но сначала... - Сорен опустился на колени возле кровати, и Элеонор поднялась на локтях.
- Вы что там делаете? Молитесь?
- Ищу. А вот и он. - Он достал какой-то чемодан из-под кровати и открыл его.
- Что это?
- Кингсли хорошо снабжает свои гостевые комнаты. - Он достал два куска веревки из чемодана, закрыл его и задвинул обратно под кровать. - Придется покинуть комнату на несколько минут, не уверен, что могу тебе доверять.
- Думаете, я буду яростно мастурбировать, как только вы повернетесь ко мне спиной?
- Да.
- Скорее всего, вы правы.
Он взял ее запястья. Они казались такими маленькими в его ладони. Он обернул веревку вокруг запястий несколько раз, связывая их вместе, затем набросил петлю на столбик кровати и зафиксировал. С благоговением она наблюдала за его умелыми пальцами, как легко он завязал веревку.
- Оставайся на месте.
- На месте? - крикнула она, когда он покинул комнату. - Я привязана к чертовой кровати. Куда тут пойдешь?
Сорен не ответил.
- Ненавижу вас! - крикнула она громче. В этот раз он ответил:
- Сто семьдесят семь, - крикнул он в ответ.
Как только Сорен вышел, она решила непременно выбраться из этих проклятых веревок. Если бы у нее было две минуты, она бы довела себя до оргазма, в котором он ей отказал. Все ее тело все еще пульсировало от жажды. Может, если она вывернет руки, повернет их, изменит положение плеча и повернется всем телом...
- Ты все еще здесь, хорошо. - Сорен вернулся в комнату с книгой в руках.
- Интересно почему. - Она притянула колени к груди и пробубнила. - Вы самый злой человек на земле.
- Да, я такой. Хочешь послушать сказку перед сном?
- Я бы хотела врезать вам по лицу.
- Это Льюис Кэрролл. Я нашел его в антикварном книжном магазине в Риме.
- Ненавижу ее. Хочу увидеть, как она горит.
- Это «Алиса в Зазеркалье». Я знаю, как ты неравнодушна к Бармаглоту.
- Это вы Бармаглот, вы монстр.
- Книга большая. Устраивайся поудобнее. Я буду читать.
- А я мысленно вас убивать.
Элеонор обдумывала несколько дюжин жестоких фантазий о возмездии Сорену. Он отшлепал ее, возбудил, отказал в оргазме, а затем привязал к кровати, чтобы она не смогла себя трогать. А теперь он блаженно игнорировал ее злость, перелистывая страницы книги и приступая к чтению:
- Одно было совершенно ясно, - начал он, - белый котенок тут ни при чем; во всем виноват черный, и никто другой.
Находясь в плену, Элеонор ничего не могла сделать, кроме как лежать и слушать, как Сорен читает ей. Вскоре она погрузилась в эту историю, в мгновение, в нелепое удовольствие быть почти двадцатилетней и слушать при этом сказку на ночь. Она забыла о веревках на запястьях и потребности внизу живота. Через час она даже забыла о том, как планировала убить Сорена с помощью кирки, как только он ее развяжет.
Он читал, пока Элеонор не начала зевать, а ее веки начали тяжелеть. Она хотела остаться в сознании и продолжать слушать, но она сражалась в проигранной битве против сна. Сорен закрыл книгу и положил ее на прикроватную тумбочку.
- Малышка, ты спишь? - спросил Сорен.
Она почувствовала, как он развязывает ее руки. Как только веревки ослабли, он аккуратно растер ее запястья.
- Почти, сэр.
Сорен взял ее на руки, и она оказалась у его груди.
- Люблю эту книгу, - выдохнула она.
- Я знаю. Она у меня тоже одна из любимых.
- И вас я тоже люблю, сэр. Даже когда хочу убить киркой.
- Это все, на что я могу рассчитывать. - Он наклонился и поцеловал ее в лоб и щеку. - Прежде чем ты уснешь, нам нужно кое-что обсудить.
- Если это не о сексе, то я сейчас же усну.
- Тогда просыпайся.
Элеонор распахнула глаза и ровно села.
- Когда? Как скоро? Сегодня?
- Когда я приму решение, то обязательно скажу тебе. - У нее снова появились крышесносные фантазии. Безусловно, он решает, когда. - Но тебе скоро двадцать. Больше не подросток. Ты должна быть готова.
- Я пойду в университетскую клинику и начну принимать противозачаточные.
- Хорошая девочка.
Какая ирония: католический священник говорит ей начать принимать противозачаточные.
- Вы действительно самый странный священник на земле.
- Малышка, - сказал Сорен, - ты даже и половины не знаешь.
Ей стоило этого ожидать.
- А теперь спи, - приказал он. - Тебе нужен сон для восстановления после того, через что ты прошла.
- Вы останетесь со мной, пока я не усну?
- Это я могу, - заверил он и сел на кровать, упираясь спиной в изголовье. Она опустила голову и положила ее ему на живот. Никогда прежде она не чувствовала себя такой любимой, такой обожаемой, такой особенной и лелеемой как в этот момент. Она провела последнюю неделю с Вайетом. Всю прошлую ночь она развлекалась с незнакомцем. Сорен не только простил ее, но и отпустил грехи, а затем наказал более сексуальным способом, чем сам секс. Это утро она встретила на больничной койке. А ночью засыпает в руках Сорена под размеренный ритм его сердца.
- Расскажете мне еще одну сказку на ночь? - попросила она.
- Хорошо. Какую бы сказку ты хотела?
- О любви.
- Думаю, справлюсь. - Он обнял ее обеими руками и ласково погладил по спине.
- Давным-давно, - начал он, - жила-была красивая девушка по имени Элеонор, у неё были секреты, которые она хотела сохранить. Элеонор натягивала рукава на руки. Она стыдилась ожогов на запястьях и боялась, что кто-то увидит их и осудит ее. Затем пришло время ее причастия. Тогда она потянулась к чаше, ее рукав сполз, и ее священник увидел, кем она была.
- Кем она была? - спросила Элеонор.
Сорен поцеловал ее в макушку и прошептал.
- Она была моей.

Глава 30
Элеонор
Что-то щекотало нос. Элеонор потерла его, не открывая глаз. Она перевернулась в кровати и вжалась в подушку. Однако ее подушка не была похожа на подушку. Она была твердой, а не мягкой. Очень твердой.
- Bonne anniversaire, - прошептал ей на ухо голос.
Ее глаза распахнулись, и Элеонор села в кровати. Рядом с ней на узкой общажной кровати растянулся Кингсли с белой розой в руке. Он пощекотал ею ее нос, и она отмахнулась от нее.
- Кинг, какого черта? Как ты здесь оказался?
Элеонор натянула простынь до груди. Она была в одном топе и трусиках.
- Меня впустила твоя соседка.
- Здорово. Значит, моя бывшая соседка видит, как я целуюсь, и заявляет копам об изнасиловании. А моя новая соседка отправляет тебе приглашение с гравировкой прыгнуть в мою постель, пока я без сознания.
- Там не было гравировки.
- Который час?
- Семь.
- Семь? Ты поднялся в семь утра?
- Поднялся? Я еще не ложился. Во всяком случае, не для сна.
- Миленько. - Она схватила резинку для волос с тумбочки и попыталась собрать волосы. - Ты скажешь мне, что ты тут делаешь?
- Я принес подарки.
- Подарки?
- Oui. - Кингсли указал на заваленный подарками стул.
- Все для меня?
- Pour toi.
Элеонор потянулась к коробкам, но Кингсли схватил ее и уложил к себе на колени. От неожиданности она начала кричать и извиваться. Кингсли быстро подчинил ее и шлепнул.
- Это лучшая часть вечеринки. Хватит сопротивляться мне, шалунья.
На слове шалунья она замерла. Она не была уверена почему, кроме просачивающегося чувства, что ей нравится, как Кингсли назвал ее шалуньей. Как только ее сопротивление прекратилось, он двадцать раз смачно шлепнул ее по попке.
- Двадцать, - произнес Кинглси, и последний шлепок был самым сильным. Она заорала, и дверь в ее комнату распахнулась. Эйприл, грудастая староста общежития, выглядела так, будто только что выползла из постели. На ней ничего не было кроме халата, едва прикрывающего ее груди.
- Элли, ты в порядке? Я слышала крики.
Элеонор встала на четвереньки.
- Она в порядке, - заверил Кингсли, возвращая Элеонор на свои колени. - Поздравительные шлепки.
Эйприл уставилась на Кингсли и провела рукой по взъерошенным волосам.
- У меня тоже день рождения, - сказала Эйприл Кингу.
- Эйприл, пошла вон, - приказала Элеонор.
- Уже ушла. - Эйприл закрыла за собой дверь.
- Ты закончил? - Элеонор посмотрела на Кингсли через плечо.
- Non. - Он шлепнул ее еще один раз. - Один на вырост.
- Я почти так же ненавижу тебя, как ненавижу Сорена.
- Ты перестанешь меня ненавидеть после того, как откроешь свой cadeaux (фр. подарок).
Поморщившись, она села на кровать с подарками на коленях. Просидеть весь день на занятиях будет тем еще испытанием.
- Они все от тебя? - Она перебирала коробки, сортируя по размерам. Самая маленькая заинтриговала ее больше всего.
- Три от меня. Один от Сэм.
- Сэм? - Элеонор не смогла сдержать улыбку. - Сэм купила мне подарок?
- Да. Этот можешь открыть первым. - Он взял маленькую плоскую коробку, завернутую в розовую бумагу с черной лентой. Она развязала ленту и подняла крышку.
- Боже мой... - Она достала тетрадь в кожаном переплете и дорогую перьевую ручку.
- Сэм прочитала одну из твоих историй. Говорит, тебе нужно больше писать.
- Передай ей быть осторожнее в желаниях. Однажды я могу написать о тебе и Сэм.
- Хорошая история. Открой этот.
Она разорвала обертку и нашла внутри только рисовую бумагу. Она продолжила копаться, пока не нашла конверт на самом дне.
Внутри конверта она нашла пачку стодолларовых купюр.
- Кингсли. Мне не нужны твои деньги.
- Это подарок.
- Сколько тут?
- Пять тысяч.
Элеонор уставилась на него.
- И что мне прикажешь с этим делать?
- Шопинг. Тебе нужен новый гардероб.
- У меня подходящая одежда.
- Твоя одежда подходит для учебы. Твоя одежда подходит для ванильного мира. Но твоя одежда не подходит для мира, в который ты собираешься войти. Завтра Сэм отвезет тебя за покупками в несколько проверенных мест. - Он многозначительно посмотрел на нее. - Покупай только белое. У нас дресс-код.
- Я не люблю брать деньги, которые не заслужила. Я взяла папину страховку только потому, что Сорен приказал.
- Ты собственность в личном ошейнике самого почитаемого человека в моем мире, в нашем мире. Меня боятся. Меня уважают. А ему поклоняются. Все в Преисподней ждут знакомства с тобой. Это ты понимаешь?
- Нет.
- Поймешь.
- Кинг, что происходит? - Она смотрела на деньги в руках. Она всегда отказывалась от денег и подарков, даже от Кингсли. Она сядет в «Роллс-Ройс» только в сопровождении Кинга или Сорена. Последнее, что она хотела, это чтобы Сорен думал, что она любила его только из-за его связей.
Кингсли откинулся на подушку и закинул руки за голову. Сегодня он выглядел почти нормально в джинсах и черной футболке, натянутой на широкой сильной груди. Кожаная куртка висела на спинке стула. Он выглядел слишком старым для студента, но недостаточно старым, чтобы быть профессором. Ее сумасшедшая соседка Брэнди-Энн, должно быть, намочила трусики от одного его вида и сказала, что не прочь покувыркаться с ним.
- Ты больше не маленькая девочка. Ты даже не подросток. Как думаешь, что происходит?
Она посмотрела на деньги и на Кингсли на ее кровати. Первая Леди Преисподней?
- Это скоро случится, верно? Очень скоро? Я и Сорен?
Кингсли всего лишь загадочно улыбнулся.
- Открой последнюю коробку.
Она взяла самую маленькую коробку и сняла крышку. Внутри, на черной шелковой подушке, лежал серебряный ключ.
- От чего ключ?
Кингсли подобрался ближе к ней и прижался губами к уху. Она ненавидела, когда он находился так близко, она ненавидела, как сильно ей это нравилось.
- Это ключ от королевства.
- Какого королевства?
- Моего.
- И что мне с ним делать?
- Узнаешь.
Кингсли сполз с кровати и надел куртку.
- Сегодня в три тебя заберет машина, - сообщил он, и, когда она попыталась возразить, он поднял руку, чтобы заткнуть ее. - Ты саба с ошейником самого почитаемого мужчины в Преисподней. Теперь ты принадлежишь ему. Твое мнение больше не является главным фактором в принятии решений, которые касаются тебя. Сэм заберет тебя завтра. Ты будешь делать то, что тебе скажут, и тебе это понравится. Tu comprends?
Элеонор с прищуром смотрела на него.
- Je comprend.
- Твой французский улучшается. А теперь давай поработаем над твоим поведением.
- Кинг, ты для меня как старший брат, которого у меня никогда не было. И которого я никогда не хотела.
Кингсли открыл дверь ее спальни.
- Не волнуйся, chérie, - произнес он с самым бесячим французским акцентом, - однажды ты меня получишь. Мы оба знаем, что ты уже меня хочешь.
- Мне не нужны твои деньги. - Она подняла конверт. - Я не заслужила их.
- Нет, - почти покорно согласился он. - Но, поверь мне, в его кровати ты их заслужишь.
Она швырнула подушку в его удаляющуюся спину, и он захлопнул за собой дверь. Кингсли был прав насчет ее непокорного подчинения. Не то чтобы она признавалась ему в этом. Она рухнула на кровать и старалась не думать о деньгах, ключе и походе по магазинам. Как сильно изменится ее жизнь, когда она и Сорен станут любовниками, настоящей парой?
Будильник зазвенел в 8:30, и Элеонор вытащила себя из постели. У нее не было занятий до десяти, но ей нужно начать принимать противозачаточные таблетки сегодня же. Как только Сорен сказал, что больше не может ждать, она перешла в режим планирования - планирования не залететь. Она сосредоточилась на проблеме предохранения, на части «Я не собираюсь беременеть». Если бы она думала о «У Сорена никогда не будет детей», она бы считала иначе.
Ей удалось уделить лекции по психологии половину своего внимания, даже с пылающей задницей от порки Кингсли. Они изучали тюремные эксперименты в Стэнфорде - печально известное исследование, в котором Филипп Зимбардо создал поддельную тюрьму в подвале учебного корпуса и наполнил его волонтерами-охранниками и волонтерами-заключенными. Поразительно, как быстро люди вживаются в назначенные им роли. Даже в поддельной тюрьме потребовался один день, чтобы охранники начали издеваться над заключенными, а заключенные устроили бунт или погрузились в депрессию. Охранники и заключенные так быстро сроднились со своими ролями, что пришлось закрыть эксперимент на шестой день. Некоторые охранники, прежде нормальные студенты, превратились в садистов. Слово садист привлекло ее внимание.
Она подумала: что, если такое произойдет в БДСМ сообществе, которым управлял Кингсли? Доминировали ли доминанты потому, что они взяли на себя эту роль? Подчинялись ли сабмиссивы по той же причине? Что было первым? Сабмиссив или подчинение? Может, она напишет курсовую работу о ролевых играх в БДСМ. Что, если кто-то вложит в ее ладонь флоггер, укажет на сабмиссива и прикажет наказать? Безусловно, она это сделает. И с удовольствием, хоть и понимая, что она саба, а не доминант. Она должна быть самбиссивом, верно? Ей нравилось сидеть у ног Сорена, подчиняться его приказам, обучаться и мечтать о ночи, когда он впервые ее выпорет. И, тем не менее... если кто-то даст ей флоггер, она не станет возмущаться.
В три часа дня перед ее общежитием остановился «Роллс-Ройс». Она надеялась увидеть ожидающего ее Сорена или хотя бы Кингсли. Даже Сэм? Ночь с Сэм стала бы самым большим подарком. Но на заднем сидении ее ждала только записка и коробка.
На карточке было написано: «Открой меня».
Она открыла коробку и достала секундомер.
Секундомер?
Она взяла записку. На конверте была надпись: «Не открывать, пока не сядешь в Q31"».
Это что за неведомая хрень? Q31?
Она положила секундомер в карман пальто. Машина остановилась перед концертным залом. Концертным залом?
Она нашла место Q31 на балконе. Села, достала секундомер и записку из кармана. Внизу на сцене настраивался оркестр, дирижер листал какие-то ноты. Поморщившись от исходящего со сцены диссонанса, она открыла записку и начала читать.

С Днем Рождения, Малышка. В этот самый благословенный день у меня для тебя два подарка. Сначала посмотри вниз на сцену. Это один из оркестров, с которым я играю, когда им нужен пианист. В обмен на мои услуги они любезно согласились сыграть специально выбранный фрагмент для тебя в твой день рождения.
Фрагмент начнется, как только оркестр настроится. Когда дирижер поднимет палочку, запусти секундомер. Слушай музыку, но следи за временем. Мой первый подарок тебе - после пяти минут (пять минут и восемь секунд, если оркестр не будет отставать) ты узнаешь, что я чувствовал, когда впервые увидел тебя. Я не так одарен, как ты, в выражении своих чувств словами. Возможно, музыка выразит то, что я не могу.
Вскоре я вручу тебе твой второй подарок.
Люблю тебя, Элеонор.

Она прочитала записку еще раз, прежде чем взять секундомер. Она встала со своего места и опустилась на колени перед перилами балкона.
Какофония исчезла. Дирижер постучал по пюпитру.
Он поднял руки.
Она нажала кнопку старта.
Началась музыка.
Сначала был взрыв звука. Она не ожидала такого мощного начала. Затем все затихло. Музыка танцевала, опускалась на несколько ступенек и поднималась вверх. Нота за нотой зависали в воздухе, а потом скатывались вниз. Фрагмент начал кружиться. Иногда игриво, иногда мрачно.
Над ее головой парила высокая нота. Тишина... Как оркестр из такого количества человек мог быть таким тихим?
А затем она услышала ее. Тонкий намек на знакомую мелодию. Где она ее слышала? Гимн. Это был гимн. Верно? Не важно. Она продолжала слушать.
На двух минутах и пятидесяти секундах мелодия вернулась, крадясь, словно секрет, который хотел сохранить композитор. Она напрягла слух, чтобы услышать больше.
Затем музыка стала громче, но только немного, когда другая секция подхватила мелодию и отнесла ее ей. Элеонор приняла ее с распростертыми объятиями.
Ее руки дрожали, а пальцы на ногах поджимались. Музыка лилась, как запруженная вокруг нее река.
На пятой минуте и семи секундах мир стал музыкой. Он разразился вокруг нее, взорвался, как бомба, которая накрывала ее счастьем и радостью. Слезы потекли по ее щекам, и самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала, обернулся вокруг нее и поднял ее на своих руках к самому потолку концертного зала, и выше, выше, пока она на мгновение не посмотрела в глаза самого Господа.
Она услышала позади себя шаги, но проигнорировала их. Сейчас ею владела музыка и не отпускала. Мелодия исчезла и вернулась с удвоенной силой. Она не могла насытиться ею. Ни один алкоголь не опьянял так сильно. Как музыканты это выдерживают? Как они останавливают себя и кладут инструменты, чтобы поесть или поспать? Если бы она извлекала такие звуки, ее руки никогда бы не отрывались от инструмента. Она бы играла до кровавых мозолей. Она бы извлекала такие звуки, пока им бы не пришлось держать ее под замком.
Фрагмент достиг финальной высокой ноты, которая заставила ее хотеть чего-то... не чего-то, а где-то, прежде чем смолкнуть. Дирижер опустил руки, повернулся и посмотрел на балкон.
Аплодисменты одной смиренной юной леди наполнили зал.
- Спасибо, - крикнула она оркестру.
- С Днем Рождения, - ответил дирижер.
Она повернулась и увидела Сорена, сидящего позади нее.
- Если бы Бетховен написал партию для фортепиано своей Девятой симфонии, моя жизнь была бы полной, - сказал он с задумчивым выдохом. Сейчас симфония началась с нового фрагмента, красивого, но менее захватывающего. Она остановила секундомер и положила подбородок на колено Сорена.
- Это был Бетховен?
- Девятая симфония, четвертая часть. Известная как «Ода к Радости».
- Без партии фортепиано?
- Думаю, Бетховен просто чувствовал, что другие инструменты будут заглушены фортепиано. Инструмент то большой. Некоторые считают его пугающим.
Он подмигнул ей, и Элеонор улыбнулась ему.
- Это была самое прекрасное произведение, что я когда-либо слышала. Думаю, я увидела Бога. Он улыбнулся мне.
- Никогда не понимал Девятую симфонию, пока не встретил тебя, Элеонор. Когда я увидел тебя, то впервые услышал, как она исходит из моего сердца. Мне было семнадцать, когда я впервые увидел тебя во сне. Мы с Кинглси разговаривали, фантазировали об идеальной женщине. Зеленые глаза и черные волосы, или черные глаза и зеленые волосы, нам было наплевать, если только она была необузданнее нас двоих вместе взятых. Только мечты... и вот появилась ты.
- Однажды мама спросила у меня, что нужно, чтобы я поверила в Бога. Я ответила, если я встречу человека, который будет выглядеть, будто его создали по образу и подобию Бога, тогда я начну верить. И вот появились вы.
Они смотрели друг на друга, как два человека, которые встретились во сне и после пробуждения увидели друг друга.
- Говорят, в окопах нет атеистов. Не могу представить, сколько их на симфонии. Бог создал Бетховена, а Бетховен создал это... Намеки на мелодию можно услышать в более раннем сочинении под названием «Хоровая фантазия». Она приснилась ему задолго до того, как он ее написал. Даже ангелы опускаются на землю, чтобы послушать исполнение «Оды к радости». Когда ты слышишь такую красивую музыку, у тебя бегут мурашки по коже, это крылья ангела щекочут тебя.
- Теперь и у меня мурашки, - прошептала она.
- У ангелов есть нимбы и крылья. У нас свобода воли и Бетховен.
- Думаю, у нас варианты лучше.
Сорен улыбнулся в никуда.
- Бетховен был глух, когда сочинял этот фрагмент. Он не мог слышать собственного творения, кроме как в своей голове. Но мы все в некотором смысле глухие. Жизнь - это симфония, сочиненная Богом, исполняемая нами со вступлениями, основами, динамикой, пассажами... и с фальшивыми нотами, столько фальшивых нот. Рай - место, где мы впервые услышим, как идеально исполняется мелодия.
- Я думаю, жизнь - это книга, - возразила Элеонор. - Бог пишет ее. Мы его персонажи. Он знает, что произойдет на следующей странице, а мы нет. Рай - место, где мы сможем прочитать книгу от корки до корки, и увидеть весь ее смысл.
Сорен взял Элеонор за шею сзади, и она встала на колени, чтобы податься навстречу его губам.
- Нас же здесь никто не увидит, правильно? - прошептала она после поцелуя.
- Даже если и видят, сегодня мне наплевать. С днем Рождения, Малышка.
- Спасибо, сэр. А теперь, кажется, вы что-то говорили о подарках? - Она захлопала ресницами.
- У меня есть второй подарок для тебя. Выбери число от одного до пяти.
- О, люблю эту игру. Пять, пять, пять, - ответила она.
- Ты уверена? - Его серые глаза дьявольски блеснули.
- Сказала же, я всегда буду выбирать самое большое число. Я жадная.
- Очень хорошо. Значит пять.
Сорен потянулся в карман и достал пять белых конвертов, на каждом из которых спереди был номер от одного до пяти.
- Внутри конвертов на карточках пять дат.
- Дат чего?
- Нашей первой совместной ночи.
Элеонор посмотрела на него, затем на конверты.
- То есть...
- Открой конверт.
Дрожащими пальцами она взяла конверт с номером пять. Она поборола желание его разорвать. Она сможет. Она может быть спокойной. Из конверта она достала листок.
- И победитель... - сказала она и развернула листок.
- Великий четверг, - закончил Сорен. - Осталось меньше трех недель.
Элеонор уставилась на слова и заставила себя дышать. Она была влюблена в Сорена четыре года, и сейчас перед ней был выведен чернилами день.
- Жду с нетерпением. - Она прижала листок к сердцу. Он обхватил ее лицо, и она улыбнулась ему. Просто быть с ним - вот в чем счастье.
- Я должен идти. Мне нужно вернуться в Уэйкфилд.
- Да, у меня тренировка по плаванию. Мне тоже нужно идти.
- Кстати об этом, Элеонор.
- Что?
Он ничего не сказал, но ему и не нужно было. По его выражению лица она все поняла.
- Хорошо. Я уйду из команды.
- Хотел бы я, чтобы был другой способ.
- Что есть, то есть. Сегодня же сообщу им. - Если они с Сореном собираются стать любовниками, ей придется провести остаток жизни, изучая, как прятать синяки и рубцы. Невозможно скрыть синяки в купальнике. Она знала, что придется расплачиваться. И это невысокая цена.
- Jeg elsker dig, min lille en.
Сорен снова ее поцеловал.
- Скоро увидимся, - пообещал он. - Ты должна открыть остальные конверты и узнать какие были варианты.
- Садист, - пробормотала она, улыбаясь ему в губы.
Сорен оставил ее одну на балконе с четырьмя оставшимися нераскрытыми конвертами. Ей не стоило их открывать. Она знала, что не стоило. Они были невыбранной дорогой, так зачем их рассматривать?
К черту, она хотела знать.
Она открыла конверт номер один и чуть не выругалась вслух, когда прочитала написанное.
Сегодня.
Если бы она выбрала один вместо пяти, то потеряла бы девственность в свой день рождения.
Черт бы побрал ее и ее жадность. Может, во втором конверте будет Пасха или какой-то день после Великого Четверга.
- Какого...
Во втором конверте тоже было «Сегодня».
Конверт номер три? «Сегодня».
И конверт номер четыре? Элеонор разорвала его.
- Треклятый священник.

Глава 31
Элеонор
Вечером Великого четверга Элеонор остановилась перед своим старым домом в Уэйкфилде, но внутрь не зашла. После поступления Элеонор в колледж, ее мать переехала в квартиру в Вестпорте, поближе к работе, и выставила дом в Уэйкфилде на продажу. Теперь он стоял пустой, заброшенный и одинокий. Мать выбрала Уэйкфилд из-за близости к хорошим католическим школам. Элеонор гадала, сожалела ли мама о всех пережитых проблемах. Мама считала, что Элеонор превратилась в безбожную язычницу в своем либеральном гуманитарном колледже, в девушку того типа, которые трахаются с кем попало, пьют и никогда не ходят в церковь. Она не была святой, но ей удалось сохранить девственность к двадцати годам. И Богу известно, что она всем сердцем любит католическую церковь, по крайней мере, одну ее часть.
Хотя тогда она ее ненавидела, сейчас же была благодарна матери, что заставляла ее ходить в церковь. Иначе она бы не встретила Сорена, и через Сорена она бы не нашла свой путь к Господу.
Она думала, кто может купить этот дом. Кем бы он ни был, она надеялась, что Бог будет заботиться о нем так же хорошо, как он заботился о ней. Четыре года назад она сидела в полицейском участке, считая, что ее жизнь закончится в пятнадцать. А теперь все, что она видела, это бесконечное количество прекрасных возможностей.
Когда она была подростком, то тысячу раз ходила от дома в «Пресвятое сердце». Она могла бы поехать в церковь или попросить Кингсли подвезти ее. Но сегодня девушка хотела пройтись, как делала это прежде несчетное количество раз. Она могла бы дойти пешком из Нью-Йорка, если бы пришлось. Пошла бы босиком по разбитому стеклу.
В доме священника она остановилась у двери и разулась. Ей никто не приказывал, и она не знала, почему сделала это.
Босая, тихой поступью она проскользнула в дверь и, как только оказалась внутри, услышала музыку. Фортепиано. Она никогда прежде не слышала это произведение, но мелодия говорила с ней, шептала ей, манила ее. Она обнаружила Сорена за роялем, его пальцы скользили по клавишам, вальсируя в свете единственной зажженной свечи. Элеонор села рядом с ним на скамью, спиной к клавишам, и положила голову ему на плечо. Он доиграл до конца фрагмент, затем оторвал пальцы от клавиш и позволил нотам повиснуть в воздухе. Он закрыл крышку и посмотрел на девушку.
- Еще Бетховен? - спросила она.
- «Лунная соната». Не могу пожаловаться Бетховену, что он не написал партию для рояля к своей «Девятой симфонии». Он подарил нам, пианистам, «Лунную сонату» в качестве утешительного приза.
- Она красивая.
- Как и ты.
Элеонор сделала глубокий вдох.
- Могу я задать вопрос?
- Конечно, Малышка.
- Вы так же нервничаете, как и я?
Он шумно выдохнул.
- Я не делал этого с восемнадцати лет.
- Значит, вы нервничаете?
- Нисколько.
- Я тоже, - на полном серьезе ответила она.
Сорен склонил голову, и ее губы дрожали напротив его. Она не солгала. Она ни на мгновение не ощутила нервозность. Только спокойствие и желание, словно этот момент ждал ее за дверью всю жизнь, и, наконец, она впустила его.
Элеонор завела руку за голову и вытащила карандаш, который использовала, чтобы заколоть волосы в небрежный пучок. Сорен улыбнулся, увидев карандаш в ее ладони.
- Ты так уверена, что сдашь этот экзамен сегодня? - поинтересовался он. Она положила карандаш на рояль рядом со свечой, удивленная тем, что Сорен помнил их давний разговор о том, что она взяла бы только один карандаш на экзамен, который знала, что сдаст на отлично.
- Я планирую всех переплюнуть.
Они снова поцеловались и целовались через улыбки.
- Сиди тут, - сказал Сорен, отдаляясь от нее.
Она ждала на скамье у рояля, как он приказал. Отныне до конца времен это станет ее жизнью - Сорен отдающий приказы, и она, исполняющая их. Она будет ждать, когда он скажет ждать и где ждать, и она не сдвинется с места, пока он не разрешит двигаться.
Сорен вернулся в гостиную с большой белой чашей, стеклянным кувшином с водой и небольшим белым полотенцем.
Ее сердце замерло, когда Сорен опустился перед ней на колени.
- Сорен, пожалуйста, не надо...
- Сегодня Великий четверг. Именно это священники делают в Великий четверг.
- Почему?
- Потому что Иисус омыл ноги своим ученикам в ночь Тайной Вечери.
Она мучилась с выбором одежды, мучилась, пока не вспомнила, что та не важна. Если она появится в лохмотьях, Сорен по-прежнему будет ее любить, по-прежнему будет ее хотеть. И в определенный момент она все равно окажется обнаженной. Элеонор выбрала джинсы и свитер. Также она надела белый комплект нижнего белья, за который заплатил Кингсли, а Сэм помогла выбрать. Не важно, как странно было получать в подарок белье от Кингсли и Сэм, она не могла винить их вкус. Как бы странно это ни было, ей нравилось. Отныне жизнь будет странной. Она была любовницей католического священника, который был лучшим другом короля С/М империи. Жизнь была странной и удивительной, и все, что она могла сказать по этому поводу, это - аминь. Аминь.
Так тому и быть.
Сорен взял ее правую ступню в ладонь, и Элеонор задрожала от нежности прикосновения. Он вылил теплую волу на ступню, и она ахнула от жара. Это и была любовь? Она засунула это ощущение в сердце и заперла его там. Однажды она напишет об этом моменте. Она напишет книгу о девушке, которая влюбится в Бога, и тогда, к своему удивлению, она поймет, что Бог любит ее. Поскольку он не мог быть человеком, она стала бы богиней и покинула смертный мир ради него.
Он вылил воду на ее левую ступню и вытер обе ноги полотенцем. Даже стоя на коленях, Сорен не упал в ее глазах. Его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Одна непослушная прядь волос упала ему на лоб. Она убрала ее назад, и он прижался щекой к ее ладони. Не важно, сколько она ругалась и упрекала его за такое долгое ожидание, теперь она понимала, почему так было лучше. Сегодня они были наравне друг с другом. Ее подчинение значило больше, потому что она выбрала его по своей воле, вместо того чтобы позволить закону или разнице в возрасте, или чему-либо еще давить на нее.
Сорен встал и обнял ее. Он поднял ее со скамьи и отнес наверх. Она никогда не была в его спальне, и та ее не разочаровала. Для нее она казалась священной, комната, где спал Сорен. Белые простыни покрывали кровать, словно свежевыпавший снег. Темное дерево кровати с четырьмя столбиками, что казались стволами деревьев - сильными и бесконечными. Она ощущала себя девственницей, приносимой в жертву древнему лесу. Кровь должна пролиться, чтобы задобрить Богов. Сегодня она предлагала собственную кровь, и она прольется, как вино на снег.
Рядом с кроватью стоял бокал красного вина. Сорен поднял его и отпил из бокала. Он протянул его ей.
- Пей. Оно расслабит тебя.
Она выпила, как он приказал.
- Сегодня я буду как можно более осторожным.
- Чем больше боли я чувствую, тем больше тебе это нравится, верно?
Сорен открыл коробку на прикроватной тумбочке и достал белый ошейник. Он встал позади нее, пока она пила вино.
- Да. Но я так же могу получить удовольствие, не пытая тебя.
- Сэр, вы не должны быть со мной аккуратны. - Она ахнула, когда он застегнул ошейник на ее шее. Она дышала через его хватку.
- Ты - моя самая ценная одержимость. Я буду охранять тебя ценой собственной жизни.
Он взял бокал из ее руки и поставил на стол. Она смотрела на него и оторвалась только тогда, когда Сорен сел на кровать лицом к ней.
Без слов он приказал ей раздеться. Она уже могла читать его прихоти и желания, не требуя слов. Он хорошо ее обучил, готовил к этой ночи. И она подчинилась без раздумий, сняла свитер и отбросила его на пол. Следом последовали джинсы. Она расстегнула лифчик и стянула трусики. Так было однажды в Эдеме. Мужчина и женщина в раю без каких-либо преград между собой, без преград между ними и Богом. Так было однажды, и сегодня, когда они займутся любовью, они на мгновение вернутся в Эдем и увидят, что было утрачено и что можно обрести вновь.
- Я хочу, чтобы вы причинили мне боль, - сказала она. - Столько, сколько вы хотите, сэр.
- Ты только говоришь так, но не думаешь.
- Я серьезно.
Сорен ударил ее по лицу.
Элеонор вздрогнула. С открытым от шока ртом она уставилась на Сорена, прижимая ладонь к щеке. Та горела.
- Сейчас ты все еще хочешь, чтобы я причинил тебе боль так, как того хочу? - спросил Сорен. Вопрос не был вопросом, а вызовом. «Я - это я», - говорил Сорен. - «Принимай меня или уходи».
Она приняла его.
Она протянула руку, и Сорен взял ее. На мгновение ей показалось, что она видит облегчение в его глазах.
Он повел ее к столбику кровати. Огромный сундук стоял у подножья кровати, на уровне ее икр. Сорен повернул ключ и открыл его. Сперва она увидела лишь одни простыни внутри. Он приподнял их и достал комплект белых кожаных манжетов. Он выпрямился и взял ее правую руку. Прижал ее ладонь к центру своей груди и застегнул манжет вокруг ее запястья. То же самое он проделал с ее левым запястьем. А после она восхищалась видом своих рук в манжетах. Значит, так и выглядит любовь? Теперь она знала.
- Произнеси свое стоп-слово.
- Бармаглот, - ответила она.
- Хорошо. В любой момент ты можешь произнести его, если хочешь, чтобы я остановился. Рассказать о своих потребностях, и твои просьбы будут удовлетворены. Говори стоп-слово только тогда, когда я должен все остановить. Ты добровольно отдаешь себя мне. Я никогда не стану тебя принуждать.
- Знаю, сэр. Все, чего я хочу сегодня, это угодить вам.
- Так и будет. Ты уже это делаешь. Сначала я использую флоггер, затем трость. По лицу больше бить не стану.
- Вы можете, - сказала она. - Думаю, мне это понравилось, сэр.
Сорен поцеловал ее в шею.
- Если будешь хорошо себя вести. После я привяжу тебя к столбику. Сегодня во время твоего первого раза я хочу, чтобы мы были лицом друг к другу. Я дам тебе столько же удовольствия, сколько и боли, возможно, даже больше. - Он прижался к ее спине, и Элеонор почувствовала, как он расстегивает свою рубашку. Она прижалась к нему, нуждаясь в прикосновении его кожи.
- Какой вид боли вы больше всего любите причинять, сэр?
- Порезы. Ничего не возбуждает меня больше, чем кто-то истекающий кровью для меня.
- Я буду кровоточить для вас, сэр.
- Да, на кровати, когда я буду внутри тебя, так и будет. Достаточно крови для одной ночи.
Элеонор поняла, что он говорил о ее девственности. Она хотела дать ему больше. Она даст ему больше.
Сорен достал небольшой моток веревки из сундука и продел через кольца в ее манжетах. Он повернул ее к столбику и зафиксировал руки над головой. Она вытянулась, приспосабливаясь к позе, ощущая себя выставленной на обозрение от лодыжек до шеи. Она не могла пошевелить руками, не могла убежать. Оставить его больше не было вариантом. Элеонор не смогла бы, даже если бы захотела. А она никогда этого не хотела.
Сорен провел ладонью по ее спине, прикасаясь к каждому дюйму кожи. Никого больше не существовало, кроме нее и Сорена. Мир начал свое существование с той секунды, как она вошла в его спальню. И он закончится, когда она покинет ее. Все, что за порогом спальни, исчезло в пустоте. И она не скучала по этому.
Первый удар флоггера приземлился между ее лопаток. Спина взорвалась от боли. Она почти рассмеялась от шока.
Он снова ударил. Выдох вырвался из ее легких. Затем снова и снова флоггер ударял, иногда на то же место опять и опять, пока слезы не наполнили глаза. Она не могла угадать, куда придется следующий удар. После пятидесяти она перестала даже пытаться. После ста ей стало все равно. Флоггер жалил, и ее кожа горела в огне. Еще, она хотела еще. Еще. Пусть он сожжет ее дотла. Пусть она восстанет из пепла.
Удары прекратились, и Сорен прижался грудью к ее обнаженной спине. Она закричала, когда его жар ошпарил ее саднящую кожу.
- Слишком? - Он провел ладонями по ее бокам и обхватил груди. Он дразнил ее соски, и теперь она зарычала от удовольствия. Он уже стал хозяином ее тела. Будучи привязанной, она не могла доставить себе ни удовольствия, ни боли, ни какого-либо облегчения или освобождения. Все ощущения исходили от него и только от него.
- Нет, сэр.
- Хочешь еще боли?
- Я хочу всю боль, которую вы хотите дать мне, сэр.
С руками, привязанными к столбику, она могла видеть только то, что перед ней. Сорен достал что-то из сундука. Она не видела, но поняла по звуку рассекаемого надвое воздуха. Когда трость соприкоснулась с задней поверхностью бедер, она закричала. Элеонор не хотела, но боль вытолкнула из нее звук. Сорен остановился, будто ждал ее протеста или просьбы остановиться. Если он ждал, когда она попросит его остановиться, ему придется ждать всю ночь.
Он снова ударил ее.
В третий раз.
Четвертый.
Она никогда не испытывала такой боли, как эта. Она никогда не ощущала такой силы, которую приходилось использовать, чтобы пережить ее. Но вскоре она перестала бороться с ней, лишь наслаждалась ею. Для нее боль стала игрой. Сколько она выдержит? Сколько Сорен даст ей? Он поработил ее болью. Никто не терпел ее по собственной воле, и, раз она выносила ее, значит, он владел ею и мог причинять такую боль. И все же она пришла по собственной воле. И одно слово могло его остановить. Он владел ею по той же причине. Это не имело никакого смысла, ни единого, и все же ее тело понимало. Она знала, что ее тело понимало, потому что Сорен отбросил трость на пол и обхватил ее бедра. Он погрузил в нее два пальца и утонул в ее влажности. Никогда в своей жизни Элеонор не была настолько возбужденной.
Одна рука оставалась внутри нее, а второй Сорен развязал веревки. Он развернул ее и прижал спиной к столбику. Поддев рукой ее левое колено, он поднял его, открывая ее так, чтобы иметь больше доступа. Она ничего не ощущала, кроме удовольствия, пока два его пальца изучали ее, медленно погружаясь и выходя. Ее соки облегчили проникновение, когда он глубоко толкнулся в ее потайные места. Когда он добавил третий палец, она вздрогнула.
- Знаю, это больно, малышка, - прошептал Сорен между поцелуями и надавил на преграду в ее лоне. - Позволь сделать это. Так будет лучше для тебя.
- Только не пальцами, пожалуйста, - умоляла она.
- Так будет менее болезненно. У меня больше контроля.
Она замотала головой.
- Пожалуйста... - умоляла она, и Сорен прижался лбом к ее лбу. - Я так мечтала об этом. Пожалуйста...
- Ты так красиво умоляешь.
- Я буду еще больше умолять, если хотите. - Она хотела, чтобы он разорвал плеву не пальцами, а когда проникнет в нее первый раз. Так должно быть. Ей нужно, чтобы было так.
- Ты будешь просить о пощаде, когда я окажусь внутри тебя в первый раз.
- Я не хочу пощады. Я хочу вас.
Он поцеловал ее в губы и опустил ногу на пол. Вся задняя часть ее тела от коленей до плеч пульсировала после порки. Почему люди сторонятся боли и избегают ее, как чумы? Да, больно, как и все, что важно. Любовь - боль, жизнь - боль, рождение - боль, изменения - боль, взросление - боль. Умирать не больно, только жить. Она никогда не чувствовала себя такой живой.
Сорен снова поцеловал ее, но только чтобы увлажнить губы. Когда Сорен обхватил ее шею, она поняла, что могло произойти дальше. Она не удивилась, когда он заставил опуститься на колени. Она расстегнула его брюки и вспомнила, как фантазировала, что делает это с ним с пятнадцати лет. Но ей было не пятнадцать. Сейчас ей было двадцать. Взрослая женщина. Нет причин волноваться. Член стал твердым, пока он порол ее, и она облизнула губы в предвкушении. Обхватив губами возбужденный ствол, она глубоко его вобрала, наслаждаясь вкусом. Сорен впился пальцами в ее затылок с болезненной силой. С его губ слетали легчайшие стоны. Звук его наслаждения подстегивал Элеонор. Она сосала сильнее, глубже, облизывала его от основания до головки снова и снова.
Это то, чего она хотела со дня их встречи. Она хотела служить ему, преклоняться перед ним, предлагать себя, быть использованной им. Каждый день он приносил себя в жертву на алтаре Католической церкви, отдавая свое время, свое богатство, свою свободу. Но кое-что она могла дать ему - удовольствие использовать ее, и с этим она отдаст ему свое сердце, тело и душу.
Она поморщилась, когда Сорен сильнее впился в ее кожу. Она знала, что завтра у нее будут черные синяки от его пальцев.
- Стоп, - приказал он, и Элеонор села на пятки.
Сорен обхватил ее подбородок и провел большим пальцем по губам.
- Думаю, тебе это понравилось.
Она улыбнулась.
- Я живу, чтобы служить.
- Чем ты и занимаешься.
Не убирая руки с ее подбородка, он заставил ее подняться на ноги.
- Жди у кровати.
Сорен оставил ее у столбика, а сам стянул верхнюю простыню с кровати. Он взял еще веревки и еще один комплект манжетов, положив их на кровать.
Пока он готовил постель, Элеонор смотрела на бокал вина на столе. Она подошла к нему и допила последние капли. Она сделала шаг назад, а затем еще один.
Когда Сорен повернулся к ней, она протянула ему бокал.
- Элеонор?
Она выпустила бокал из рук, и тот разбился у ее ног... ее босых ног.
- Элеонор...
Прежде, чем он успел приказать ей сделать другое, она шагнула на разбитое стекло.
- Вы сказали, что вам больше всего нравится, когда кто-то кровоточит для вас. - Она сделала еще один шаг. Стекло резало ее пятки, ее пальцы. Сорен рвано вдохнул, пока она шла к нему - босая по разбитому стеклу. Она почти ничего не чувствовала. Единственный признак того, что стекло порезало ее, это кровавые следы. Она смотрела Сорену в глаза. Его зрачки расширились, а обнаженная грудь двигалась в унисон с поверхностными вдохами. Она пересекла четыре фута до кровати.
- Если бы это был огонь, я бы прошла сквозь него, - прошептала она.
- Если бы это был огонь, я бы пронес тебя через него. - Он поднял ее на руки и положил на живот в центр кровати.
Сорен впился пальцами в ее волосы, заставляя ее выгнуться и обнажить шею. Он целовал впадину на ее горле, кусал плечи. Коленями он раздвинул ее бедра. Обхватил клитор большим и указательным пальцами, и она вздрогнула от сочетания боли и удовольствия. Он широко раздвинул ее лепестки и провел пальцами по лобковой кости, нажимая подушечками на мягкое углубление в дюйме от входа в лоно. Хриплые стоны срывались с ее губ, пока он владел ее телом. Боль в ступнях была забыта, и ее внутренние мышцы пульсировали вокруг его пальцев. Прежде чем она кончила, он отпустил ее и быстро и резко перевернул на спину. За считанные секунды он привязал ее запястья и лодыжки к столбикам кровати и оставил ее так лежать, задыхаясь, ожидая и желая. Она закрыла глаза, когда он вернулся к ней, с влажным полотенцем в руках. Он стер кровь и вынул стекло с ее стоп, двигаясь так осторожно и нежно, что она с трудом могла поверить, что этот же человек мгновением ранее чуть не разорвал ее пальцами.
«Ты видела его только днем». Вспомнила она слова Кингсли. «Только свет и тени. Но наступит ночь, и ты увидишь тьму».
Значит, это и была тьма? Тогда она может прожить всю жизнь в ночи.
После того, как он привязал ее к кровати кожаными манжетами и черной веревкой, Сорен уставился на ее беспомощное тело.
- Моя, - сказал он и посмотрел ей в глаза.
- Ваша, сэр.
Когда он закончил привязывать ее, она лежала на спине, не в силах пошевелить руками и ногами. Вот так все и будет. Вот так все произойдет. Это начало. Это конец.
Сорен избавился от своей одежды. Она мечтала о его обнаженном теле и теперь видела его в лучах лунного света и свете свечи, и его собственного света, исходящего изнутри. Даже обнаженный он по-прежнему казался одетым в достоинство и силу, и он носил свою силу, как щит. Он накрыл ее тело своим. Его бедра были словно мрамор. Его кожа сияла, как отполированное золото. Вкус его губ был таким же сладким, как вино, и она упивалась им.
- Почему царь привязал Эсфирь к кровати? - спросил он.
- Потому что он любил ее.

Глава 32
Элеонор
Сорен припал к ее губам. Он целовал ее, и она отвечала на поцелуй с такой же и даже большей пылкостью. Их языки переплетались, и она упивалась вином с его губ, поглощала жар его рта. Элеонор поморщилась, когда Сорен прикусил ее нижнюю губу.
Сорен усыпал поцелуями чувствительную кожу ее груди. Под его губами ее сердце трепетало, кровь бурлила. Она неистово хотела прикоснуться к нему, но каждый раз, когда она пыталась пошевелить руками, путы удерживали ее. Кингсли предупреждал ее о бондаже. У Сорена была потребность контролировать все как можно дольше. Чем более беспомощной она была, тем больше он чувствовал потребность защитить ее.
Она ахнула, когда Сорен лизнул ее правый сосок. Он опустился к ее груди и нежно посасывал, пока дразнил левый сосок пальцами. В таком положении она могла только выгибать спину, предлагая ему свои груди. Он припал к левому соску. Жар концентрировался в ее грудях и распространялся вниз по животу, проникая в бедра. Она хотела его внутри себя. Нет, не хотела, нуждалась в нем.
- Пожалуйста, сэр... - умоляла она.
- Пожалуйста, что? - Он поднял голову и изогнул бровь, удивленный тем, что она посмела о чем-то просить.
- Я хочу вас.
- Вот он я.
- Я хочу вас внутри себя.
- Малышка, я всегда внутри тебя.
Элеонор развлекла себя небольшой фантазией о том, как она втыкает ему в шею нож. Но затем он снова накрыл ее рот губами.
- Терпение, - прошептал он ей. - Я годы ждал этой ночи. И не хочу спешить.
- Вы, правда, хотели меня со дня нашего знакомства?
- Так сильно, что меня это пугало.
Он провел пальцем вниз по центру ее тела, пока не прижал ладонь к клитору. Тот пульсировал.
- Я хочу, чтобы ты кончила для меня. Мне нужно, чтобы ты была как можно более влажной, прежде чем я войду в тебя. Поняла?
- Да, сэр. - Она задышала тяжелее, когда Сорен сильнее прижал основание ладони. Два пальца погрузились в лоно, затем ими же, теперь влажными, обхватил клитор. Желание захлестнуло ее, когда он начал выписывать круги на набухшем узелке плоти.
Она приподняла бедра над кроватью и замерла под ним. Все ее тело застыло перед взрывом удовольствия. Лоно сжималось и содрогалось, трепетало и сокращалось вокруг пустоты. Она не могла дождаться, когда кончит вокруг него, позволяя ощущать ее удовольствие на его теле.
- Хорошая девочка, - сказал он, смахивая прядь волос с ее лба.
Он снова целовал ее соски, пока она приходила в себя после оргазма. Он лениво, неспешно посасывал их, словно собирался провести всю ночь между ее грудей. У нее были смутные воспоминания о том, как Вайет так же целовал ее соски. Когда он делал это, она наблюдала за ним и испытывала к нему нежность, словно мать к ребенку. Они могли быть одного возраста, но она чувствовала себя гораздо старше него. Но с Сореном она ощущала себя собственностью короля, как Эсфирь в гареме, плененная и завоеванная. Как и Эсфирь, она знала, что ей придется покорить завоевателя самой великой силой - любовью.
Сорен поцеловал ложбинку между грудей, и его губы опустились вниз к животу и бедрам. Он прикусил тазобедренную косточку, и, как только она ощутила боль, Сорен опустился к развилке ее ног. Элеонор замерла, когда он лизал ее, целовал, занимался с ней любовью своим ртом.
- Черт... - зарычала она, не в состоянии сдерживаться. Она не ожидала, что он займется с ней оральным сексом Он сказал, что доставит ей удовольствие, но, когда мужчина оказался между ее ног, для нее это показалось почти актом покорности. И затем он увеличил давление на клитор языком, погрузил в нее два пальца и потер мягкое местечко на передней стенке внутри нее. Его рот владел ею. Пальцами он широко раздвигал ее складочки, обнажая вход в ее тело. Она не могла спрятаться от него. Он видел ее всю, все ее самые сокровенные места. Он снова и снова лизал клитор, и, кончая, она излилась на его губы и пальцы.
Сорен поднялся и поцеловал ее. Она ощутил свой вкус на его губах и не могла насытиться им. Представляла ли она что-то более эротичное, чем это? Его ладонь скользила по ее телу от ключиц до бедер. Его большой палец проник в нее, и она поморщилась от странного ощущения. Содрогание превратилось в стон чистой боли, когда он прижался к ее плеве, недостаточно сильно, чтобы порвать, но достаточно, чтобы вызвать слезы. Он резко вдохнул, словно ощутил ее боль своим телом. Он принимал ее боль как свое удовольствие. Тогда пусть причиняет боль, чтобы он смог получить удовольствие. Пусть он уничтожит ее, чтобы она смогла возродиться заново.
Боль утихла, и Сорен расположился между ее бедер, головка члена прижималась к клитору. Она приподняла бедра навстречу ему, открываясь перед ним, предлагая себя.
Элеонор посмотрела на него и увидела, что глаза Сорена закрыты. Его длинные, неестественно темные ресницы покоились на щеках. Вены на руках и плечах пульсировали, пока он удерживал себя над нею. Он начал говорить, но не на английском. Это был датский, его родной язык. Она знала немного датского, достаточно чтобы она и Сорен могли сказать друг другу: «Я нуждаюсь в тебе, я хочу тебя», и никто не понял бы их. Но в своем лихорадочном состоянии она не могла узнать ничего из того, что он говорил. Он бормотал слова, как молитву. Она подняла голову и прижалась поцелуем к его горлу, ее самая любимая часть в его теле, часть, спрятанная под колораткой. Финальные слова молитвы она поняла.
Jeg elsker dig.
Я люблю тебя.
- Я люблю тебя, - сказал он на своем родном языке, и эти слова повисли над кроватью, словно баннер.
С полузакрытыми глазами она ощутила, как мир начал погружаться в сон. Где-то вдалеке она услышала музыку, одинокий преследующий голос почти нечеловеческой красоты. Она слышала его? Видела его? Или он исходил изнутри, как сон, который помнишь лишь несколько часов после пробуждения? Она уткнулась в местечко между шеей и плечом Сорена. Она дышала и вдыхала аромат снега, свежего снега, чистого и холодного. И тогда она поняла истину.
Сорен не пах зимой. Зима пахла Сореном.
Jeg elsker dig.
Услышала она голос Сорена сквозь туман.
Он проник в нее одним толчком.
Боль, которую она даже не представляла себе, разорвала ее надвое. Разорвала надвое, рассекла на две половины, обжигала, как пламя, разрывала ее словно бумагу.
Под Сореном она извивалась и плакала, уткнувшись ему в грудь. Он гладил ее по голове, пока слезы агонии и капитуляции текли по ее щекам. Он не вышел из нее, не извинился. Он оставался в одном положении, но внутри нее он пульсировал, а ее лоно растягивалось и напрягалось, чтобы принять его. Это и была цена за поцелуй, который нельзя забыть, за яблоко с Древа, от которого невозможно отказаться, за путь, который она выбрала. Они зашли слишком далеко. И вернуться они уже не могут.
Она не хотела возвращаться.
Боль поглотила все ее тело. Оно пылало, словно в адском пламени, и если бы она могла использовать руки, то попыталась бы его оттолкнуть. Одно слово могло остановить ее страдания. Она промолчала.
Медленно она выходила из дымки боли и услышала рваное дыхание Сорена возле своего уха: легкая задержка на вдохе, тончайший гортанный стон. Существует ли более прекрасный звук, чем этот - звук удовольствия, которое он получает, находясь в ней?
Инстинкт говорил ей отпрянуть от него, оттолкнуть. Но она поборола это желание и приподняла бедра навстречу. Он проникал в нее, пока, казалось, все его тело не наполнило ее до предела. Каждый медленный, контролируемый толчок широко растягивал ее, разрушая преграду, которая не впускала его. Она хотела, чтобы она исчезла, хотела, чтобы все между ними исчезло навсегда. Его ладонь нашла ее, и он переплел с ней пальцы, приподнялся и снова толкнулся. Она приготовилась к боли, но вместо нее ощутила глубокий толчок удовольствия. Ее глаза распахнулись от шока, такого плотского, такого животного. С криком она подавала бедра навстречу ему снова и снова. Поток жидкости между ее ног еще больше облегчил проникновение. Кровь, возможно? Ее собственная влага? Неважно. Было важно только то, что он пронзал ее, проникал в нее, завладевал ею с каждым контролируемым, но безжалостным движением.
Она сфокусировалась на его лице, на темных длинных ресницах, на его приоткрытых губах, на его золотистых волосах, в которых она так сильно хотела зарыться пальцами, на сиянии пота, который покрывал его лоб, плечи и вену, которая заметно пульсировала на его шее. Должно быть, ему потребовалась вся сила, чтобы сдерживаться и не потерять себя внутри нее. Шестнадцать лет прошло с тех пор, как он занимался этим. Его самоконтроль мог рассыпаться в любой момент. Она хотела разбить его вдребезги.
Подняв голову с простыни, она поцеловала его в плечо.
- Вы владеете мной, - прошептала она.
Сорен открыл глаза и уставился на нее.
Он с такой силой вонзился в нее, что она перестала дышать. Он вонзился еще раз с такой же силой, и она еще раз выдохнула. Так и должно быть, должно быть жестко. Недостаточно было просто лишить ее девственности - он должен уничтожить ее.
Почти вечность она не могла ничего, кроме как дышать через боль, вдыхать ее и выдыхать. Но когда он двигался, боль отступала, и что-то еще занимало ее место. Что-то... желание, голод, жажда большего от него. Сорен опустил руку между их телами и потер клитор, массируя его, пока она прижимала лобок к его ладони. Глубокая и животная жажда охватила ее. Она выгибалась под ним, выгибалась и извивалась. Ее внутренние стенки пульсировали вокруг него. Он вышел и снова пронзил ее, дразня клитор и приближая ее к кульминации.
В момент, когда она впервые увидела его много лет назад, при виде него она ощутила, будто золотая струна обвивала ее и затягивалась с каждым шагом навстречу к нему. Теперь она снова ощущала, как эта струна затягивалась вокруг ее бедер и сердца. Он глубже и глубже вколачивался в нее, и она ощутила, как струна подняла ее, неся выше и выше, пока сердце не добралось до небес. Струна лопнула на вершине, и она рухнула на землю. С криком она кончила, и оргазм обрушился на нее. Вот он, момент, ради которого она жила и страстно желала с их первой встречи. Наконец, их причастие.
Сорен начал двигаться быстрее, и с финальным толчком, который заставил ее ахнуть, он кончил в нее, погрузился, бесконечно изливался в нее, пока она содрогалась вокруг него и дрожала под ним. После оргазма он задержался в ней, упиваясь ее поцелуями. Наконец он покинул ее тело, и из нее вытекла смесь крови и спермы.
Сорен снова опустился на колени между ее бедрами. Он припал к ее саднящим внешним лепесткам, к все еще пульсирующему клитору. Она снова поднялась и рухнула. Когда Сорен поцеловал ее в этот раз, она ощутила вкус крови.
Он проник пальцами в ее нежное лоно. Вскоре он снова навис над нею, снова проник в нее, снова трахал ее. Их первый раз можно было назвать занятием любовью. Второй раз его не заботили никакие тонкости цивилизованного секса. Он трахал ее жестко, беззастенчиво, трахал, словно у него не будет другого шанса трахнуть ее снова, по эту сторону ада и рая, и он воспользуется ею по полной, даже если это убьет их обоих.
После его второго оргазма внутри нее, он вышел и смотрел на ее обнаженное, кровоточащее тело. Рубцы и синяки покрывали ее спину. Порезы покрывали стопы. Ее лоно ощущалось разорванным от его толчков. Сегодня она кончила четыре раза, и по его взгляду кое-что поняла.
Сегодня вечером он только начал причинять ей боль.
Снова в игру вступила трость. Затем флоггер. Он отстегнул ее от кровати и поставил на четвереньки, погрузился в ее все еще кровоточащее тело, пока она удерживала себя одной рукой за изголовье, а второй рукой вцепилась в простыни. Его ладони скользили по ее избитой спине, бедрам и ногам. Он схватил ее за затылок и держал, пока вколачивался сзади. В его руках она ощущала себя собственностью, порабощенной, захваченной и подчиненной.
Она потеряла себя в ночи, перестала быть Элеонор, перестала быть человеком с разумом и собственной волей. Она была Его, и Он стал ее единственной личностью. Если бы кто-то спросил, кто она, последовал бы ответ: «Я Его». Он вонзил в нее четыре пальца, больше, чем она думала, что могла принять. И все же она приняла их и затем снова его, потому что в этом вопросе он не предоставлял ей выбора.
- Сколько ты еще можешь принять? - спросил он и опрокинул ее на живот.
- Я приму все, что вы хотите мне дать, - ответила она. Секс и порка довели ее до предэкстатичного состояния покоя и блаженства. Боль оглушила. Она почти не чувствовала свое тело. Она словно парила над кроватью. Тяжелейшие удары флоггера щекотали ее. Самые яростные удары тростью немного жалили. Сорен уложил ее на живот и снова погрузился в нее. Шестнадцать лет он воздерживался от секса. Он казался настроенным наверстать упущенное время за одну ночь. Пусть. Пусть он трахает ее, пока ни один из них больше не сможет двигаться. Она умоляла испить из этой чаши. И она будет пить, пока не подавится вином его тела и его садизмом. Она будет пить, пока не утонет в нем.
Сорен трахал ее в четвертый раз, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы кусать ее спину и плечи. Затем он опустился на колени возле ее бедер и тонкой тростью оставлял полосы огня на ее коже в месте соприкосновения. Она никогда не мечтала о том, как он будет пороть ее будучи внутри нее. Ей никогда не стоит сомневаться в его садизме. Она больше никогда не будет в нем сомневаться. Пока он вколачивался в нее долгими, жесткими толчками, он говорил с ней, говорил, как гордится тем, что она принадлежит ему, насколько ценной собственностью она была, как она угодила ему, больше чем он смел мечтать, как он всегда будет ее любить и никогда не отпустит.
К рассвету она не могла принять больше. К рассвету он не мог дать ей больше. Он сгреб ее тело, усыпанное синяками от плеч до колен как спереди, так и сзади, и обнимал ее.
Они не обсуждали произошедшее. Что они могли друг другу сказать? Он показал ей свою душу. Она отдала ему свое тело. Они соединили свои тела, и теперь незыблемая связь объединила их вместе. И ничего не могло разъединить их, потому что ничто не могло их сломать.
Когда она проснулась следующим утром, к ним в кровати присоединилось солнце.
Элеонор поморщилась, когда потянулась на простынях. Ее ступни пульсировали. Несомненно, в коже до сих пор были осколки стекла. Плечи и спина болели так, словно ее растягивали на дыбе. Груди и соски саднило, и они были припухшими. Внутри все болело и ныло. Она не могла припомнить, когда испытывала столько боли.
Это было лучшее утро в ее жизни.
Сорен открыл глаза и посмотрел на нее, будто пытался вспомнить, где он видел ее раньше. Она поцеловала его. Он ответил на поцелуй.
- И что теперь? - спросила она.
Сорен улыбнулся, и что-то в этой улыбке подсказало ей, что она влипла в самые большие неприятности в своей жизни.
- Всё.

Глава 33
Нора
Нора открыла глаза, и напротив нее на постели лежал Нико, а не Сорен. И она была рада видеть его, достаточно рада, чтобы улыбнуться.
- Это конец сказки? - спросил Нико. Она заметила, как потяжелели его веки, как и ее сердце.
- У сказки нет конца. Это рассказчик уже слишком устал, чтобы продолжать рассказ.
- Что произошло потом?
- Кингсли пришел за мной в дом Сорена. Он вошел прямо в его спальню и отнес меня в машину. Я провела неделю в его доме, восстанавливаясь после одной ночи. Твой отец... - она остановилась и погрузилась в воспоминания. Ее тело до сих пор помнило те ощущения. - Он уложил меня на свою постель, сел у моих ног и, вооружившись пинцетом, вытаскивал осколки стекла из моей кожи. Он рассказал, как какому-то несчастному ублюдку пришлось вытаскивать шрапнель из его груди. Так он возвращал добро Вселенной.
- Что произошло с тобой и мамой?
- Она сделала это. - Нора закатила глаза. - Она ушла в монастырь. Когда я училась в колледже, она вернулась к учебе. Орден, к которому она хотела присоединиться, Сестры Святой Моники, требовал от кандидаток степени бакалавра и отсутствия долгов. Ей потребовалось четыре года, но она попала туда. Она приняла первый обет, когда мне было двадцать четыре.
- Ты рада за нее?
- Нет, - призналась Нора. - Мы даже не разговаривали тогда. После колледжа я вернулась к ней, чтобы попытаться улучшить отношения. Не сработало. Вместо этого она узнала обо мне и Сорене. Плохие были времена. Я не разговаривала с ней три года. Поэтому... ты должен простить Кингсли и свою мать. - Она ткнула его в грудь. - Поверь мне. Сделай это сейчас, пока не стало слишком поздно.
- Я хочу любить его, - ответил Нико.
Он устало улыбнулся.
- Как-нибудь я расскажу тебе сказку о нем, Сэм и его клубе, «Восьмом круге». Тогда ты полюбишь его.
- Расскажи сейчас.
- Нет, уже почти рассвет.
- Мои виноградники нуждаются во мне, - сказал он, протянул руки и придвинул ее ближе.
- Тебе нравится ощущать чью-то зависимость? - Она расположилась на его груди, такой широкой и такой теплой. - Это не пугает тебя?
- Мне нравится знать, когда от меня зависит другая жизнь. Нравится доказывать, что кто-то сделал правильный выбор, поверив в меня. Тебя это пугает?
- Быть нужной? Да. Очень. Возможно, это единственная причина, почему я решила давным-давно не заводить детей, даже с Сореном. И поэтому у меня никогда их не было.
- Никогда?
Она покачала головой.
- У меня были питомцы - люди. Но это была часть игры в клубе. Я никогда никем не владела так, как Сорен владел мною. Быть нужной устрашает. Отвечать за другого человека? Годами? Похоже на тюремный срок. У меня даже комнатных растений нет.
- Тебе стоит попробовать, - произнес он. - Все не так уж и плохо, как ты думаешь. Это не всегда тюрьма. Иногда это дворец. Предметам нужны их короли и королевы.
Он смахнул ее волосы с плеча. Она улыбнулась.
- Что? - поинтересовался Нико, прикасаясь к ее губам. - Откуда улыбка?
- Просто ты напомнил мне кое-что однажды сказанное мной - просто так. - Она поцеловала его пальцы.
- Ты говорила, что никогда не нуждалась в Сорене, но он нуждался в тебе.
- Да, нуждался. Даже после моего ухода он иногда звонил мне и говорил, как нуждается во мне. Я любила его и поэтому ехала к нему.
- Для тебя это было тюрьмой?
- Нет, - призналась она, вспоминая те ночи, когда она проникала в его дом и отдавала ему свое тело. - Это было словно привилегия.
- Именно это я и ощущаю, - сообщил Нико. - Когда ты нуждалась во мне прошлой ночью? Привилегия. Честь.
- Нико, о чем ты говоришь? - спросила Нора.
- Ты нужна мне.
Он прикоснулся к ее лицу, губам.
- Ты нужна мне, - повторил он. - Ты - все, о чем я мечтал, соединенное в одной женщине. Моя Розанелла. Прекрасная, изящная, умная, бесстрашная, и все же ты дрожала в моих руках во время шторма, а затем выпила меня из винного бокала. Ты владела мной прошлой ночью и делала со мной все, что позволяла мне сделать с собой. Никто на земле не заслуживает иметь всего, что он хочет. Никто не имеет права иметь то, что он хочет. Но если бы я мог иметь желаемое, я бы хотел, чтобы именно ты дала мне это. Потому что это ты, Госпожа Нора.
Нора не могла смотреть на Нико. Слышать, как он называет ее Госпожой Норой было похоже на то, как Сорен впервые назвал ее малышкой, словно слышать свое настоящее имя. После того, как она рассказала, кем был его отец, он спросил о фамилии Кингсли. Николас Буасоннё - произнес он, его глаза сияли от слез, когда он примерил новую фамилию.

Ему было больно узнавать, кем он был. И ей тоже было больно, но по другой причине.
- Засыпай, любовь моя. - Она поцеловала его в лоб. - Это приказ. У тебя долгая дорога домой.
- Что будешь делать?
- Пока не знаю, - ответила она. - Но со мной все будет хорошо. Как и всегда.
Нико закрыл веки и через пару минут его дыхание погрузилось в глубокие ритмы сна. Она смотрела на него, на этого красивого молодого мужчину в ее постели, с мозолями на руках от тяжелой работы, которую он выполнял каждый день. Она никогда прежде не любила мужчину с мозолями на руках. Но у нее были мозоли. Мозоль на пальце от многих часов письма. Мозоль на сердце от такого количества любви.
Нора вытащила себя из постели и нашла сорочку. Она достала книгу из чемодана и спустилась с ней вниз.
Она разожгла камин и расположилась в кресле. Осторожно, чтобы ни одна страничка не вывалилась, она открыла Библию.
В последнее время она все чаще и чаще стала обращаться к этой книге в поисках успокоения и напутствия. Царица Есфирь по-прежнему очаровывала ее, как и Рут и соблазнение Боаза на молотильном полу. Псалмы утешали ее - «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла». Царь Давид и царь Соломон находили отклик в ее душе из прошлых времен - два прелюбодея, которые нашли свои пути к родословной Христа. А сейчас она любила Исайю и слова, которые стали для нее более значимыми в последнее время - «Ибо младенец родился нам; сын дан нам».
Но не к словам Библии она обратилась в этот последний час ночи. Из ее страниц она достала фотографию, ребенка меньше года, с бирюзовыми глазами матери и золотистыми волосами отца.
Она смотрела на фотографию Фионна. На ней ее редактор, Зак, держал своего сына на плечах. В первый раз, когда она держала мальчика на руках, внезапная глубина любви к нему потрясла ее, словно первобытный страх. Она так сильно дрожала, что ей почти сразу пришлось отдать его Грейс.
- Если кто-нибудь попытается навредить этому мальчику, я сожгу их мир дотла, - сказала она Заку. - Но, пожалуйста, никогда не проси меня посидеть с ребенком.
Зак рассмеялся и притянул ее в нежные объятия, не обращая внимания на то, что его жена стоит в пяти футах, смотрит и закатывает глаза. Они давно пережили ревность и делили между собой только радость.
- Рождена быть солдатом, а не политиком, - подразнил ее Зак, затем быстро чмокнул в губы.
- Ты о чем? - не поняла она.
Зак посмотрел ей в глаза и улыбнулся.
- Любишь риск и ненавидишь ответственность.
Она не спорила. Зак слишком хорошо ее знал.
Нора изучала мальчика на фотографии. Она показала фотографию Нико, после фотографии его новорожденной сводной сестры Селесты.
- Мой крестник, - сказала она с гордостью.
- Он не похож на своего отца, - заметил Нико, отметив, что нет ничего общего между темными волосами Зака и светлыми локонами Фионна.
- И в правду, - ответила она и загадочно улыбнулась. - Так давай помолимся, чтобы у него был характер от мамы.
Сейчас ей нужно было посмотреть на лицо Фионна. Это личико с его большими, распахнутыми глазками утешало ее больше, чем любые слова песни, псалма или молитвы. Смерть пришла в ее дом и украла у нее ценность. Но жизнь победила в этом раунде. Фионн был ее знаменем победы.
Знать, что он существует, что новое поколение уже вошло в этот мир, чтобы занять место ушедших, теперь Нора могла взглянуть на серебряную коробочку на каминной полке без отрицания страха или сожаления. Одна смерть. Одна жизнь. Так будет до самой смерти.
Нора закрыла Библию, прижала ее груди и какое-то время дремала в кресле. Она проснулась несколькими часами позже, дрожа от холода. Пламя в камине снова погасло. Она отложила Библию и поднялась наверх.
Стоя у кровати, она смотрела на спящего Нико. Что снилось виноделам средиземноморья - вино или вода? Снилась ли ему она? Она никогда не встречала таких, как Нико, мужчину в полной и абсолютной гармонии с собой. Ему нравились женщины постарше, сексуальное подчинение, его вино и его работа. Он не извинялся и не оправдывался. Он никогда не сражался со своими демонами. Он никогда не сражался с ангелами. Он находился на земле, невосприимчивый к соблазнам ада, не обращая внимания на требования небес.
В конце концов, Нико должен был возненавидеть ее. Только в прошлом году мужчина, которого он считал своим отцом, умер. И когда она появилась с новостью, что его зачал другой человек, это было, как он сказал, словно потерять любимого отца во второй раз.
Но он не ненавидел ее, хотя и скорбел, и она скорбела с ним. Он поблагодарил ее за правду о его рождении и за сводную сестру, которую он сразу же полюбил, как только узнал ее имя. Нико было приятно знать, что ее маму соблазнил другой мужчина, но в конце она выбрала своего мужа. Кингсли также был благодарен Норе. Он хотел детей столько, сколько себя помнил, и вскоре после рождения дочки он узнал о сыне.
- Спасибо за сына, - поблагодарил Кингсли, когда она рассказала ему о Нико, рассказала, как она встретилась с его сыном, и юноша был воплощением всего, о чем мечтал отец и даже больше. Голос Кингсли, обычно такой обходительный и размеренный дрожал от благодарности и скорби по утраченным годам. - Спасибо, что нашла его.
Спасибо, что нашла его. Даже сейчас эти слова эхом отдавались в ее голове. Она искала его, преследовала его и нашла его, и сейчас он был перед ней, в постели, которую они разделили. И через несколько часов он покинет ее.
Нора протянула руку и прикоснулась к губам Нико. Нико, которого никто кроме нее не нашел.
- Находка принадлежит нашедшему...
Нико пошевелился во сне. Он открыл глаза. Она опустилась на колени возле его плеча и опустила сорочку до талии. Наклонившись вперед, она поднесла свою грудь к его рту. Он обхватил ее сосок, и она ахнула, когда удовольствие начало охватывать ее и отталкивать печаль. Мертвые ничего не чувствовали. То, что она чувствовала, как его зубы царапали ее, жар его дыхания на своей коже, нежное посасывание, были единственным доказательством того, что она жила.
Она пододвинулась, чтобы дать другую грудь, а его руки блуждали по ее рукам и спине. Нико притянул ее ближе, сжал ткань сорочки, поднял и полностью ее стянул. Впервые она была обнажена перед ним, полностью и совершенно обнажена.
- Ты нужен мне, - прошептала она ему на ухо.
- Тогда возьми меня.
Она обхватила его и направила внутрь себя. Опираясь руками на его грудь, она объезжала его. Он обхватил ее бедра, и ее внутренние мышцы сжимались на его толстом члене.
Она наклонилась и впилась в его губы, раскачивая бедрами так, чтобы он глубже проникал в нее. Она нависала над ним, но теперь опиралась руками по обеим сторонам от его головы, насаживаясь на него, пока он не начал стонать и выгибаться под ней.
Нора обхватила его обнаженную шею, не желая причинить боли или просто держаться за него, а только для того, чтобы прикоснуться к самой уязвимой части тела в самый беззащитный момент. Ее соски царапали его грудь, пока она двигалась на нем, терлась клитором у основания его эрекции и яростно сжималась вокруг нее. Когда она больше не могла сдерживаться, она кончила. Ее лоно трепетало от глубоких сокращений, и Нико выдохнул ее имя. Следом и он кончил, изливаясь в нее, наполняя своим жидким жаром.
Задыхаясь, Нора рухнула на грудь Нико. Он обнял ее, обнял крепко. Сейчас она должна была ощущать умиротворение, но нет. Недостаточно было трахнуть его или позволить ему трахнуть ее. Она хотела обладать им, каждой его частичкой. Она хотела владеть его сердцем, его телом, его членом, его спермой, его душой, даже его жизнью. Но она не могла просить его об этом, верно?
- Тебе ведь скоро уезжать, не так ли? - спросила Нора, как только они оба восстановили дыхание.
- Дорога обратно долгая, но я буду здесь, пока ты меня не прогонишь.
Она не хотела его прогонять. Но она понимала, что виноградники ждут его, и она слишком беспокоилась о нем, чтобы удерживать его от земли и работы, которая была его смыслом жизни.
- Думаю, я уже готова, - ответила она.
- Я поеду с тобой, - прошептал он. Он знал, в чем она нуждалась, и первым предложил, спасая ее от унижения просить об этом.
Они выбрались из постели и вмести приняли ванну. Нико надел вчерашнюю одежду, он не взял с собой ничего другого. Она выбрала простую белую юбку и свитер.
Нико взял урну с каминной полки и передал ей. Он придержал перед ней дверь, и бок о бок они пошли по каменной дорожке к озеру. Солнце поднялось, и Бог подарил им идеальное весеннее утро, без облаков и холода.
Они добрались до кромки воды, и Нора остановилась там, где озеро доставало до носков туфель.
- Я приготовила речь, пока летела в самолете, - призналась она Нико. - Правда сейчас она кажется глупой. Я пыталась вчера произнести ее и не смогла выдавить ни слова.
- Произнеси сейчас. Я хочу услышать.
Она проглотила ком и кивнула. Затем начала:
- Сорен... - она остановилась и позволила боли поглотить ее. Мертвые не чувствуют удовольствия, но и боли тоже. Боль тоже была доказательством жизни. - Сорена здесь нет. Я знаю, ты бы не хотела его здесь видеть, поэтому я попросила его не ехать со мной.
Она снова остановилась, дышала.
- И то, что я попросила его не ехать со мной, ты должна принять как знак того, как сильно я люблю тебя.
Еще один вдох.
- Тебе не стоило его ненавидеть. Думаю, я ненавидела тебя немного из-за твоей ненависти к нему. Но с моей стороны это было несправедливо, и я прошу прощения. В конце концов, именно из-за тебя мы вместе. Если бы ты в тот день не заставила меня идти в церковь, почти заманив меня туда, я бы никогда не встретилась с ним. Но, знаешь, что забавного в тебе и нем?
Нора закрыла глаза. Слеза покатилась и упала в воду у ее ног.
- Я все еще помню, как по дороге в церковь ты задала мне вопрос. Ты спросила: «Все, чего я хотела, это дочь, которая любит Господа, ходит в церковь, уважает своего священника и, может, совсем немного уважает свою мать. Думаешь, я прошу о многом?» Что же, мама, я хожу в церковь каждое воскресенье. Ты знала об этом? И я не только уважаю своего священника, я люблю его всем сердцем. И уважаю свою маму. Больше, чем немного. Она мирилась со мной тридцать шесть лет. Думаю, с учетом этого ты претендуешь на сан святых.
Нико шагнул вперед и голыми руками смахнул слезы с ее лица.
Она посмотрела в его бледно-зеленые глаза.
- Знаешь, она поблагодарила меня, - сказала Нора. - Мамина настоятельница Ордена позвонила мне две недели назад и сказала: «Приезжай сейчас, если хочешь увидеть маму по эту сторону рая». Я сразу же выехала. Добралась как раз вовремя. Она уже теряла рассудок. Но она была в достаточном здравии, чтобы узнать меня. Тогда она и поблагодарила меня.
- За что? За приезд?
- За то, что была плохой дочерью, - усмехаясь, ответила Нора. - Мама курила, пока мне не исполнилось одиннадцать. Она застукала меня, когда я пыталась курить ее сигарету. Тогда она бросила. Это, должно быть, подарило ей несколько дополнительных лет. К тому времени, как обнаружили рак, он распространился по всему телу. У нее не было никаких симптомов. Только кашель.
- Благодари, что у тебя были эти несколько часов. Мой папа упал замертво в поле.
- Что бы ты сказал ему, если бы был шанс? - спросила она.
- Голос крови не заглушить, - ответил Нико.
Впервые она взглянула в глаза Отца поверх чаши с вином для причастия.
- Вот и все, - сказала она.
Она повернулась лицом к воде, поверхность озера была такой чистой, голубой и холодной. Она хотела бы, чтобы вода не была такой ледяной.
- Мама - монахиня. Священник - любовник. Сорен, теперь я слышу, как Бог смеется надо мной.
- Он и надо мной смеется, - добавил Нико. И они оба знали почему.
- Я хотела, чтобы мы нашли способ быть друзьями, - произнесла она, словно мама слышала ее. - Хотела, чтобы мы смогли узнать друг друга получше. Но ты никогда не рассказывала мне свою историю. И мне хотелось, чтобы ты выслушала мою. Если бы ты услышала историю, которую я рассказала Нико ночью, ты бы поняла, что Сорен лучшее, что со мной происходило, что он не был монстром, каким ты его рисовала. Хотя я рада, что ушла от него десять лет назад. По крайней мере, нам с тобой удалось побыть немного вместе.
Она еще раз остановилась, чтобы вдохнуть. Почему так трудно дышать?
- Скорее всего, ты думаешь, что я постоянно злилась на тебя, - продолжила Нора. - И поэтому я сторонилась тебя. Но правда в том, что я не злилась. Я так упорно старалась стать другим человеком, и в минуты, когда мы были вместе, я была Элли, твоей дочкой, в который ты разочаровалась. Надеюсь, вид оттуда, где ты сейчас, хороший, и ты можешь смотреть вниз и видеть, что моя жизнь прекрасна, богата и полна любви щедрых и благородных людей, и что мои дни наполнены стоящей и приносящей удовлетворение работой, а ночи еще лучше и тебя это не касается.
Нико тихо усмехнулся. Она хотела взять его за руку, но коробка тяготила ее. Она больше не позволит ей себя обременять.
- Надеюсь, ты тоже видишь, как я люблю тебя и любила все это время, даже когда мы были порознь. И однажды ты снова увидишь, потому что, даже несмотря на то, что наши сердца выбрали разные пути, в конечном итоге пункт назначения у нас один.
Она опустилась на колени у воды и открыла серебряную коробку, в которой хранился драгоценный прах ее матери.
Она осторожно опустила коробку в воду и дала ей уйти на дно. Прах Маргарет Делорес Коль, Сестры Мэри-Джон, мамы Норы, поднялся и растаял в воде как бледное облако.
- Я люблю тебя, мама.
Ей потребовались все силы, чтобы это сказать, но она сказала и сказала с улыбкой на лице.
Она расстегнула медальон с ликом святого, который носила неделю.
- Каждый медальон, который у меня есть, был от Сорена. Все, кроме этого.
- Кто это? - спросил Нико.
- Святая Моника. Мама всю жизнь его носила. Моника - святая покровительница матерей разочаровывающих детей.
- Поэтому она его носила? Она считала тебя разочарованием?
- Моника так же была покровительницей женщин, состоявших в абьюзивных отношениях.
- Ты сказала, она считала, что Сорен жесток с тобой. Поэтому она его носила?
- Нет. - Нора посмотрела ему в глаза. Она вспомнила, как ее отец ударил ее, толкнул и душил. - Она отдала мне его перед тем, как впала в кому, и сказала то, о чем я не подозревала, но должна была. Отец Грег дал ей его через два месяца после свадьбы. Только он знал правду. Она носила его из-за моего отца. Вот почему она надеялась на выкидыш. Не для того, чтобы стать монахиней, а чтобы не пришлось выходить за отца, который бил ее. Она не хотела меня. Она не хотела его. И все это время я думала, что она жалеет о моем появлении...
Дрожащей рукой Нора потянулась к воде и опустила медальон.
Но прежде, чем он коснулся поверхности воды, Нико поймал его.
Она удивленно посмотрела на него.
- Я никогда не признавался тебе, но ты была моим ночным кошмаром, - сказал Нико, сжимая медальон в руке. - Я насчитал десять мужчин, с которыми у мамы были романы. Десять, которых я видел. Знаю, их было больше. И знал, что не был похож на папу. Я знал, однажды кто-то расскажет мне правду, правду, которую я не хотел знать. И этим человеком стала ты. Даже если этот медальон кажется бременем, не избавляйся от него. Однажды твой кошмар может превратиться в самый сладкий сон.
Нико развернул ладонь и показал ей потускневшее обручальное кольцо, которое было на нем.
- Обручальное кольцо моего папы, - объяснил Нико.
Он взял ее за руку и вложил в нее серебряную цепочку и подвеску.
- Если ты выглянешь за пределами круга из Сорена, меня и нашей любви друг к другу, то увидишь, что я переспала с дюжинами мужчин за последние двадцать лет. Ты увидишь, как он любит кого-то еще, другого мужчину, которого Сорен любит так же сильно, как и меня. Для любого другого вне нашего круга это нелепо. Но зайди внутрь, и ты увидишь одну любовь. Ты не знаешь, какие секреты твои родители скрывали от тебя. Ты не знаешь, каким был их брак. Если твой отец не осуждал ее, не ненавидел, тогда и ты не должен.
Нико кивнул и обнял ее. Они ушли от воды, от пепла, от ее скорби и ее прошлого.
- Ты уже уезжаешь, - сказала она, когда они добрались до коттеджа. - Я сожалею, что держала тебя всю ночь. Ты мало спал, а дорога дальняя.
- Я буду думать о тебе все время в пути. Ты будешь подбадривать меня.
- Спасибо, что выслушал. Ночью мне нужно было выговориться.
Они долго обнимались. Она ощутила, как тело Нико дрожит под ее руками.
- Ты смеешься? - спросила она.
- Пытаюсь сдерживаться, - ответил он. - Смеюсь над тем, что Кингсли выбрал тебе фамилию Сатерлин.
- Я сказала этому мудаку, если он еще раз назовет меня Элеонор Сатерлин, то буду пороть его до конца тысячелетия. Но когда я стала Госпожой и мне нужно было новое имя, он вытащил это из своей копилки памяти.
- Что ты сделала? - задал вопрос он на пути к машине.
- Я порола его до конца тысячелетия.
Нико улыбнулся.
- Что произошло с твоим Вайетом? Ты поддерживаешь с ним связь?
- Нет, - ответила Нора, и ее улыбка снова померкла. - Мы с Вайетом хорошо смотрелись в теории. А я с Сореном были абсурдом. Но вот почти двадцать лет спустя мы с Сореном все еще вместе, все еще влюблены. А Вайет...
- Что с ним?
Нора шумно сглотнула.
- Через четыре года после нашего выпуска его нашли мертвым в квартире в Челси.
Глаза Нико широко распахнулись.
- Оказалось, у Вайета было биполярное расстройство. Что объясняло, откуда у него столько энергии на многочасовую болтовню, на которую нужен был или талант, или маниакальные наклонности. Друг по колледжу рассказал мне. Видимо, ему поменяли препараты, и он... - она остановилась и попыталась представить жизнь, если бы она осталась с Вайтом. Поженились бы они? Помогла бы она ему? Или она стала бы вдовой в двадцать шесть? - После его смерти опубликовали его стихи. Он был хорош.
- Нора, - произнес Нико. - Столько потерь.
- И столько находок. - Она обхватила ладонями его лицо и поцеловала. - Ты веришь в Бога?
- Я фермер, который выращивает виноград. Всю свою жизнь я наблюдал, как вода превращается в вино. Безусловно, я верю в Бога.
Она судорожно вдохнула и посмотрела на Нико. Последняя ночь кое-что значила для нее, значила столько, что она не могла запятнать ее тайной.
- Десять лет назад я забеременела. От Кингсли. Я не рожала. Я должна была рассказать тебе об этом несколько месяцев назад, должна была рассказать до первого нашего поцелуя. Но говорю сейчас. Я не сожалею о своем выборе, но все это время я не могла избавиться от чувства, что должна была родить Кингсли ребенка. Когда я узнала о тебе, это чувство, наконец, ушло.
Нико просто смотрел на нее, а затем сделал то, чего она никак не ожидала. Он поцеловал ее в лоб.
- Оно ушло, потому что я ребенок Кингсли, - произнес он. - И ты нашла меня, Госпожа Нора, и я всегда буду твоим.
- Нико...
- Кингсли - мой отец. Сорен - твой «Отец». Нам суждено было найти друг друга. И это моя теология.
- Нравится мне твоя теология, - прошептала она.
Затем он поцеловал ее, последний поцелуй, прощальный. Самый худший вид поцелуев.
После поцелуя Нико молчал. Он отвернулся, сел в машину и уехал. Он не оглянулся, пока ехал, а она наблюдала за ним, пока он не исчез из поля зрения.
Нора вернулась в коттедж, забралась в постель и проспала весь день. Когда она проснулась, в Черном Лесу почти была ночь, но все еще утро в Америке. Она нашла свой телефон и ходила с ним, пока не поймала сигнал.
Прошел всего один гудок, и затем он ответил.
- Элеонор?
- Боже, я скучала по вам.
- Где ты? - спросил Сорен с таким облегчением в голосе, которое она никогда не слышала.
- В Баварии, - ответила она. - В Черном Лесу.
- Баварии? Прошло две недели, и никто и слова от тебя не слышал. Что ты делаешь...
- Мама умерла.
На другом конце линии она слышала только пронзительную тишину.
- Рак легких, - продолжила она, словно это имело значение. Но это было не важно.
- Малышка, мне очень жаль.
- Они не знали сколько у нее оставалось дней или часов. Поэтому я так быстро уехала. Я должна была быть там, прежде чем она уйдет.
- Ты успела?
- Она была в сознании за день до того, как погрузиться в кому на четыре дня. Я держала ее за руку, пока она умирала. - Нора закрыла глаза. Ее мать цеплялась за жизнь с пугающим упорством. На четвертую ночь Элеонор уснула у ее кровати, держа мама за руку. Ее рука была теплой, когда Элеонор засыпала. Через пять часов, когда она проснулась, рука была уже холодной. - Она бы не хотела, чтобы я обращалась к вам за утешением. Она не хотела, чтобы вы там были, даже ради меня. Из уважения к ней...
- Понимаю, - успокоил он. - Я знаю, как она относилась ко мне. И всегда буду благодарен ей за то, что она хранила наш секрет, даже несмотря на ненависть ко мне.
- За это я должна ей. Перед смертью она сказала, что хотела, чтобы ее прах развеяли здесь, в Черном Лесу. Это было ее любимое место, когда она была маленькой девочкой.
- Как ты, Элеонор? - спросил Сорен, и даже через океан она услышала беспокойство в его тоне. - Расскажи правду.
- Теперь мы все сироты - вы, я и Кингсли, - ответила она и не знала почему. - Думаю, что же это значит.
- Значит, что мы должны любить друг друга еще больше, потому что только мы остались друг у друга.
- Простите, что пропустила нашу годовщину, сэр.
На слове «сэр» она сломалась и заплакала.
- Сейчас ты не должна быть одна, - сказал Сорен. - Мне ненавистна мысль, что ты сейчас одна.
- Я в порядке, честно.
- Когда ты летишь обратно? - спросил он.
- У меня нет обратного билета. Я купила в одну сторону.
Сорен замолчал.
- Элеонор, - наконец произнес он, - ты же вернешься, верно?
- Я вернусь. К вам я всегда возвращаюсь. Так или иначе. И вы знаете, сколько у меня в Европе проблем. Лучше уехать отсюда, пока я не сделаю то, о чем буду сожалеть.
- Не думаю, что ты сожалела о чем-нибудь в своей жизни, малышка. И поэтому я так сильно тебя люблю.
- Будете ли вы любить меня еще больше, если я еще немного побуду здесь?
- Что удерживает тебя в Германии?
- Ничего, - честно созналась она. - Совсем ничего.
- Что-то удерживает тебя во Франции?
Хотя его тон и был нейтральным, она поняла, что он знал. Он мог не знать, что она провела ночь с Нико, но он знал, кем они были друг для друга. Она ничего не могла утаить в своем сердце от Сорена.
- Здесь красиво, - сказала она.
- Ты столько пережила за последние несколько месяцев. Не торопись. Но знай, я буду скучать по тебе каждое мгновение, пока ты не вернешься домой ко мне.
- Я люблю вас, сэр.
- Я тоже тебя люблю, малышка. И помни, твоя мама тоже любила тебя. Она сказала мне это за день до того, как я стал врагом. Она сказала, как сильно любит тебя.
- Сорен, я скучаю по ней. Не думала, что буду так скучать.
- Ты скучаешь потому, что потеряла ее двадцать лет назад и только сейчас позволяешь себе горевать.
- Она отвернулась от меня в ту ночь, когда вы прогнали меня.
- Я вернулся за тобой.
- А она нет, - сказала Нора.
- Это была ее потеря и моё бесконечное приобретение.
Нора не ответила. И в молчаливую пустоту ее боли Сорен вслух произнес молитву:
- «Раз и навсегда дается тебе краткое наставление: люби - и делай, что хочешь. Молчишь ли ты - молчи по любви, вопиешь ли - вопи по любви; если наказываешь - наказывай по любви, если щадишь - щади по любви. Пусть будет внутри корень любви - от этого корня не может произойти ничего злого».
- Аминь, - произнесла Нора. - Красиво. Чья это молитва?
- Святого Августина.
Элеонор улыбнулась.
- Грешный сын Моники.
- Святой сын Моники, - поправил Сорен, как всегда педант, как всегда священник.
Нора еще раз сказала Сорену, как любит его, перед тем как закончить разговор, и вернулась в коттедж.
Две недели она не могла нормально спать. Теперь она сдалась своему истощению и проспала всю ночь. Когда она проснулась, то точно знала, что делать с маминым медальоном святой Моники.
Не спеша она убрала ночной беспорядок в коттедже. Он хорошо отнесся к ней, дал ей и Нико убежище, и она отплатит ему добротой. Она собрала чемодан, оделась и загрузила вещи в машину.
Она ехала весь день, оставляя Баварию позади. Ее мама росла в Германии, и Германия была частью родословной Норы. Но сейчас она смотрела в будущее.
В сумерках она, наконец, проехала Марсель. С наступлением темноты она стояла перед французским загородным домом, который располагался на пыльной земле, среди холмистых акров виноградников.
Она постучала в дверь.
- Убежище? - спросила она у Нико, когда тот открыл дверь.
Он прищурился на нее.
- Если я впущу тебя, то заставлю работать.
- Я отработаю содержание.
- Не на винограднике. Я хочу историй.
- Истории у меня есть. Именно ты то мне и нужен.
Нико сделал шаг назад и впустил ее. Он поднял ее на руки и отнес в свою постель. Они неистово занимались любовью, и, когда неистовство иссякло, Нора достала медальон святой Моники из сумки и надела его на шею Нико. Серебро сияло на его коже, словно лунный свет над водой.
- Нико, обо мне ты должен знать три непреложные истины, - сообщила она. - Я люблю Сорена. Я принадлежу Сорену. И я вернусь к Сорену.
- Вину и женщинам всегда нужно дышать. Ты владеешь мной. Я никогда не стану посягать на тебя.
- Я никогда никем не владела. - Она прикоснулась к медальону, который висел возле его сердца. - Я делала все остальное, кроме этого.
- Для меня большая честь быть твоим первым. - Нико поцеловал ее для официальности. Если обещание нельзя скрепить поцелуем, тогда оно того не стоит.
Она растянулась на нем, положив голову ему на плечо, он обнял ее, не для того, чтобы удержать, а просто обнимать.
- Где моя история? - поинтересовался Нико.
- Какую хочешь? У меня столько историй...
- Расскажи ту, после которой, по твоим словам, я полюблю Кингсли.
- Эта история смешная. В ней учувствуют лесбиянки барменши в костюме-тройке, твой отец в корсете и на шпильках и телепроповедник с грязным секретом.
Грудь Нико затряслась от смеха.
- Расскажи, - попросил он. - Расскажи мне все свои истории.
- Эту историю мне рассказали. И теперь я расскажу ее тебе.
Она как можно ближе пододвинулась к Нико. В конце концов она вернется к Сорену в Америку, но сейчас ее домом были постель Нико, тело Нико и сердце Нико. Сорен владел ею и Кингсли. Кингсли владел Джульеттой. И теперь, когда она владела Нико, словно включился последний выключатель, и открылась одна запертая дверь в ее жизни. Пора войти в нее.
Она сделала глубокий вдох и начала рассказ.
- Жил-был Король без королевства...

Конец