святой

Глава 18
Элеонор
Свист приближался. Сорен взял ее за руку.
- Элеонор, позволь заранее извиниться.
- Извиниться? За что?
- За него.
- За кого? За меня? - спросил мужчина, который вошел в ближайшую дверь и направился к ним. - Надеюсь, я что-то прервал.
Глаза Элеонор расширились при виде мужчины.
- Люблю эту реакцию. - Он указал на лицо Элеонор. - Это «вы не сказали, как он красив» взгляд, oui?
- Не вас ли я чуть не ударила на лестнице? - поинтересовалась она.
- Ты вломилась в мой дом. Что скажешь в свое оправдание?
- У вас волосы, как у Эдди Веддера, - заметила Элеонор, и это единственное, что она могла сказать в свое оправдание. Она все еще пыталась оправиться от шока при виде этого мужчины. Он носил самый потрясающий костюм, который она когда-либо видела. Черные брюки, сапоги для верховой езды, удлиненный черный жакет, черно-серебристый вышитый жилет. У него были темные, длиной до плеч, волосы, и лицо модели. И что еще хуже, он был французом. Значит, это шурин? Лучший друг? Кингсли?
Он взял ее за руку, будто хотел поцеловать тыльную сторону ладони, но в последний момент поднес кончики ее пальцев к носу и понюхал их. Она отдернула руку.
- Значит, это elle?
- Это она. Элеонор, это Кингсли. Кингсли, Элеонор. А теперь, Кингсли, вернись, пожалуйста, в мой дом, пока ты не начал нравиться Элеонор.
- Хочешь сказать, нравиться больше, чем ты. Слишком поздно. Не так ли?
- Вы серьезно француз, - ответила она.
- Хотела бы узнать, насколько я француз? - Он встал между ней и Сореном и смотрел на нее самым соблазняющим взглядом, который она когда-либо видела на лице полностью одетого мужчины.
- Кингсли, пожалуйста, - вмешался Сорен.
- Я не к тебе обращаюсь. Я говорю с ней.
Кингсли шагнул еще ближе.
- Сколько тебе? - спросил он ее.
- Семнадцать. А вам?
- Тридцать. Твою девственную плеву ещё не повредили?
Элеонор выпрямила спину.
- А ваш мозг часто повреждали?
- Я спрашиваю не просто так. - Он пригрозил ей пальцем, чтобы осадить. - На прошлой неделе я трахнул девственницу. Хотя и не думал этого делать.
- Что же случилось? Вы споткнулись и упали на ее плеву?
- Тебе смешно, а ты знаешь, как сложно избавиться от крови на обивке из чистого шелка? - спросил Кингсли, выдавая явное возмущение. - Она могла бы предупредить до того, как я трахну ее. Я бы подложил полотенце. Но c'est la guerre. Что такое этикет для внезапного секса с девственницей? Мне отправить ей букет цветов? Если бы я трахнул тебя и порвал плеву, чего бы ты хотела от меня после?
- Чем-нибудь опохмелиться? - сказала Элеонор любимое средство отца для лечения похмелья. - Трахните меня еще раз?
Кингсли осмотрел ее с головы до ног. Казалось, ему нравилось то, что он видел.
- Не хотела бы поиграть со мной в Жюстину и развратного монаха?
- Никогда не слышала об этой игре.
- Клянусь, я тебя под арест посажу, - сказал Сорен Кингсли. Он казался суровым, но Элеонор заметила веселье в его глазах.
- Ты читала «Жюстину» Маркиза Де Сада? Удивительная книга. Юная двенадцатилетняя Жюстина убегает в монастырь, и монахи насилуют ее, заставляют участвовать в оргиях и избивают ее снова и снова. Так мы и будем играть. Не против?
- Как мы узнаем, кто выиграл?
- Кто отделается меньшими потерями в конце, тот и побеждает.
- Звучит весело, - ответила Элеонор. - Я буду монахом. А вы Жюстиной.
- Кингсли, - вмешался Сорен, дразня его, - похоже, она уже тебя знает.
Кингсли лишь мгновение смотрел на нее, и она ощутила, как он ее оценивает. Улыбка покинула его лицо, веселье исчезло из глаз. Предупреждающим тоном мужчина обратился к Сорену:
- Ты напрашиваешься на грандиозные проблемы с ней, mon ami.
- Он не просил о проблемах, - вмешалась Элеонор. - Это моя инициатива.
Кингсли одобрительно кивнул.
- Ты не преувеличивал, - обратился он к Сорену.
Сорен что-то прошептал на ухо Кингсли.
- Я же говорил, - театрально прошептал Сорен.
- Могу я ее взять? - спросил Кингсли. Сорен ответил что-то на французском, что-то, что заставило Кингсли улыбнуться еще шире.
- Что он сказал? - спросила она Кингсли.
- Он сказал: «Дождись своей очереди».
Она посмотрела на Сорена, который лишь пожал плечами, будто Кингсли солгал ей. Она знала, что это не так.
- Ей не понравился мой перевод.
- Ей стоит выучить французский, - предложил Сорен. Кингсли согласно кивнул.
- Аллё! - Элеонор замахала руками. - Я все еще здесь. Я слышу, как вы оба говорите обо мне. И вижу, как вы хихикаете. - Она ткнула пальцем в центр груди Сорена.
Он с вызовом посмотрел на нее.
- Священники не хихикают.
- А вы на что уставились? - спросила она у Кингсли, который, казалось, раздевал ее глазами.
- А она смелая, - обратился Кингсли к Сорену.
- Безбожно смелая, - согласился Сорен.
Кингсли обратил на нее свое внимание.
- Почему ты одета?
- А я должна быть раздетой?
- Глупее вопроса я не слышал, - сообщил он очень по-французски, изображая отвращение. - Для начала ты вообще должна быть без нее.
- Поняла, - ответила Элеонор Кингсли. - Правда. Вы Прекрасный Принц, самый прекрасный из прекрасных.
- И не принц, а король. - Кингсли пожирал ее тело глазами. Она могла бы смутиться от такого неприкрытого голодного взгляда, но у него был французский акцент, волосы Эдди Веддера и возможность раздражать Сорена. Этому мужчине все двери открыты.
- Я бы мог провести в тебе несколько часов, - наконец сказал ей Кингсли.
- И спокойной ночи. - Сорен схватил Кингсли за загривок. Кингсли вздрогнул, словно жест Сорена произвел на него противоположный эффект, на который рассчитывал Сорен. - Я не могу с тобой никуда выйти. Возвращайся в дом. Я скоро вернусь.
- Я должен уйти?
- На самом деле, нет, - ответила Элеонор.
- На самом деле, да. - Сорен отпустил Кингсли, который с извинением улыбнулся ей.
- Je suis désolé, ma belle. Должен оставить вас. Я буду в доме священника, если понадоблюсь вам, или вы захотите меня или моего присутствия. Вы знаете, где меня найти.
- В его доме.
- Прочно обосновался. Если меня там не будет, я буду внутри бутылки Шираза. Сегодня я напою священника.
- Думаю, он уже, - заметила Элеонор. Она никогда прежде не видела Сорена таким игривым. Им стоит почаще его спаивать.
- Он едва разогрелся. - Кингсли взял ее руку, и в этот раз он поцеловал тыльную сторону ладони, а не понюхал пальцы. - Заверяю тебя, я покидаю тебя не по собственной воле и твердо уверен, что мы снова должны встретиться.
- Было приятно познакомиться, - ответила она, более чем уверенная, что слово «приятно» было наименее подходящим определением, которое девушка могла использовать.
- И я получил удовольствие, наконец, с тобой познакомиться, - ответил он. - Я с нетерпением буду ждать, когда ты познакомишься с моим потолком.
Он развернулся на каблуках и, насвистывая французский гимн, направился к двери.
- Хочу с ним подружиться. - Она широко улыбнулась удаляющейся спине Кингсли.
- Не опускай пока защиту. Он не закончил, - сказал Сорен.
Сорен был прав. У двери Кингсли развернулся на пятках и подошел к ней. Он посмотрел ей в глаза. Мгновение назад он был в образе лихого Казановы, словно из женского романа. Но не сейчас. Сейчас, казалось, он опасно опьянен ею.
- Предупреждение. - Кинсли смотрел на нее и только на нее. - Твоя овечка - самый настоящий волк. В свое время ты узнаешь об этом, и узнаешь его так, как узнал я.
- Как?
- Тяжелым путем.
- Кингсли, достаточно. - Сорен больше не шутил. Как и Кингсли.
- Расскажи ей, кто ты, mon ami, - обратился Кингсли к Сорену, но его взгляд не отрывался от ее лица.
- Видимо, ты тоже перепил сегодня или недостаточно выпил.
Кингсли широко улыбнулся, но Элеонор не увидела в его глазах веселья.
- Никогда не бывает достаточно. - Он склонил голову перед ней, снова развернулся на пятках и покинул комнату, в этот раз без свиста. Пока он уходил, она слышала, как раздается эхо от его военных сапог.
Сорен выдохнул, словно задерживал дыхание всю беседу.
- Элеонор, позволь извиниться в последний раз...
- Что он имел в виду, говоря, что овечка - самый настоящий волк? - Она посмотрела на Сорена. Он не моргнул, не покраснел, не усмехнулся или смутился. Но и на вопрос не ответил.
- Волк ест овец, - сказала она. - Стоит ли нам, овцам «Пресвятого Сердца», бояться вас?
- Нет.
- Нет?
- Я ем только волков.
- Думаю, это утешает.
- Не должно, - ответил он.
- Почему?
Сорен одарил ее опасно голодным взглядом, который можно было бы описать, как волчий.
- Потому что ты, моя Малышка, не овечка.
И после этого Сорен очень поспешно попрощался. Она не винила его за такой поспешный уход. Если бы такой человек как Кингсли ждал ее дома, она тоже не хотела бы оставлять его без присмотра. Не зная куда или в кого он бы влез. Значит, это и был брат покойной жены Сорена? Ей пришлось снова сесть, когда реальность откровенности Сорена достигла ее. Это же на самом деле не важно, верно? Не важно, что он был однажды женат двадцать лет назад? Нет, не важно. Мертвая жена была мертвой проблемой. Похоронена. Ушла. Элеонор вытащила ее из своей головы и решила больше никогда о ней не думать.
Но Кингсли - теперь он ее интересовал. Сорен признался в ревности к ней, и этот парень Лаклан добрался до третьей базы. А Кингсли всеми своими шестью футами стоял перед ней и шутил о порке, об изнасиловании, трахе и как потеряется в ней на несколько часов, чего она не понимала... Вот черт. Всё она понимала.
Ох.
Кингсли трахал ее глазами, трахал ее словами, дразнил и подзадоривал ее, и все это время Сорен стоял рядом и ничего не делал, кроме как пытался сдержать смех.
И что имел в виду Кингсли, когда назвал Сорена волком? Что имел в виду Сорен, когда признался, что был таковым? Слишком много вопросов. И недостаточно ответов.
Элеонор закончила уборку. Это не заняло много времени, у Дианы и Джеймса была маленькая свадьба, с менее чем сотней гостей. Они не могли позволить себе что-то большее, но ни один из них, казалось, не возражал. Они оба сегодня так много улыбались, что щеки Элеонор сочувствовали их щекам. Когда Сорен нанял двадцатипятилетнюю Диану возникло некоторое недовольство. Для начала она была чернокожей, а Уэйкфилд был белым, как лилия городом. Черная и очень красивая, что также вызывало недоумение. И что еще больше шокировало - она была разведена. Разведенная женщина работает на католического священника. Сорен помог ей аннулировать первый брак, и она с Джеймсом смогли обвенчаться в церкви.
Если бы все священники были такими рациональными и открытыми, как Сорен. Ни разу за эти полтора года в «Пресвятом Сердце» она не слышала, как он читал проповеди, осуждающие гомосексуализм, добрачный секс или аборты. Вместо этого он сосредоточил внимание на вопросах социальной справедливости - еда для голодающих, помощь нуждающимся, посещение больных и умирающих людей в тюрьме. Он был хорошим священником, лучшим. Неважно, какие у него были секреты, неважно, что он хотел ее так же сильно, как и она его, он по-прежнему был самым лучшим священником на земле.
В начале четвертого утра Элеонор наконец добралась до дома. Несомненно, мама уже в постели. В своей комнате Элеонор сняла обувь и джинсы. В футболке и трусиках она села на постель, включила радио, настроенное на классическую станцию. Она хотела спать, нуждалась во сне, но разум не отпускал ее. Она хотела с кем-нибудь поговорить, но разговаривать было не с кем. Не с кем, кроме Бога. А может попробовать.
Когда Сорен учил ее духовным упражнениям, он учил ее особенному иезуитскому способу молиться. Сорен говорил, большинство людей не могут сконцентрироваться в тихой молитве. Разум блуждает то тут, то там. Произнесение молитвы вслух помогает сосредоточиться. Но иезуиты на этом не остановились. Одна техника, говорил Сорен, заключает в себе стояние перед Богом или Христом и проговаривание молитвы вслух. Некоторые иезуиты даже ставят перед собой стул и обращаются к стулу, будто там сидит Бог.
- И это действительно помогает им добраться до Бога? - спросила Элеонор, с большим скепсисом, чем обычно.
- Нет. Это помогает Богу достучаться до нас. Цитируя тезку моего деда, Сорена Кьеркегора, «Молитва не изменит Бога, но она изменяет его для молящегося». Все эти трюки и техники - для нашей пользы, а не Бога. Господь - родитель. Позови его, отправь Ему письмо, сходи в Его дом, неважно, как ты обратишься к Нему, Он хочет слышать своих Детей.
Сегодня Элеонор хотела слышать Бога. Она не ждала, что он ответит, но эти несколько минут в руках Сорена, были подарком. Объятия, слова утешения, они пришли из ниоткуда. Она не просила о них и не ждала их. Когда вручают подарок, ее учили благодарить. Она не знала, как благодарить за утешение, полученное сегодня, поэтому решила попробовать поблагодарить Бога. Она поставила стул в центр комнаты и села на край постели лицом к нему.
- Чувствую себя идиоткой, - сообщила она пустой комнате.
Пустая комната не ответила.
- В этом что-то неправильное. Сегодня Сорен напился со вторым на планете по сексуальности парнем, а я дома одна и молюсь. Думаю, мы случайно поменялись обязанностями.
По-прежнему тишина.
- Жестокие люди, - ответила она и положила на колени подушку, сжимая ее для успокоения.
Она считала, что сдалась и разбилась, но ее сердце не переставало колотиться с того момента, как она шагнула на красную ковровую дорожку, усыпанную розами. И сегодня, после года игнорирования друг друга почти до боли, у нее с Сореном, наконец, состоялась нормальная беседа. Год она жила с вопросом, что будет, если с Сореном что-то случится. И сегодня объятиями и несколькими словами он доказал, что достоин ее преданности. Она больше не могла тратить время в пустую. Она должна принять решение.
- Послушай, - начала она, снова обращаясь к пустоте, - я знаю, он хороший священник. А к черту, он потрясающий священник. Ты видел, сколько сейчас людей приходит в церковь? Почти в два раза больше, чем при Отце Греге. И мы с тобой оба знаем, что это не из-за его красоты. Хотя он и, правда, красивый. Боже, храни его красоту. То есть... ты храни.
Она посмотрела на потолок.
- Прости, - проговорила она губами. - В любом случае, спасибо за сегодня.
Она сделала глубокий вдох.
- Итак, он говорит, ты хочешь, чтобы он был священником. По его словам, он не понимал себя, пока не стал священником. Я не могу просить его бросить это. Не ради меня или кого-то еще. Я не могу. И не стану. - Ей сразу стало гораздо лучше, как только она приняла это решение. Она любила его, а он был священником. Она не станет его просить измениться ради нее. Что если это священник в нем заботился о ней? Если он бросит священничество из-за нее, может, он больше не станет заботиться о ней?
- И насчет священничества... здесь будь со мной честным. Целибат? Мы оба знаем, что это выдуманная хрень, верно? Мы католики хотим быть особенными, хотим быть другими. Не дай Боже, чтобы мы были похожи на протестантов с их женатыми пастырями. Вся церковь постоянно поет о том, как важна католическая семья, католический брак, католические дети, а потом мы запрещаем нашим священникам жениться и заводить католические семьи? Мы все исправим. В Библии об этом ничего нет, правильно? Я читала. Ты видел меня. - Она взяла Библию в красной кожаной обложке. За прошедший год она погружалась в Библию, читая ее каждый вечер. Она прошла через непонятные ей дебри, но более-менее разобралась в большом куске Ветхого Завета и изучила Евангелие.
- Иисус ничего не говорил о том, как люди должны жениться, или почему лучше должны блюсти целибат. Да, там много всего о блуде, но так же много всего о запрете поедания моллюсков или приобретении поливолоконных тканей. Серьезно? Что у тебя за проблемы со спандексом?
Она подняла руки вверх, сдаваясь.
- Знаю, знаю. Это не ты. Это багаж прошлого, и мы положили на него Твое имя и Тебя же обвиняем. Наш промах. Сорен сказал рассматривать Библию не как учебник по истории или науке, а как причастие. Причастие - это духовная, а не физическая пища. Значит, Библия кормит наши души. Это не инструкция.
Элеонор поняла, что ушла от темы. Она никогда не разговаривала со стулом и не любила выступать перед аудиторией. Ей следует делать это почаще. Может, в следующий раз она посадит реального человека на стул. Она могла бы заткнуть ему рот и получить такое же пристальное внимание.
- Бог, вернемся к сути. У меня она есть. Я люблю Сорена. Я люблю его, и я влюблена в него. Я все в нем люблю, даже то, что не знаю о нем. Он доказал мне, что он хороший человек, несмотря на то, что боится рассказать мне. Мне плевать, что он волк. Он говорит, я не овца, что можно воспринимать и как комплимент, и как угрозу. Вероятно, оба варианта.
Как только она сказала «оба», она знала правильный вариант.
- В Послании к Евреям... наверное. Думаю, в послании к Евреям говорится: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Что-то такое. Значит, я могу сказать, что у меня есть вера в Сорена. А у него вера в Тебя. Это все, что я могу сейчас дать Тебе, и надеюсь этого достаточно. Знаю, у него есть секреты, вещи о которых он пока не готов говорить или не хочет. Все хорошо. Я все еще верю в него. Он верил в меня, и, по крайней мере, я могу вернуть ему долг, верно?
Элеонор сделала еще один глубокий вдох, когда подошла к заключению своей бессвязной, непоследовательной речи.
- И так, вот предложение. Я обещаю, если Ты позволишь мне быть с ним, даже в малой степени, если Ты позволишь нам быть вместе так, как мы того хотим... - Она решила не вдаваться в мучительные подробности того, как хотела быть с ним. Безусловно, Бог, если Он существовал, был прекрасно осведомлен о ее сексуальных фантазиях с участием Сорена, которыми она развлекала себя по ночам. - Если Ты сделаешь это, позволишь быть вместе, тогда я обещаю Тебе, что никогда не позволю ему бросить священство ради меня. Мне не нужно выходить замуж. Мне не нужны дети. Мне даже он не нужен. Но пожалуйста, Боже, позволь нам быть вместе.
Болезненные слова были сказаны. И потому, что их было больно произносить, она знала, что говорила серьезно.
В своей голове она была в свадебном платье - белом и шелковом - и держала на ладони пару детских пинеток. Она поцеловала крошечные носочки и осторожно положила их внутрь деревянного сундука. Затем она сняла свадебное платье и осторожно сложила его поверх пинеток. Она закрыла сундук и заперла на ключ. Со всей силой она выбросила ключ в небо, запуская на тысячу миль вверх, чтобы он приземлился в середине океана и утонул в черных водах ночи. И, если случайно кто-то найдет ключ и вернет ей, она облила сундук бензином, достала спички, подожгла его и наблюдала, как он сгорает.
Слезы текли тихими волнами в тайной части ее разума, она сожгла свои мечты дотла. Она не знала, что восстанет из этого пепла, но она знала, что-то родится из этого пепла, что-то, что Элеонор никогда не видела.
Новая мечта. Лучшая мечта.
Ветер принес пепел к ее ногам. Она открыла глаза и снова посмотрела на пустой стул.
- Договорились? - спросила она у Бога. - Давай пожмем руки.
Она протянула руку, воздух засвистел, когда поезд пролетел мимо ее дома, сотрясая стены, пол, потолок, все до самого фундамента.
Элеонор посмотрела на часы - 3:26 утра. Она в замешательстве посмотрела на часы. Семнадцать лет подряд поезд проезжал мимо ее дома в одно и то же время - 00:59, 6:16, 15:38, и 19:02. Ни разу все эти годы, которые она прожила здесь, поезд не проходил так поздно ночью.
Никогда. Ни разу.
Повернувшись к стулу, она опустила руку.
- Тогда, хорошо, - ответила она. - Договорились.

Глава 19
Элеонор
В третий раз за два часа Элеонор наполнила ведро холодной водой и добавила в нее чашку мыла для дерева. Она потащила тяжелое ведро в святилище и поставила на пол рядом с центральной секцией скамеек. Последние три недели она мыла деревянные сооружения в церкви, пытаясь отплатить Пресвятому сердцу за юридическую помощь ей. Может, отец был прав. Мошенничеством гораздо проще заработать деньги.
Пока она мыла дерево под коленями и руками, девушка позволила себе помечтать о будущем. Сорен приказал ей подать заявление в пять колледжей, и она подала. И теперь не могла перестать думать о жизни в Нью-Йоркский университет. Она влюбилась в Гринвич Виллидж и здания Нью-Йоркского университета с того момента, как впервые увидела их еще будучи маленькой девочкой, гуляющей по городу с дедушкой и бабушкой. И все же она знала, что это было несбыточной мечтой. У нее хорошие оценки, но недостаточно хорошие, чтобы получить стипендию. Студенческий заем покроет только часть того, что ей нужно будет заплатить за университет. Может, она сможет найти себе сексуального декана или кого-нибудь еще и обменяет свое тело на деньги на обучение.
Элеонор не могла поверить, как жарко было в святилище. Пот бисером проступил на ее лбу и капал на пол. Майка уже промокла.
Еще один час она мыла скамьи, пока не перестала видеть четко. Тушь щипала глаза. Какого черта происходит?
Элеонор поднялась с пола и выпрямила спину. Ей не должно быть так жарко. Она переоделась в футболку, короткие джинсовые шорты и пару наколенников, на ней не было ничего кроме кроссовок. Она подошла к стене и присела возле вентиляционной решетки. Из нее шел обжигающий воздух.
Это не очень хорошо. Вентиляция сломана? Она вышла в холл и подошла к панели управления. Кто-то врубил температуру до тридцати двух градусов. Тридцати двух. Гребаных. Градусов.
Ее священник был покойником.
Она прошла по коридору к кабинету Сорена. К счастью, в этот чудесный вечер четверга они были одни в церкви, значит, она может его убить, и никто ей не помешает.
Она обнаружила его в кабинете, потягивающим чай из изящной чашки.
- Вы садист? - спросила она.
Он сделал пометку на листке бумаги.
- Да.
- Это вы увеличили температуру в святилище?
- Я не хотел, чтобы ты замерзла.
- Вы подняли ее до тридцати двух.
Сорен оторвался от заметок.
- Правда? Прими мои извинения.
- Это были самые неискренние извинения за всю историю вселенной.
- Не исключаю.
- Я надрываю зад в святилище, оттирая двухсотлетний слой жира со скамеек, а вы тут сидите в своем кабинете и при двадцати одном градусе попиваете чаек, и пишете проповеди. Там жарко, как в штанах Сатаны, и я вспотела, как шлюха в церкви. У вас есть что сказать на это?
Элеонор скрестила руки на груди и метала искры в кабинет.
Сорен посмотрел на нее сверху вниз и вернулся к Библии.
- Мне нравятся наколенники.
- Я вас ненавижу.
- Сорок два, - сказал он и вытащил папку из ящика стола.
- Сорок два чего?
- Я фиксирую, сколько раз ты сказала, что ненавидишь меня. Это сорок второй. - Он открыл папку и что-то изучил внутри. - Нет, сорок третий.
Он сделал жирную пометку на странице.
- Сорок четвёртый. Я вас ненавижу. Какого черта вы врубили обогреватель на тридцать два?
- Ты угнала пять машин. Вместо того, чтобы отправиться в тюрьму или колонию для несовершеннолетних, тебя приговорили к волонтерской работе. А теперь ты расплачиваешься за значительные юридические услуги, возможно, тебе нужно пострадать. Полезно для души.
- Страдания полезны для души? Вы сидите в миленьком кабинетике, пьете мерзкий чай, пахнущий беконом...
- Это лапсанг сушонг.
- Он отвратительный. Вы пьете отвратительный чай и пишете проповеди в кабинете с комнатной температурой, пока я там умираю. Не вижу, чтобы вы страдали.
- Я страдал. И мои страдания закончились.
- Вы нашли Иисуса?
- Нет, я нашел тебя. - Сорен закрыл папку и вернул ее в ящик. Он снова отпил чая, поставил чашку и вернулся к работе.
Элеонор прижала ладонь к трепещущему животу.
- Как бы вы себя чувствовали, если бы я стояла на вашем столе и кричала что есть сил? - спросила она.
- Откровенно говоря, я удивлен, что ты до сих пор этого не сделала.
Откровенно говоря, она тоже была удивлена.
- А теперь, когда я настрадалась, можно вернуть температуру в обычный режим? Похоже на первый круг ада, а не на восьмой?
- Если ты так настаиваешь. Но, пока ты моешь скамейки, я хочу, чтобы ты подумала о своих грехах.
- Подумаю. Особенно о тех, которые планирую совершить с вами однажды.
- Умница.
Элеонор начала разворачиваться, но Сорен позвал ее.
- Да, Ваше Блондинистость. Что?
- Ты отправила заявки?
- Я сделала, как вы приказали, Ваше Величество.
- Ты расскажешь мне, куда подала заявки?
- Университет имени Никого. Университет Не Ваше Дело. Университет Не Скажу. Колледж Большого Секрета. И технический колледж Святого Отвали.
- Интересный выбор.
- Университет Не Скажу - мой запасной вариант.
- Есть веская причина быть такой скрытной?
- Вы спасли меня от тюрьмы. У вас повсюду тайные ниндзя, которые делают за вас все. Я не хочу, чтобы вы звонили от моего имени, пытаясь подергать за нужные ниточки ради меня.
- Я бы никогда такого не сделал.
- Врете.
Элеонор топталась в дверном проеме с одной единственной целью - остыть. А также попялиться на Сорена, который переступил порог Пресвятого Сердца без колоратки. Тогда с двумя целями.
- Элеонор?
- Что?
- Ты пялишься на меня.
- Вы восхитительны. Конечно, я пялюсь. Как диссертация?
- А мы не можем обсудить более приятные темы? Например, как я провел лето в поселении для прокаженных?
- Большой ребенок.
- Возвращайся к работе.
- Да, Отец Стернс.
- Предпочитаю, чтобы ты меня так не называла, - ответил он.
- Как насчет Мать Стернс?
- Как насчет сэр?
Он вопросительно изогнул бровь. Живот Элеонор скрутило на удивление в приятном смысле.
- Да, сэр, - прошептала она.
Сорен посмотрел на нее так, что она ощутила покалывание в пальцах.
- Умница. А теперь кыш. Сегодня у меня нет времени на отвлечения, даже на приятные.
Она оставила его в кабинете и направилась в святилище. Тень промелькнула в конце коридора, тень человека. Все время, пока она говорила с Сореном, здесь кто-то был и подслушивал? В панике Элеонор проиграла в голове всю беседу. Они не сказали ничего, что могло навлечь беду? Сорен сделал игривый комплимент ее наколенникам. Это было нехорошо, но это можно было выдать за сарказм. Она сказала, что его лапсангский сушонг отвратительный, что было правдой. Никто не мог с этим поспорить. Вот черт. Она спросила, почему он больше не страдает. Потому что я нашел тебя...
Черт.
Элеонор полубегом, полушагом направилась к тени. Но когда достигла конца, никого и ничего не увидела. Влюбленность в священника сделала из нее параноика. Кому вообще до нее дело, чтобы следить за ней? Никому.
Только ради предлога поговорить с Сореном снова Элеонор подумывала рассказать о тени. Через дверь его кабинета она услышала звон телефона, и как он ответил на него. Так или иначе, он говорил слишком тихо, чтобы разобрать слова, и пришлось вернуться в святилище.
Элеонор открыла двери и поставила стопперы, в надежде охладить воздух.
Она нашла ведро и опустилась на колени, окунув тряпку в воду с ароматом сосны. Она вымыла два квадратных фута, когда услышала эхо шагов. Очевидно, Сорен недостаточно пытал ее сегодня. Хорошо. Раунд второй.
- Если вы пришли сюда, то я вас вымою, - предупредила она и посмотрела на него. Девушка ждала улыбки или усмешки, но нет. На лице Сорена было самое странное выражение.
Он сел на скамью позади нее и посмотрел на распятие над алтарем.
- Сорен? - Элеонор опустилась на колени на скамью перед ним. - Что случилось?
- Ничего. Умер мой отец.
Руки Элеонор онемели.
- Боже мой. Что произошло?
Сорен покачал головой.
- Не знаю. Моя сестра, Элизабет, приедет сегодня и расскажет.
- Вы в порядке? - Она хотела взять его за руку, но, хотя он и сидел в нескольких дюймах от нее, казался слишком далеко, чтобы дотянуться.
- Я... - Воцарилась долгая пауза. - Мне стыдно за то, как я радуюсь тому, что этот человек мертв.
Элеонор не знала, что ответить, поэтому сказала единственное, что никогда ему не говорила.
- Я люблю вас.
Сорен перевел взгляд от распятия на нее.
- Спасибо, - ответил он. - Мне нужно было это услышать.
Спасибо? Лучше, чем «нет, не любишь», но не так же приятно как «я тоже тебя люблю». Тем не менее, она была рада тому, что хоть раз сказала что-то правильное.
- Поминальная служба в субботу, похороны в воскресенье. Ты поедешь со мной, правда?
- Я поеду с вами? - повторила она, не уверенная, что правильно его расслышала.
- Можешь? Пожалуйста?
Сорен говорил так робко свое тихое «пожалуйста», что она отдала бы собственное сердце, если бы он пожелал.
- Поеду. Да. Точно.
- Хорошо. Мы уезжаем завтра вечером, как только ты вернешься из школы. Кингсли может отправить машину. Соберись на две ночи.
- Куда мы едем?
- В Нью-Гемпшир, в дом моего отца.
- А это не вызовет подозрений? Священник приводит пару на похороны?
- Моя младшая сестра твоего возраста. Уверен, она приедет. Можешь остаться с ней.
- Да. Конечно. - Голова Элеонор кружилась. Она и Сорен поедут в Нью-Гемпшир на все выходные. Он хотел, чтобы она познакомилась с его младшей сестрой и посетила похороны его отца с ним. Когда она проснулась утром, то не ожидала, что вся ее жизнь изменится к концу дня. Очевидно, Бог не любил предупреждать о подобного рода вещах.
- Можешь идти домой. Тебе нужно собираться. А мне нужно сделать несколько телефонных звонков.
- Я могу что-нибудь для вас сделать? Помочь?
- Твое существование уже помощь. Уверяю тебя, я в порядке. В некотором шоке, но поверь, это хорошие новости.
Если бы кто-то еще слышал, что звонок о смерти его отца он назовет «хорошей новостью», он бы опешил. Но Элеонор не возражала, если бы ее собственный отец исчез с лица земли. Она едва ли могла осуждать Сорена.
- И что нам делать?
- Приходи завтра в дом священника. Оттуда мы уедем.
- Вы говорите, что мне можно прийти в ваш дом?
- Элеонор, причина, по которой я так долго держал тебя от себя подальше в том, чтобы ты повзрослела и была готова к тому, что я должен тебе сказать. Сейчас ты готова?
- Я была готова с нашей первой встречи.
Сорен взял ее за руку и прижал сначала к сердцу, а потом к обнаженной шее и затем поцеловал костяшки пальцев.
Умер человек.
Она улыбалась всю дорогу домой.
Элеонор собрала вещи в тот же вечер, как и было приказано. Она уже была на нескольких похоронах. Дедушки и бабушки одного двоюродного дедушки, которого она не помнила. Она также присутствовала на похоронах тети своей подруги Джордан. Но этот раз был другим. У нее не было права идти на похороны отца Сорена. Она не могла придумать ни одного рационального объяснения ее присутствия в доме отца священника. Ей придется проявить творческий подход.
Во-первых, ей придется придумать причину своего отсутствия для матери. Довольно просто. Один телефонный звонок подруге Джордан обеспечит ей это. Она скажет маме, что будет сопровождать Джордан, пока та подает заявление в колледж в эти выходные. С этим вопрос решен.
А что касаемо остальных? Придется импровизировать.
Учеба начиналась на следующий день. Она не могла ни о чем думать, кроме перспективы находиться в машине с Сореном целых четыре часа. В машине целых четыре часа? После обеда Элеонор перестала пить воду. Последнее, что она хотела, это прерывать Сорена просьбой остановится в туалет.
Она заскочила домой после школы и забрала дорожную сумку. Она оставила маме записку, напоминая ей, что ее не будет все выходные. Она надеялась, что сможет воспользоваться телефоном в Нью-Гемпшире и позвонит маме вечером в субботу. Пока она сообщала о себе раз в выходные, у мамы не должно возникнуть подозрений. Хотя, не похоже, что мама беспокоилась о том, чем она занимается.
Подойдя к церкви, Элеонор поняла, что вызовет недоуменные взгляды, если кто-то увидит, как она идет к дому священника, поздно вечером, с перекинутой через плечо сумкой. Она обошла квартал и нашла дорогу к дому через заднюю подъездную дорогу. Ей стоит запомнить этот путь. Если жизнь сложится так, как она того хочет, то это будет не последний раз, когда она проникает в дом Сорена.
У дома она остановилась. Стучать или не стучать... Взвешивая варианты, она изучала дом. Ей всегда нравился дом священника в Пресвятом сердце. Прекрасный готический коттедж, дом священника был старше, чем сама церковь. Она слышала, что церковь практически на руках сражалась с владельцами за дом и земли. Она не осуждала их. Будучи маленькой девочкой, она думала, что дом волшебный, заколдованный. Он был похож на дом из сказок - крутая скатная крыша, мансардные окна, каменная дымовая труба, мощеная дорожка, деревья, окружающие его и скрывающие от посторонних глаз.
Он до сих пор завораживал ее, хотя и по другим причинам. Она больше не видела в двухэтажном коттедже нечто сказочное. Появилось более убедительное значение. В этом доме жил Сорен. Он в нем ел, пил, одевался, принимал ванную и спал там. Однажды она поймет, каково просыпаться там.
Она постучала в дверь.
Сорен открыл ее, не проронив ни слова. Он не говорил с ней, потому что к его уху был прижат телефон.
- Уезжаем сейчас, - ответил он в трубку. - Это все бряцание саблей. Они пытаются запугать тебя. Я знаю этот трюк. Не ведись на него.
Затем последовала пауза, и в эту паузу Сорен снял с ее плеча сумку и поставил ту на кухонный стол. Она успокоилась от того, как привычно он поприветствовал ее в своем доме, словно она была тут уже тысячу раз. Она осмотрела кухню, пока ждала, когда он закончит говорить по телефону. Милая кухня, чистая, необычная и уютная, словно из фильмов о конце века с Новой Англии. Однажды они будут трахаться на этой кухне. На этом самом столе.
- Ты говорила с Клэр? - спросил он человека на другом конце. Другой человек замешкался, и затем... - Ты знаешь о девочках-подростках гораздо больше меня, - сказал он и подмигнул Элеонор, которая прикрыла ладонью улыбку. - Все хорошо. Я поговорю с ней. У тебя голова и так полна заботами.
Намек на улыбку сполз с его лица.
- Мужайся, - сказал Сорен. - Завтра поговорим
Сорен повесил трубку.
- Девушка? - спросила она.
- Это моя сестра Элизабет. Сводная. На выходных ты в некотором роде познакомишься с ней.
- Сколько у вас братьев и сестер? И почему вы так одеты?
- У меня три сестры, - ответил он, присаживаясь на кухонный стол. - И это костюм. Ты не одобряешь?
- Вы потрясающе выглядите. Я не ожидала увидеть вас в деловом костюме. - Она обхватила лацканы его пиджака и притворилась, будто проверяет его шею. - Без колоратки. Странно. Без галстука. Еще страннее.
- У меня есть галстук. Еще не надел его.
- Оставьте так. Вы хорошо смотритесь в обычной одежде.
- Спасибо. Пытаюсь оставаться инкогнито на этих выходных. Священник на похоронах, и все захотят поговорить о Боге и загробной жизни.
- Не понимаю, почему они думают, что священник захочет говорить о Боге.
- Нелепо, согласись? - Он улыбнулся ей. - Машина уже едет. Хочешь осмотреть дом?
- Нет.
- Нет?
- Ну, да. Хочу. Но не буду.
- Почему?
- Не готова осознать, что мои фантазии о вашей спальне расходятся с реальностью. Думаю, там нет джакузи.
Она ждала, что Сорен рассмеется, но вместо этого он схватил ее за запястье и притянул ближе к себе. Он прижал обе ладони к ее шее и скользил большими пальцами вдоль линии ее челюсти.
- Малышка, ты должна понять одно. Твои фантазии о нас и реальность не совпадают.
Она подняла подбородок.
- Вы не знаете, о чем я фантазирую. Откуда вам знать?
Он поцеловал ее в лоб, и она закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением его губ к коже.
- Справедливое замечание, - ответил он, смахивая ее волосы с плеча. Она услышала звук двигателя снаружи дома. - Колесница ждет нас.
Элеонор услышала, как открылась и закрылась дверь машины. Сорен ушел в соседнюю комнату и вернулся с маленьким чемоданом и черным чехлом для костюмов, перекинутым через плечо. В то время как у нее был вещмешок цвета хаки с большой желтой нашивкой «Иисус любит тебя. Все остальные - придурки».
Сорен потянулся забрать ее сумку, но она забрала ее первой. На этих выходных ему предстоит много перенести. И свой чертов багаж она могла понести сама.
Снаружи за домом стоял черный BMW M3.
- Мило, - заметила она, проведя пальцами по все еще теплому капоту. С водительской стороны вышла женщина и закрыла за собой дверь.
- Сэм? - спросил Сорен, вопросительно поднимая бровь на водителя - потрясающе красивую женщину с рваной пикси-стрижкой, в черном кожаном жакете и черных джинсах.
- Здесь такое же преуменьшение, как и в случае с Кинглси, и вы знаете об этом.
- Элеонор, это Сэм - правая рука Кинглси.
- Ой, простите, - сказала Элеонор.
- Ты и я - мы обе красивые, - произнесла Сэм и подмигнула. Она протянула ключи Сорену.
- Она поведет, - сообщил Сорен.
Сэм посмотрела на Элеонор.
- Там механическая коробка.
- Люблю механику.
- Тогда держи, - ответила Сэм и бросила Элеонор ключи.
Элеонор поймала их в воздухе.
- Вы не шутите? Я поведу?
- Конечно. - Сорен открыл багажник и положил сумки. - Моей первой машиной был мотоцикл.
- Вы не знаете, как управлять машиной? - Она удивилась бы больше, только если бы он признался, что не умеет читать.
- Так и не выпал случай научиться, - объяснил он, не извиняясь. - Ты безопасно водишь?
- Безусловно. Моим первым байком была машина.
- Хорошо, - сказал он и открыл пассажирскую дверь.
- Не хорошо. А общественные работы? Испытательный срок? Без водительских прав, пока не исполнится восемнадцать? Помните это?
- Об этом уже позаботились. - Сэм достала из кармана жакета конверт из оберточной бумаги и протянула ей.
Элеонор открыла конверт и нашла водительские права со своей фотографией, студенческий какого-то колледжа на Лонг-Айленде и страховку на BMW.
- Какого черта? - поинтересовалась Элеонор.
- На случай, если тебя остановят, - объяснила Сэм. - Но постарайся этого не допустить.
- Кто такая Клэр Хейвуд? - Элеонор посмотрела на водительские права и заметила имя и год рождения. - И почему Кингсли сделал меня на год моложе?
- Потому что он сделал тебя моей сестрой, - ответил Сорен с тонким намеком на отвращение.
- Что? - Она посмотрела на Сорена, затем снова на Сэм.
- Кинг говорил, что вы придете в бешенство, - обратилась Сэм к Сорену с широкой улыбкой на лице. - Он попросил напомнить вам, что Клэр единственная девушка-подросток, с который вы можете находиться в машине без любопытных взглядов.
- Возможно, он прав. Но это не значит, что мне это по душе, - ответил Сорен, почти улыбаясь, но не совсем. - Передай ему, что я понял шутку. И передай, что я не нахожу ее забавной.
- Передам слово в слово, Падре, - пообещала Сэм.
- Мне все равно, кто она такая, черт возьми. У меня есть фальшивые водительские права. Если вы оба не уйдете с дороги, я поеду одна.
- Уже ухожу. - Сэм по-арабски поклонилась перед ними. - Повеселитесь, детишки, на похоронах.
- Ключи в замке, - сказал он, и Сэм подошла к его Дукати.
Элеонор забросила свою сумку в багажник и села за руль.
- Значит, мы это сделаем? - спросила она, и Сорен сел на пассажирское место.
- Да.
- Мы едем в дом вашего отца в Нью-Гемпшире. Это серьезно. Это не шутка. И я веду.
- Все правильно. Ты нервничаешь?
Элеонор не ответила. Она смотрела, как Сэм завела Дукати и выехала на улицу. Женщина управляла байком, как профи. Как так вышло, что у Сорена были такие потрясающие друзья, и она ничего об этом не знала?
Она завела машину и закрыла глаза, когда заурчал двигатель.
- Элеонор? Тебе нужна минутка, чтобы побыть с машиной наедине?
- Я уже кончила. Поехали.
Она съехала с подъездной дороги, обсаженной деревьями. С новыми деревьями, которые он посадил ранней весной, теперь дом был практически спрятан от церкви. Люди могли входить и выходить незамеченными. Разве это не удобно?
- Я понятия не имею, куда мы едем, - сказала Элеонор и повернула на Оук-Стрит.
- Я знаю, куда мы едем.
- И еще я не знаю, о чем мы будем говорить следующие четыре часа.
- Можем поговорить, о чем захочешь.
- Можем поговорить о вашем отце?
- Не советовал бы.
- Мы можем поговорить о Кингсли и его делах?
- Это более объемный вопрос, и четырех часов будет недостаточно.
- Значит, это «Можем поговорить, о чем захочешь» было...
- Не точным утверждением.
- Я сдаюсь.
- Не сдавайся, Малышка.
- Ладно. Значит... хобби?
- Играю на фортепиано.
- Фобии?
- Все мои страхи рациональны.
- Вредная привычка?
- Кальвинизм.
Элеонор посмотрела на него.
- Что?
- Кальвинизм? Ваша вредна привычка - Кальвинизм?
- Да.
Элеонор вздохнула и повернула на шоссе.
- Это будет долгая поездка.
К счастью, Сорен спас ее. Точнее, его младшая сестра.
- Нам стоит поговорить о Клэр, раз ты выдаешь себя за нее.
- Думаю, Клэр ваша младшая сестра.
- Одна из двух. Фрейя живет в Дании. У нас одна мать.
- А Клэр?
- Клэр - дочка от второго брака моего отца. Она родилась, когда мне было пятнадцать, хотя я и не знал о ее существовании до тех пор, пока моя старшая сестра, Элизабет, не узнала и не рассказала мне. Я познакомился с ней, когда ей было три.
- Значит, Клэр на год младше меня?
- Да. Это тебя беспокоит?
- Нет. Это вас беспокоит?
- Признаюсь, стараюсь об этом не думать.
- Потому что, понимаете ли, словно Кингсли и Клэр вместе.
- Элеонор, ты хочешь, чтобы меня стошнило в машине?
Она открыто и легко рассмеялась. Так хорошо находиться с ним наедине, дразнить его, быть рядом.
- Простите. Обещаю, мы с Клэр подружимся.
- Хорошо. В последнее время я волнуюсь за нее.
- Что случилось?
- Я не знаю. - Сорен поправил сидение, чтобы ногам было больше места. Этой проблемы у нее никогда не было. - Клэр была замечательным собеседником. У меня почти тысяча писем от нее. Она писала мне с тех пор, как впервые взяла ручку в руки. Я получал, по крайней мере, по одному в неделю. Так было до тех пор, пока два месяца назад она не перестала мне писать. Несколько раз я говорил с ней по телефону и планировал поговорить на День Благодарения. Она была скрытной, так необычно. Надеюсь, она поговорит с тобой, раз не хочет говорить со мной.
- Я не собираюсь шпионить за вашей сестрой и потом вам докладывать. Это нарушение Девичьего Устава.
- Девичий устав? Это то, что ты изобрела, или он действительно где-то прописан?
- Он реален. И записывать правила нельзя, потому что это нарушение Девичьего Устава. Мальчики могут найти копию и узнают все секреты.
- А ты не нарушаешь устав, говоря о нем мне?
- Нарушаю, но Девичий Устав действительно очень глупый, я следую ему только тогда, когда сама хочу.
- Предполагаю, ты следуешь ему сейчас?
- Именно.
Всю дорогу до Нью-Гемпшира она разговаривала с Сореном. Они начали с музыки. Она призналась, что весь прошедший год пыталась изучить классическую музыку. Он признался, что одолжил у Сэм копию альбома Ten Pearl Jam, чтобы понять какую загадочную группу она обожала.
- Значит, Сэм тоже фанатка Pearl Jam? - спросила Элеонор.
- Да.
- Могу я задать теологический вопрос?
- Не представляю, с чего ты решила, что мне интересна теология, но задавай.
- Если бы я занималась петтингом с женщиной, это считалось бы сексом?
- Если слухи о Сэм хоть наполовину правдивы, уверяю тебя, она бы засчитала.
- У вас крутые друзья.
Четыре часа пролетели как одна минута. Она переживала, что поездка будет неловкой или странной, но вместо этого она открыла Сорена, несмотря на его напыщенность, претенциозность, высокомерность, чрезвычайно эрудированную снобизм, он был самым простым человеком, с которым ей доводилось разговаривать. По мере приближения к дому, Элеонор почти начала сожалеть, что поездка заканчивается. Она могла беседовать с ним вечность.
- Это он? - спросила она, останавливая машину у длинной подъездной дороги.
Солнце село два часа назад, но впереди перед домом горел фонарь. Сорен назвал его особняком в «федеральном» стиле, что бы то это ни значило. Он сказал, что его отец женился ради денег и получил дом от первой жены, в последствии перестроив его по своим предпочтениям. В нем было два этажа, два крыла, двенадцать спален, четырнадцать ванных комнат, и площадь в шесть тысяч квадратных футов. Сорен также добавил, что предпочел бы находиться в колонии для прокаженных, чем вернуться в дом его детства.
- Это он.
Она заметил, как сжались его челюсти, а глаза прищурились.
- Что-то не так?
- Ничего, Малышка. Только плохие воспоминания.
Она потянулась и накрыла его руку своей.
- Я здесь. Не знаю, поможет ли это.
Сорен поднял руку и поцеловал ее ладони.
- Помогает больше, чем ты только можешь себе представить.
Она повела машину по дороге и, следуя указаниям Сорена, поехала по извилистой дорожке к задней стороне дома, где они припарковались. Она заглушила двигатель, вышла из машины и несколькими секундами спустя достала свою сумку из багажника.
- Ох, и еще кое-что, Элеонор, перед тем как мы войдем в дом.
- Тело? В доме находится тело? - Она попыталась не морщиться. - Без обид, но трупы меня пугают.
- Обещаю, в доме нет тела.
- Тогда что?
- Ты здесь с Клэр, а не со мной.
Она знала, что была здесь с ним, ради него. Тем не менее, она кивнула.
Над крыльцом задней двери зажегся свет.
- Началось, - выдохнул Сорен. - Соберись.
- Что-то не так?
- Ураган Клэр вот-вот налетит.

Глава 20
Элеонор
Хлопнула дверь, затем последовал громкий звук и еще один более громкий звук - визг и смех, а затем к машине двинулась размытая масса из рук и ног.
В руки Сорена бросилась девушка и обвилась вокруг его тела.
- Я так рада, что ты здесь, - произнесла она, прижимая голову к его плечу.
- Никогда бы не догадался, - едва дыша, ответил Сорен. Девушка, должно быть, выбила весь дух из него, налетев с такой силой.
Он опустил ее и прислонился к машине.
- Я скучала по тебе, Отец, - призналась девушка, широко улыбаясь.
- Я тоже скучал по тебе, Soror7.
- Я не скучала ни по одному из вас, - сказала Элеонор, решив вмешаться, только чтобы избежать неловкого знакомства.
- Клэр, это Элеонор. - Он поманил ее пальцем, и Элеонор вышла из тени. По одному взгляду Элеонор поняла, что Клэр и Сорен были родственниками. У нее были его рот и нос, его светлая кожа и длинные темные ресницы. Но ей не достался его рост или светлые волосы. Хотя она была очень красивой, ее красота не была такой ошеломляющей как у Сорена. - Элеонор - мой друг из церкви. Я не хотел, чтобы ты была одна в этом доме.
Клэр посмотрела на Сорена.
- Конечно, - ответила Клэр, посмотрев на Элеонор, а затем на брата. - Она здесь ради меня. Поняла. - Клэр театрально подмигнула ему. Элеонор уже нравилась эта девушка.
- Привет. Зови меня Элли. Только он зовет меня Элеонор, потому что у него в жопе шило.
- Ты тоже это заметила? - поинтересовалась Клэр.
Элеонор повернулась к Сорену.
- О, да, мы с ней подружимся.
- Если бы у меня был белый флаг, - сказал Сорен, - я бы взмахнул им, признавая поражение, а потом повесился бы на нем.
Все трое вошли в дом. С таким благоприятным началом Элеонор ожидала приятного вечера с посиделками. Но как только они вошли, Сорен утратил улыбку и чувство юмора.
- Элизабет здесь? - спросил он Клэр. Сорен держал сестру за руку и, казалось, не мог ее отпустить.
- Она сказала, что скоро вернется.
- Кто-нибудь уже выделил тебе комнату?
- Я наверху в красной комнате. Выбрала ту, что с большой кроватью.
- Хорошо. Хочу, чтобы ты пошла в свою комнату. Ты и Элеонор.
- Сейчас только десять тридцать, - запротестовала Клэр. Если бы она не возразила, это сделала бы Элеонор.
- Мне все равно. Мне нужно поговорить с Элизабет, и я не смогу приглядывать за вами обеими. Уже поздно, завтра у нас всех будет большой день, я не позволю кому-то из вас бродить по дому ночью. Если вы выходите из комнаты, то делаете это вдвоем. И вы запираете дверь и не впускаете никого в комнату кроме меня. Поняли?
- Ладно. Ладно. Если ты так настаиваешь. Он такой командир. - Последнее предложение Клэр сказала себе, и Элеонор начала соглашаться, но Сорен одарил ее «не смей» взглядом. Клэр стояла на ступеньке, поэтому не видела лица Сорена. - Спокойной ночи, Отец. Завтра ты будешь со мной играть.
- Ты упражнялась?
- Да, и я офигенна.
- Тогда поиграем. А сегодня спать.
Клэр поцеловала Сорена в щеку и схватила Элеонор за руку.
- Пойдем, - сказала Клэр, таща Элеонор вверх по ступенькам. - Мы поговорим о нем за его спиной, и тогда он будет сожалеть о том, что познакомил нас.
- Я уже жалею, - сказал Сорен им вослед.
Элеонор последовала за Клэр в красную комнату и поняла, что у девушки чертовски хороший вкус. Огромная кровать с четырьмя столбиками, большая кушетка, на стенах портреты - комната была словно из английского поместья, а не американского особняка.
- Мило. - Одобряюще кивнула Элеонор.
- Она хорошая. Старомодная. Ты влюблена в моего брата?
Элеонор уронила сумку на пол.
- Можешь сказать правильный ответ на вопрос, пока я не ответила на него?
Клэр улыбнулась во все тридцать два зуба. Эта широкая улыбка приблизила ее к красоте ее старшего брата.
- Если бы я не была его сестрой, то влюбилась бы в него. Я и так влюблена в него, но не в таком смысле.
- Он волнуется за тебя. - Элеонор надеялась, что осторожная смена темы сработает. - Он хочет знать, почему ты перестала ему писать.
Клэр застонала и упала на кровать. Она зарылась лицом в подушку и рассмеялась.
Это поведение казалось совершенно неуместным для девушки, чей отец умер на этой неделе. Элеонор решила плыть по течению.
Клэр перевернулась на спину и улыбнулась в потолок. Элеонор порылась в своей сумке и выудила шорты и футболку с Pearl Jam, которую упаковала как пижаму.
- Очень странно иметь брата священника.
- То есть, священника-брата?
- Именно. - Кивнула Клэр.
- У меня нет ни братьев, ни сестер, поэтому само наличие брата было бы странным. Но священник, мда, это странно.
- Это более чем странно. К тому же, ему тридцать, а мне шестнадцать, так что это он должен все делать, жениться, встречаться и прочее, а я должна быть девственницей, верно? Но только он не встречался ни с кем с подросткового возраста, а я...
- У тебя есть парень. - Элеонор сняла рубашку и расстегнула лифчик.
- Да.
- А вы двое...
- Ага. - Поморщилась Клэр.
Элеонор уставилась на нее.
- Вот везучая сучка.
Клэр рассмеялась и стянула покрывала с кровати. Следующие два часа они провели, обсуждая парня Клэр, Айка, и их сексуальную жизнь, которая состояла не более чем из дюжины встреч в его спальне или подвале после школы, пока его родители были на работе. Клэр решила, что секс был самой потрясающей вещью, и Айк согласился с ней. Они бы занимались им чаще, но он был из консервативной еврейской семьи, которая не одобряла его свиданий с иноверцем и была бы в ярости, узнай, что они уже занимались сексом.
- Я бы продала свою душу за трах, - выдохнула Элеонор.
- Ты восхитительная, Элли. Ты можешь трахаться с кем захочешь. Ты до сих пор девственница?
- Задай этот вопрос своему брату.
- Ох, просто сделай то, что я сделала с Айком.
- И что же?
Клэр дьявольски улыбнулась.
- Набросилась на него.
К полуночи Элеонор вытащила из Клэр обещание, что та расскажет Сорену о парне и что она была слишком занята, чтобы писать письма. Миссия была выполнена, Элеонор заснула, не подумав о том, что она на самом деле спала в постели в доме, где вырос Сорен, и что с ней в постели была его младшая сестра. Она была влюблена в католического священника, который вел себя так, словно владел ею. Странно, но ей это казалось нормальным.
Элеонор проснулась следующим утром и позавтракала с Клэр, не переодевая пижаму. Она не могла поверить, что Сорен так ненавидел это место. Она никогда не была в таких старых больших особняках. Этот тип деревенской жизни прекрасно ей подходил.
После завтрака она осталась в комнате, пока Клэр спустилась вниз к Сорену. Она будет на ногах весь день, похороны и поминки займут все завтрашнее утро. Она упаковала книги и домашнюю работу, чтобы занять себя, пока семья будет разбираться.
- Никого не впускайте, - приказал Сорен, - кроме...
- Кроме вас и Клэр. Знаю, знаю. Меня изнасилуют ночью, если я оставлю дверь незапертой?
Сорен одарил ее самым пронзительным взглядом, пока Клэр располагалась под его рукой и прижимала голову к его груди.
- Ты будешь не первым человеком, с которым это произойдет в этом доме.
Элеонор заперла дверь.
Около двух часов дня Клэр вернулась в спальню с тарелкой еды для нее. В шесть вечера она принесла еще одну тарелку.
- Ты пытаешься меня раскормить или ищешь предлог выйти отсюда? - спросила Элеонор поглощая еду.
- По большей части, второе. Ненавижу такое. Предполагалось, что я буду грустной и поглощена горем. Но я плохая актриса.
- Без обид, но почему ты не грустишь? Умер твой отец. - Элеонор надеялась, что говорила без осуждения. Она бы точно не грустила, если бы умер ее собственный отец.
Клэр плюхнулась на диван рядом с Элеонор.
- Я едва его знала. Чему очень рада.
- Он был настолько плохим?
Клэр вздохнула и стащила клубнику с тарелки Элеонор. Элеонор притворилась, что пытается проткнуть ее руку вилкой.
- Хочешь знать, насколько он был плох? - спросила Клэр.
- Вероятно, нет, но все равно расскажи.
- Frater8 рассказал мне не так много, узнала я все это от мамы.
- Погоди, остановись тут. Объясни мне, что такое Frater.
- Это на латыни Брат. Soror - сестра. Мы так называем друг друга - Фратер и Сорор. Он говорит, что ненавидит имя Маркус.
- Это было именем его отца?
- Именно. Поэтому он ненавидит это имя, и поэтому я не скорблю из-за смерти отца.
Клэр сделала глубокий вдох, сбросила черные балетки и прижалась к спинке дивана.
- Мой отец... был очень плохим человеком. Мама говорит, он причинял боль Элизабет, когда та была еще маленькой.
- Он бил ее?
- Хуже.
Сердце Элеонор перестало биться на несколько секунд.
- Вот черт.
- Мама Элизабет и мой отец развелись из-за этого. Они поженились в шестидесятых и развелись в семидесятых. Все держат подобное в секрете. Затем он встретил мою маму и женился на ней. У них появилась я. Элизабет узнала от ее мамы о повторной женитьбе и обо мне. Она не знала, что делать, и написала письмо Фратеру.
- Что он сделал? - Элеонор пыталась быть осторожной и не называть Сорена Сореном. Очевидно, она не знала его настоящего имени. Интересно, Сорен считал, что она больше достойна знать его настоящее имя, чем его младшая сестра.
- Мне мама так рассказала. Она говорила, что это произошло в ноябре. Мне было три. Папа отправился в одну из деловых поездок. Мама рассказывала, как услышала звонок в дверь после обеда и подошла к двери. И на пороге стоял, цитирую ее слова: «белокурый ангел».
- Белокурый ангел?
- Она так сказала. Он представился ей сыном ее мужа, что было большим потрясением, поскольку она не знала, что у отца был еще и сын. Он сказал, что она не обязана впускать его в дом. Он займет только пять минут ее времени.
- Что произошло дальше?
- Десять минут спустя мама собирала вещи, позвонила родителям и уехала из дома - из этого дома. Мой «белокурый ангел» брат сказал, что мама вышла замуж за монстра-педофила, и если она любит свою дочку, она ни за что не позволит ей провести ни секунды в компании отца. Мама сказала, что с ним был друг.
- Друг? Кто?
- Какой-то француз, приблизительно его возраста. Они оба помогли ей отнести вещи в машину мамы. Она говорила, что предлагала ему подержать свою сестру. То есть меня. Он сказал, что ничего не знает о детях и боится, что навредит мне. Очевидно, его друг держал меня, пока она загружала машину. Тот сказал, что любит детей. Теперь я заставляю Фратера обнимать меня постоянно, чтобы наверстать тот день, когда он не смог это сделать.
- Это безумие. - Значит, будучи подростком, Кингсли поехал с Сореном в дом его отца. Она не могла представить Кингсли с ребенком на руках. - Значит, твой брат уехал из школы, чтобы предупредить твою маму о том, за кого она вышла замуж?
- Да. И знаешь, что, Элли?
- Что?
- Из-за него, появившегося на пороге в тот день, я потеряла девственность в шестнадцать с парнем. А не в восемь с отцом, как Элизабет. Вот почему я люблю своего брата. Хотя и не в этом смысле. - Клэр улыбнулась, и легкий румянец окрасил ее щеки.
- Да, не в этом смысле. Поняла. - Элеонор смотрела на пустой камин. - Знаешь, это меня не удивляет? То есть, это все ужасно, и от одной мысли о твоем отце и что он делал с твоей сестрой меня тошнит. У меня в школе есть подруга - Джордан. Ее мама запрещает нам видеться, потому что я однажды увязла в кое-каких проблемах. Но точно могу сказать, что за прошедший год с ней стало что-то не так. Я заставила ее рассказать мне. Её домогался учитель.
- Больной ублюдок.
- Знаю, - ответила Элеонор. - Я рассказала об этом твоему брату. Он направил всю кару небесную на учителя. Этот парень собрал пожитки и уехал из города. У твоего брата очень сильные защитные инстинкты по отношению к девушкам.
- Причина в Элизабет, - объяснила Клэр. - Он такой оберегающий, что мне даже не хочется ему говорить об этом.
- Меня он тоже оберегает, - сказала Элеонор. - Но со мной он защищает меня от себя, а я хочу, чтобы он перестал это делать.
- Ты влюблена в него. - Клэр изучала ее стальными глазами как у Сорена. Должно быть, они унаследовали этот стальной взгляд от отца.
- Ага, - призналась она, не смотря Клэр в глаза.
- Он знает?
- Знает. Это пугает тебя?
- Безусловно, я не хочу, чтобы у него возникли проблемы. И не хочу, чтобы он был священником. Когда он был в семинарии, я вырезала из журналов фотографии сексуальных женщин и отправляла их вместе с моими письмами ему. Я подписывала фотографии «видишь, что ты упускаешь?»
- И ты говоришь, я злая?
- Знаю. Он считал это уморительным. Говорил, мои письма были самыми популярными в семинарии. Сначала это была шутка. Но несколько лет спустя, когда все произошло в Сальвадоре, я позвонила ему, умоляя бросить семинарию и вернуться домой.
- А что в Сальвадоре?
- Там была война, - начала Клэр, на ее лице было нечитаемое выражение. - Там была иезуитская школа. Они не были частью войны. Но это не помешало военным убить их.
- Убить кого?
Клэр посмотрел Элеонор прямо в глаза.
- Иезуитских священников. Шестерых. - Клэр смахнула слезу со щеки. - Элли, они убили всех. Священников, экономок, дочерей экономок... Мама купила «Ньюсвик», где была эта история. У меня до сих пор есть статья - «Кровавая бойня в Сальвадоре» Ноябрь 16, 1989.
Элеонор не могла говорить, не могла думать. Все, что она могла, это представлять Сорена на коленях и позади него мужчину с ружьем в руках, приставленному к его затылку.
- Иезуитов называют «Божьей армией», «Божьими пехотинцами», «Божьими солдатами». И иезуиты относятся к этому серьезно. Они работают в самых опасных частях света и иногда там погибают. Я умоляла Фратера уйти. Он ответил, что Бог хочет, чтобы он был священником. И на этом точка.
- Теперь он в Коннектикуте. Здесь он должен быть в безопасности.
- Да, если они позволят ему остаться здесь. Они могут отправить его куда им угодно и когда им угодно. Я не могу заставить его бросить. Может, ты сможешь.
Элеонор не хватило смелости рассказать Клэр, что она не только не могла заставить Сорена оставить священство, но и пообещала Богу, что никогда не попросит его об этом.
К восьми часам вечера гости уехали, и большинство других родственников разошлись по спальням. Элеонор, наконец, почувствовала себя в безопасности, чтобы покинуть комнату. Клэр и Сорен обосновались в музыкальной комнате, и Элеонор ела мороженое, пока Фратер и Сорор работали над сонатой на рояле.
- Здесь До. - Сорен учил Клэр и сыграл несколько нот за нее.
- Мне не нравится До. Все в До.
- Не имеет значения, нравится это тебе или нет, эта часть в гамме До.
- А мы можем в Ля?
- А тебя зовут Людвиг? И фамилия Бетховен?
- Меня зовут Клэр, и фамилия Дивно-играющая-на-рояле.
- Тогда До.
Элеонор наблюдала, как Сорен и Клэр шутливо ссорились, сидя на скамейке у рояля. Каким нормальным это все казалось. Каким уютным. Она хотела, чтобы у нее тоже был брат, с которым можно было бы шутить, проводить время, раздражать и дразнить. Ее родители развелись, когда она была маленьким ребенком. Никаких родственников. Мама получила полную опеку и две работы. Было бы приятно не расти в одиночестве. Хорошо, что у нее были книги, которые могли составить ей компанию. Неудивительно, что Клэр влюблена в Сорена. В этом не было ничего странного или мерзкого, только поклонение герою и наслаждение от общения с мужчиной в своей жизни, которому она могла полностью довериться. И Элеонор полностью доверяла Сорену. Она так обязана ему за все, что он сделал для неё. И он ничего не просил от нее. Ничего, кроме вечного послушания. В свете того, что он сделал для нее и как мало за это попросил, возврат долга, вечного послушания, казался ей грабежом.
Они сидели до одиннадцати, пока Сорен не приказал им обеим идти спать. Клэр выскользнула, чтобы позвонить парню с телефона на кухне. Элеонор отправилась в спальню и переоделась в пижаму.
Клэр вернулась, заползла в постель и заснула посреди рассказа о том, как сильно скучает по Айку.
Элеонор перевернулась на бок, думая о том, что Клэр ей сегодня рассказала. Отец Сорена был чудовищем, насиловал собственную дочку. Она знала, что между Элизабет и Сореном был год разницы. Знал ли он о происходящем, будучи ребенком? Он пытался защитить Элизабет, как защитил Клэр? Или с ним это тоже происходило? Боже, одна мысль о том, что кто-то причинял маленькому Сорену вред, вызывала мысли о возмездии и ярости, которые даже ее пугали. Хорошо, что его отец умер. Если бы он криво посмотрел на Сорена, Элеонор собственными руками убила бы этого мужчину.
Не в состоянии заснуть, Элеонор выбралась из постели и вышла в коридор. Она не знала, что делать или куда идти. Она знала, что хотела поговорить с Сореном, только чтобы убедиться, что он в порядке.
Пройдя несколько дверей, она услышала голоса, но ни один не принадлежал Сорену. Она бы узнала его голос в темноте с завязанными глазами среди тысячи голосов, зовущих ее по имени. Все, кто остались на ночевку в доме, заняли западное крыло, как его назвала Клэр. Сорен как-то сказал ей, что превыше всего ценит уединение, и, возможно, он нашел комнату в восточном крыле дома. Следуя за ногами и интуицией, Элеонор прошла в старую часть дома, которая располагалась за двойными дверями на втором этаже. Как только она вошла в коридор, по ее босым ногам прошелся сквозняк. Воздух пах покрытыми пылью воспоминаниями. Она заглянула в несколько комнат и увидела мебель, покрытыми пожелтевшими от времени белыми простынями.
В конце длинного коридора Элеонор обнаружила комнату с приоткрытой дверью. Она заглянула внутрь и увидела Сорена, сидящего в кресле с закрытыми глазами. Кресло стояло в футе от окна, и лунный свет окружал его словно ореол. Несколько долгих минут она просто смотрела на него, на его руки, лежавшие на подлокотниках, на его лицо, такое умиротворенное в покое, на его ресницы - необычайно длинные и темные для таких светлых волос, которые покоились на его щеках. Смотря на Сорена, можно было с легкостью поверить, что Бог его создал по своему подобию. Если Бог выглядел как Сорен, на земле не осталось бы атеистов.
- Элеонор, я приказал не покидать комнату в одиночку.
Она поморщилась.
- Простите. Я вернусь.
- Нет, можешь входить. Закрой за собой дверь.
Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и заперла ее.
Сорен начал говорить, пока она на дрожащих ногах шла от двери к его креслу. Она не нашла куда сесть кроме пола, поэтому села у его ног и ощутила себя словно дома. Он положил руку на заднюю часть ее шеи и запустил пальцы в волосы. Они выписывали круги на основании ее шеи. Долгое время ее голова просто лежала на его колене. Она могла жить у его ног. Она могла умереть у его ног. Если бы ей хватило смелости, она бы ему об этом сказала.
Элеонор посмотрела на него. Он поднял руку и поманил ее пальцем. Она поднялась с пола и села к нему на колени, в его объятия. Его губы нашли ее, и в темноте, при лунном свете, они впервые поцеловались.
Поцелуй, словно воздух, окружал ее, уносил словно вода, поддерживал словно земля и обжигал словно пламя. Она читала о такой страсти, о голоде, о желании и испытывала их сама. Но никогда не ощущала их вкус на своем языке.
Рука Сорена скользнула под ее футболку и ласкала поясницу, пока его рот пировал ею. Она расслабилась, отдала себя ему и поцелую. Он был в брюках и белой рубашке с расстегнутым воротом, и Элеонор наконец смогла прикоснуться к его шее, которая будто навечно была скрыта колораткой. Она прижала пальцы к его горлу, почувствовала, как его пульс стучит под рукой, сильный, но ровный.
Он отстранился, и они посмотрели друг на друга.
- Теперь можете говорить, - сказала она, низким и почтительным голосом.
- Я люблю тебя, Малышка.
Она расслабилась в его руках и закрыла глаза. Он прижал ее ближе и крепко обнял. В этот момент она могла умереть и ни о чем не сожалеть.
- И что теперь? - спросила она.
- Есть вещи, которые ты должна знать.
- Вы мне расскажете?
Сорен положил ладонь на ее колено и провел вверх по ноге, остановившись у развилки ее бедер.
- Элеонор, ты должна понимать, что то, что я должен тебе рассказать, изменит все. Это не мелодраматическое преувеличение. Это изменит твой взгляд на меня, возможно, даже то, как ты видишь мир. Как только ты узнаешь правду, ее невозможно будет забыть, невозможно будет расслышать. Пожалуйста, не принимай поспешного решения.
Элеонор подняла руку и прикоснулась к губам Сорена. Поцелуй разрушил те остатки стены, которая оставалась между ними. От его губ она переместила руку на щеку, покрытую легкой щетиной, к его лбу, где провела большим пальцем по кончикам ресниц. Она опустила руку и произнесла два слова - не вопрос, а приказ:
- Расскажите мне.

Глава 21
Элеонор
Элеонор ждала, но Сорен молчал. Не впервые. Он смотрел в окно на лунный свет, будто пытался найти покой в белом свете.
- Ты задавала мне вопросы, - наконец сказал он. - Я отвечу на них сейчас.
- Как чертовски вовремя.
- Элеонор.
- Простите.
- Мы начнем с конца твоего списка. Они проще, - ответил он.
- Вы их все помните?
Он кивнул.
- Все.
Она не могла поверить, что он запомнил все ее вопросы. Даже она их не помнила. Он снова подтвердил свое заявление, подняв руку и пальцем написав в воздухе цифру двенадцать.
- Номер двенадцать. Влюблен ли я в тебя? Я уже ответил на этот вопрос. Если ты хочешь снова это услышать, тогда да, я влюблен в тебя, Малышка, и был влюблен со дня нашего знакомства.
- Со дня нашего знакомства?
- Будет правильнее сказать, что я был влюблен в тебя еще до момента нашей встречи. Но это уже другая история для другой ночи.
Элеонор сделала несколько глубоких вдохов.
- Я думала... - Она остановилась и пожала плечами. - Я влюбилась в вас с первой секунды нашей встречи. Приятно знать, что я не одна такая.
- Нет. Ты определенно не одна. Теперь вопрос номер одиннадцать - кто я? К тому времени, как я закончу отвечать на эти вопросы, ты поймешь.
Он вывел в воздухе десятку.
- Когда вы исполните свою часть сделки? - произнес он, повторяя ее вопрос. - Сделку, по которой я даю тебе все, включая секс, но не ограничиваясь им, как я полагаю.
- Особенно секс, но я приму все, что у вас есть.
- Не сегодня, - ответил он. - Понимаю, для тебя это кажется суровым, но я предпочитаю ждать как можно дольше. Тебе еще столько нужно узнать, столько решений нужно принять. Я пытаюсь скрасить ожидание. Но ты даже еще не закончила школу. Ты должна сосредоточиться на обучении, поступить в колледж. Как только ты ступишь на этот путь, мы поговорим об этом снова.
Элеонор тяжело выдохнула. Разочарование соперничало с радостью от долгожданных ответов.
- Справедливо. Не могу сказать, что хочу ждать. Я хотела быть с вами с самого начала. Но я и не удивлена. Знаю, это не просто, вы священник, а я...
- Постоянное искушение.
- Приму это как комплемент.
- Это он и есть. Кроме того, есть еще одна причина для ожидания. Мы вернемся к ней на четвертом вопросе и втором. А сейчас девятый номер, где ты признаешься, что ты девственница и спрашиваешь меня, цитирую, «не против ли этого»?
- Не против? Я имею в виду, я до сих пор девственница.
- Да, Малышка. Твоя девственность не препятствие, и, если бы ты вела сексуальную жизнь до нашего знакомства, это тоже не было бы проблемой. Сейчас, так или иначе, я испытываю собственнические чувства по отношению к тебе.
- Я не хочу быть ни с кем другим, кроме вас.
- Ты уверена?
- Полностью, - подтвердила она. - Может быть, с Сэм. Она действительно...
- Элеонор.
- Простите. Продолжайте.
- Твой восьмой вопрос - девственник ли я?
- Вы говорили, что были с кем-то, когда были подростком, поэтому я предполагаю, что нет, - сказала она, не зная, что думать об этом «нет». Она хотела, чтобы у одного из них был опыт, но опять же, быть первой означало быть особенной.
- Твоя догадка верна. Многие священники не девственники. Но не большинство. В конце концов, мы не рождены священниками.
- Сколько вам было, когда случился первый раз? Или мне не разрешено задавать дополнительные вопросы?
- Обещаю, мы дойдем до этого. А теперь к вопросу номер семь. Почему я хочу, чтобы ты всегда мне подчинялась? - Он остановился, словно подбирал слова. - Позволь ответить просто. В твоей истории об Эсфирь, царь привязал Эсфирь к кровати. Думаешь, тебе бы это понравилось?
Она надеялась, что приглушенный свет скроет ее румянец.
- Думаю, да. Быть привязанной к кровати во время секса кажется очень сексуальным. Это странно?
- Отнюдь. Многие люди, мужчины и женщины, получают удовольствие, отдавая контроль во время сексуальных утех, и отдают свои тела, а иногда и жизни, в руки партнеров. Это называется сексуальное подчинение. Другие, как я, получают удовольствие от противоположного. Брать полный контроль над кем-то и доминировать над ним.
Элеонор поежилась от слов Сорена. Она не ожидала такого личного откровения в своих сексуальных желаниях - он хотел взять контроль над ней? Доминировать?
- Логично, - ответила она, пытаясь говорить нейтрально.
- Я наслаждаюсь твоим подчинением так же, как и ты уверена в том, что тебе понравится быть привязанной к кровати во время секса.
- Это вас возбуждает?
Сорен посмотрел ей в глаза, и в них она увидела, как мир зажегся и сгорел дотла.
- Больше, чем ты можешь себе только представить.
Элеонор прижала ладонь к его груди и ощутила под пальцами, как колотится его сердце.
- И, - начал он после судорожного вдоха, - это отвечает на вопрос номер пять - у чьих ног ты должна сидеть? Я не знаю, у чьих ног ты должна сидеть. Но знаю, у чьих ног я хочу, чтобы ты сидела.
Он не намекал. Она знала это наверняка. Она знала, что он просто ответил на ее вопрос. По собственному желанию она отстранилась от него, опустилась на пол и села у его ног. Ее голова покоилась на его колене, а его рука на ее волосах, и она ощутила то, что, должно быть, ощутил Сорен, когда впервые надел колоратку священника. Она обрела себя у его ног. Тут её место. Вот кем она была. Она больше не будет искать себя в другом месте, кроме у его ног.
- Я хотела бы, чтобы вы ушли и были со мной, - прошептала она в ладонь, скользящую по ее губам. - Тогда бы вам не пришлось переживать о самоконтроле.
- Элеонор, первая ночь, когда мы займемся любовью, станет величайшим испытанием для моего самоконтроля.
Она хотела ответить, возразить, но он сказал, займемся любовью, и красота этих слов лишила ее дара речи.
- А теперь вопрос номер шесть. Почему все думают, что меня зовут Маркус Стернс, а в моей Библии написано Сорен Магнуссен? Это сложный вопрос, и на его ответ уйдет много времени. Устраивайся поудобнее, - сказал он и выдавил улыбку.
- Я сижу в спальне у ваших ног. Мне удобней, чем было когда-либо в своей жизни. Я никогда не захочу уходить отсюда.
- Я никогда не попрошу тебя уйти. Но ты можешь изменить свое решение после того, как я отвечу на оставшиеся вопросы.
- Никогда. Доверьте мне правду. Пожалуйста.
- Как пожелаешь. Ответ на этот вопрос начинается задолго до моего рождения. Моим отцом был Лорд Маркус Стернс, шестой барон Стернс.
- Кем?
- Бароном, мелким. Мой отец был представителем обедневшей английской аристократии. Его отец растратил семейное состояние, оставил отца ни с чем кроме фамилии и титула.
- Ваш отец был бароном?
- Безумие, верно? Где-то в северной Англии стоит разваливающееся поместье под название Эденфелл, и я могу заявить на него права, если захочу. Но я не хочу.
- Ваш отец мертв. Значит вы...
- Опустите тиару, миледи. Я священник. И на этом все.
- Но вы можете быть бароном, если захотите?
- Мой отец признал меня своим ребенком. Полагаю, могу, хотя мне это не интересно.
- Так странно. Ваш отец был бароном и все это оставил?
- Ему пришлось. Понимаешь, мой отец делал то, что делали поколения дворян, когда сталкивались с нищетой. Он пошел в армию и стал офицером. Он быстро рос в званиях. Образованный, хитрый, бескомпромиссный... В Северной Ирландии отца называли Красным Бароном за кровь, что он оставлял на своем пути. Когда он ушел из армии, то бежал из Англии. У него было столько врагов в ИРА9, что он начал опасаться за свою жизнь. Он приехал в Америку, снискал положение в Новом Английском обществе и женился на богатой молодой девушке, унаследовав ее состояние.
- Я думала, ваша мать была датчанкой.
- Да. Жена моего отца не была моей матерью. Моя мать, Жизела, была восемнадцатилетней датской пианисткой, которая приехала в Нью-Гемпшир, чтобы поступить в консерваторию. Но ее стипендия покрывала только обучение. Ей нужно было где-то жить. Ее наняли в качестве няни для моей сестры. Жена отца едва не умерла во время родов Элизабет, и только экстренная гистерэктомия спасла ей жизнь. Она стала бесплодной. А отец хотел сына. У него была дочь и никакого шанса на продолжение рода. Он был жестоким человеком до того инцидента. А после, стал монстром.
- Что он сделал?
- Он изнасиловал мою мать.
Элеонор ахнула. Она подняла голову и посмотрела на Сорена, но его лицо было пустым, а глаза лишены всяких эмоций.
- У нее появились вы.
- Да. Не знаю, было ли это намеренно, изнасилование мамы, чтобы она родила ему сына, которого не смогла родить жена. Намеренно или нет, это произошло. У нее появился я, и она назвала меня Сореном, семейным именем. Отец назвал меня Маркусом, в честь себя.
- Вы поэтому ненавидите имя Маркус?
- По многим причинам. Мама хотела сбежать и сбежала бы, но она любила Элизабет как собственного ребенка и не могла оставить ее с отцом, не могла оставить ее незащищенной. Поэтому она осталась в этом доме. Отец притворялся, что ее не существует. Это был единственный способ сохранить мир с женой, ревнующей к красивой датской девушке, которая заботилась о ее ребенке. Думаю, отец ждал чего-то, ждал увидеть во мне что-то. И увидел.
- Что?
- Я заговорил на шесть месяцев раньше, чем сестра. В два я начал играть на фортепиано. Я быстро усваивал новое. Отец решил, что я показал достаточно признаков высокого интеллекта и заслужил быть законно признанным сыном. Я достаточно угодил ему, что он дал необходимые взятки и изменил документы о рождении. Его жена стала моей «матерью», а он - моим отцом.
- А я думала, что у моих родителей был трудный брак. Что случилось с вашей мамой?
- Когда мне было пять, меня отослали в закрытую школу в Англии, а маму без промедления уволили, и она вернулась в Данию. Мы долго не видели друг друга.
- Как долго?
- Тринадцать лет.
Глаза Элеонор наполнились слезами из-за грусти в голосе Сорена.
- Тринадцать лет...
- В школе мне было сложно. Я знал, что во мне что-то изменилось. Мой отец видел это. Я видел это.
- Видел что?
- Каков отец, такой и сын, Элеонор. Я был... я садист. Я получаю высочайшее наслаждение в причинении самой страшной боли.
Он молчал достаточно долго, чтобы его слова достигли Элеонор. Она ощутила, как они проникли в ее тело, в ее кровь, словно какое-то магическое заклинание, предназначенное превратить ее из девушки в другое существо. Она позволила им ее изменить.
- Продолжайте.
- Мальчики в школе боялись меня. Даже обычная игра в футбол могла превратиться в кровавую, если я терял контроль. Я ушел глубоко в себя. Я научился дистанцироваться. Я хотел сделать им больно, но не хотел навредить. Я был волком на поводке, и этот поводок был в моих руках. Однажды ночью, когда мне было десять, волк сорвался с поводка.
Элеонор задрожала от его слов.
- Что произошло?
Сорен слегка улыбнулся.
- Ты читала «Повелителя Мух»?
- Да, в школе.
- Эта книга - четкое описание того, какими были мальчики в моей школе. Просто перенеси их с острова и засели в школу.
- Вы были Джеком? - поинтересовалась она, вспоминая самого жестокого мальчика.
- Нет. И не Ральфом. Я почти был Саймоном.
- Саймон один из тех, кого убили, верно? Вы не мертвы.
- Потому что я сражался. В десять я пошел в другую школу. Большинство учеников-лидеров в школе, старосты, были хищниками - сексуальными хищниками. Круг насилия начался несколькими годами ранее и навсегда увековечил себя. Когда мальчики были первогодками, их использовали старшеклассники. Когда наступал их черед быть на верхушке иерархии, они вымещали свою месть на младших. В школе ты или хищник, или жертва. Самый скандально известный староста пришел за мной. Он не дожил, чтобы успеть пожалеть об этом решении.
- Дожил? То есть...
- Среди ночи он подошел к моей кровати в комнате общежития, которую я делил с еще тремя мальчиками. Он стянул простыни и закрыл мне рот рукой. Десять минут спустя его кровь окрасила пол.
Элеонор онемела. Она даже не могла просить его остановиться или продолжить.
- Он скончался шестью неделями позже. Он так и не вышел из комы, в которую я его отправил.
- Вы убили его.
- Да.
- У вас были из-за этого проблемы?
- По закону и школьному уставу это было расценено как самозащита. Все знали, что он был самым худшим обидчиком школы. А еще ему было пятнадцать, а мне - десять. В нем было сто шестьдесят футов, а во мне - сто десять.
- Вы избили до смерти парня на пять лет старше вас и на пятьдесят футов тяжелее?
- Он шесть недель умирал от инфекции. Но да, я стал причиной смерти. Я не сожалею, но мне стыдно.
- Стыдно? Почему?
- Потому что я испытал свой первый оргазм, пока избивал его до смерти.
Элеонор перестала дышать. Сорен отвел от нее взгляд, как будто не мог смотреть ей в глаза.
- Что произошло потом? - выдавила она вопрос.
- Некоторые ученики меня боялись. Некоторые его жертвы хотели меня канонизировать. Но меня отправили в Америку. Мое наказание этого мальчика было таким жестоким, и я был таким безжалостным, что ни одна школа не захотела меня принять.
- Вы вернулись сюда?
- В Англии на Рождественских каникулах мне исполнилось одиннадцать, и я вернулся домой в январе. Отец сказал, что найдет школу в Америке, которая меня примет. А до тех пор доктора сказали, что для меня будет лучше всего держаться подальше от детей.
- Каково это было, наконец, вернуться домой?
- Трудно. Меня тут не было пять лет. С тех пор, как меня отправили в Англию, я видел отца четыре или пять раз. Элизабет не видел вовсе.
- Клэр сказала, что ваш отец насиловал Элизабет.
- Плохо обращался - это преуменьшение. Когда ей было восемь, он первый раз ее изнасиловал. Не прошло и недели, как он вломился в ее комнату ночью. Отец угрожал убить ее мать, если она кому-нибудь расскажет. Поэтому она вообще перестала говорить.
- Почему ее мама не знала, что происходит?
Сорен отвернулся и посмотрел в темный угол комнаты. Казалось, он вспомнил что-то, что-то плохое.
- Сила самообмана - самая мощная во вселенной. Жена отца поклонялась респектабельности и статусу. Мой отец был респектабельным, даже внушающим страх бизнесменом с впечатляющей родословной. Развод не был вариантом, поэтому она убедила себя, что брак был идеальным. Но даже она не смогла отрицать наличие трещин на фасаде.
- Что произошло? Или мне не стоит знать? - Впервые она поняла, насколько Сорен был прав. Почти два года она умоляла узнать всю правду о нем, а он отказывал. Теперь она понимала, почему мужчина хранил эти секреты.
- Ты не захочешь знать. Но ты должна их знать. Понимаешь, я не видел Элизабет пять лет. Друг для друга мы были чужими. Я пытался с ней подружиться, и спустя несколько месяцев после возвращения в этот дом она начала понемногу говорить со мной.
Он остановился и закрыл глаза. Элеонор боялась того, что он скажет дальше, но понимала, что должна это услышать.
- Отец должен был уехать из страны в длительную командировку. Его жена решила поехать с ним - второй медовый месяц. Она потребовала оставить детей дома. Думаю, она почувствовала его нездоровый интерес к их дочке. Какова бы ни была причина, это спровоцировало ход событий, которые привели меня в это место. Что возвращается нас к восьмому вопросу. Нет, я не девственник.
- Когда был ваш первый раз?
- Я расскажу тебе и надеюсь, что ты сможешь переварить ответ. В какой-то момент Элизабет услышала, что отец рассказал ее матери о том, что произошло со мной в школе, о мальчике, который трогал меня во сне, и как я убил его. Элизабет хотела умереть. Ее нельзя винить. Я определенно не винил ее за то, что она сделала. Наши родители оставили нас одних в доме с несколькими слугами, и в первую ночь, когда они все ушли, Элизабет пришла в мою комнату. Я спал, крепко спал. Я не слышал, как открылась дверь. Я не слышал, как она закрыла ее. Я не чувствовал, как она стянула простыни. Я не просыпался до тех пор, пока не стало слишком поздно. Когда я проснулся, я уже был внутри нее.
Элеонора ахнула и прикрыла рот рукой.
- Понимаешь, так бывает. У мальчиков бывает эрекция во сне. Я не могу ее винить... - снова сказал он. - Она хотела, чтобы я ее убил. Она хотела спровоцировать нападение, как то, что произошло в моей школе. Но она не была мальчиком постарше, которого я уже ненавидел. Она была моей старшей сестрой, и я любил ее.
Он закрыл глаза, словно пытался от чего-то спрятаться.
- Поэтому я ее не убил. Иногда я думаю, что она до сих пор этого хочет. Я не очень хорошо помню ту ночь. Знаю, она оказалась на спине. Знаю, что оставил на ней синяки. И знаю...
- Что? - Элеонор едва выдавила из себя вопрос.
- Знаю, что нам понравилось. Потому что следующей ночью и каждую ночь после, на протяжении двух месяцев, мы делали это снова.
Она не знала, что делать, что говорить, как реагировать. Все, что она могла, это взять его ладонь в свою и переплести пальцы. Его прошлое восстало перед ними как зверь или демон. Она не отвернется, не убежит. Они столкнутся с ним лицом к лицу и сделают это вместе.
- Элеонор, ты не представляешь, что я делал со своей сестрой, что она делала со мной. Это выходит за рамки того, на что способны силы твоего воображения. Я не хочу, чтобы ты представляла себе это. Знай только одно - не осталось ни одного акта разврата, который мы бы не пробовали хотя бы один раз в то долгое лето. Чудо, что мы оба пережили друг друга. Пожалуйста, никогда себе этого не представляй.
- Не буду. Обещаю, - с легкостью пообещала она и знала, что сдержит слово. Она отодвинула картинки, которые пытались проникнуть в ее разум. Она отодвинула их, толкнула их и проткнула в самое сердце.
- В доме нет ни единой комнаты, в которой мы бы не занимались этим. Но нашей любимой комнатой для игр была библиотека.
- Почему библиотека?
- Иногда мы читали друг другу. Думаю, так мы чувствовали себя нормальными. - Затем Сорен улыбнулся, улыбка была такой страдальческой, что на нее было больно смотреть. Она закрыла глаза и прижала голову к его ноге. Каждая мышца в его теле напряглась. - Но всем ужасным вещам приходит конец. В конце лета мы знали, что наш отец снова вернется. Элизабет иногда тряслась в моих руках от ужаса того, что будет, как только вернется отец. Я сказал ей, что мы должны покинуть дом. Мы должны сбежать. Я приказал ей собрать вещи, позвонить дедушке с бабушкой, собрать все возможные деньги, чтобы мы могли убраться из этого дома как можно дальше. Она не подчинилась мне. Она думала, что он найдет нас где бы мы ни были. Она должна была... - На мгновение голос Сорена дрогнул. - Она должна была мне подчиниться.
- Почему?
- Потому что отец вернулся домой раньше. И нашел нас вместе.
- Господи Иисусе... - прошептала Элеонор.
- Уже тогда мы были потерянными детьми, - сказал Сорен. - Мы понимали, что то, что мы делаем, неправильно, но мы были не в силах остановиться. Отчаяние привело нас к разврату, и мы не смогли найти выход.
- Как это остановилось?
- Нас остановил наш отец.
Элеонор отстранилась и подняла руку.
- Мне нужна минутка.
- Я предупреждал.
- Знаю. Но я не подозревала.
Она наклонилась вперед и положила обе руки на его колени. Он погладил ее по спине, пытаясь утешить ее, в то время как она хотела утешить его.
- Если Бог в тот день был в этом мире, то Его не было в той комнате, когда отец приехал домой. Он увидел нас вместе и швырнул меня в стену. Я помню кровь на золотых обоях - красное на желтом. И он начал насиловать Элизабет, помечал свою территорию. Я нашел каминную кочергу и ударил его ею. Он пошевелился. Я не попал по голове. Но он слез с Элизабет. И направился ко мне. Он ударил меня, сломал руку. Я плохо помню тот день, но четко помню, как он привязывал меня к стулу и говорил, что убьет меня. «Ты труп», - произнес он, и я знал, что он не шутил. А затем он упал, без сознания. Элизабет ударила его по голове кочергой, чтобы спасти меня. Я отключился под звук ее смеха. И очнулся в больнице.
Элеонор ощутила привкус меди на языке. Если бы она не была осторожна, ее бы стошнило от ужаса, который пережил Сорен в столь юном возрасте.
- Что случилось с Элизабет?
- Ее мать услышала ее смех и отправилась на поиски. Когда она увидела сцену перед ней, она больше не смогла отрицать правду о том, кем и чем был ее муж. Она отвезла меня в больницу и забрала Элизабет. Они с отцом тихо развелись, разделив поровну имущество. Лучше откупиться от него и сохранить все в тайне, чем пройти через битвы общественного суда.
- Вопрос шестой - Почему все считают, что меня зовут Маркус Стернс, а я сказал тебе, что меня зовут Сорен? Моя мама назвала меня Сореном. Магнуссен - ее фамилия. Я годами как мог пытался отказать отцу, его деньгам и его миру. Поэтому я отказался от его имени, по крайней мене, в личной жизни. Я хотел, чтобы ты знала настоящее имя. Знать историю моего имени - значит знать меня. Есть несколько людей, и я хочу, чтобы они знали меня.
- Я хочу вас узнать.
- Теперь знаешь.
- Вы стали католиком из-за того, что произошло между вами и вашей сестрой?
- Да. Отец пришел в себя через несколько дней после инцидента. Он вспомнил, что я был его единственным сыном, но видеть меня в своем доме не хотел. Думаю, он боялся моего возмездия. Я хотел убить его и не могу винить его за то, что он отправил меня в закрытую иезуитскую школу в глуши штата Мэн. Я чувствовал себя оскверненным тем, что произошло между мной и сестрой. Когда отец Генри учил нас исповеди и примирению, прощению... Я понимал, что нуждался в этом. Я обратился в католичество и начал учиться, чтобы присоединиться к иезуитам.
- Там вы и познакомились с Кингсли, верно?
- Кингсли... Он был подарком от Бога. Я держался от всех подальше, кроме священников в Святом Игнатии. Я не хотел больше никому причинять боли. Хотел... но не хотел. Я хотел, но не хотел хотеть. Когда я теряю контроль, зрелище не самое приятное.
- Я доверяю вам.
- Ты влюблена в меня. Конечно, ты доверяешь мне. Надеюсь, я никогда не предам твоего доверия. Но не могу обещать, что этого не произойдет. И теперь, после этого всего, я могу быстро ответить на оставшиеся вопросы. Вопрос пятый - ты спрашиваешь, у чьих ног ты должна сидеть. Надеюсь, ответ - у моих. Вопрос четвертый - ты спросила, откуда у священника собственные ключи от наручников. Элеонор, я садист и ради сохранения рассудка должен периодически причинять кому-то боль. Это мощная потребность, и она становится безумной, если я отказываю себе слишком долго. В доме Кингсли ты видела, какие у него вечеринки, какие гости у него бывают. С восемнадцати лет у меня не было полового акта. По крайней мере, раз в месяц я порю кого-нибудь, иногда раз в неделю.
Глаза Элеонор округлились от шока.
- В ту ночь у Кингсли...?
Сорен кивнул.
- Женщина, которую ты видела со мной, она подруга Кингсли. Она натренированная мазохистка, которая получает удовольствие от принятия боли так же сильно, как и я, причиняя ее. Бондаж - часть сессий. Связанный человек беззащитен. Со связанным человеком я с меньшей вероятностью переступлю свои границы. Вопрос третий - ты спрашиваешь, почему мой друг поможет тебе. На этот вопрос может ответить только Кингсли, это все, что я могу сказать. Ответ на твой второй вопрос - какая третья причина, почему нахождение с тобой вызывает проблемы - о чем я и рассказал. Я садист и возбуждаюсь, только если сначала причиню тебе боль. Безусловно, я бы хотел, чтобы это было иначе.
- Безусловно, - повторила она, даже не слыша себя. - Значит вы... вы не можете...
- Элеонор, ты шутила о том, как мы ломаем стол во время секса. Я не ломаю мебель во время секса. Я ломаю людей.
- Понимаю.
- Что касается вопроса номер один - какая вторая причина, по которой я помогал тебе в ночь твоего ареста? Ответ на этот вопрос такой же, как и на двенадцатый вопрос. Потому что я влюблен в тебя и всегда буду. Вот и все. Вся моя грязная правда.
Сорен замолчал, и Элеонор впустила его слова в комнату. Она знала, что он ждал, когда она заговорит, чтобы принять какое-то решение, сделать какое-то заявление. Он обнажил перед ней душу, изложил унижения и ужасы прошлого и признался, как они мучили его по сей день. Она не имела ни малейшего понятия, что сказать, чтобы утешить его, и не знала, могла ли она. Но сначала у нее был один вопрос.
- Это все?
Он прищурился на нее.
- Рассказанного тебе недостаточно?
- Нет, про садизм достаточно. Я боялась, что есть нечто действительно серьезное.
- Твое определение серьезного отличатся от всего англоязычного мира.
Она пожала плечами.
- Не знаю. Думала серьезное - серьезное. Думала, вы были преступником в бегах или у вас терминальная стадия рака. Или хуже того, вы могли быть импотентом. То есть реальным импотентом. А, похоже, у вас просто другое представление о прелюдии.
- Мое определение прелюдии обычно расценивается как насилие.
- Очевидно, мы с вами читаем разные словари.
- Кажется, ты не понимаешь всей серьезности ситуации. Я садист. Я не могу убежать от этого. Я как мой отец.
- Как сильно вы вредите людям во время игры? Они отправляются в больницу после или что-то вроде того?
- Однажды, будучи подростком, я потерял контроль. Все было по обоюдному согласию, но я пересек линию. С тех пор нет. В Риме у меня был наставник, который меня обучил, как причинять немыслимую боль без причинения вреда. В худшем случае у человека несколько недель будут сходить синяки. Синяки и рубцы. Мазохисты, с которыми я играю, хорошо обучены, как и я. Они доверяют мне и делают то, что я им велю. Они отдают свои жизни в мои руки, и я уважаю это доверие.
- Ваш отец вредил людям против их воли. А вы так не поступаете, верно?
- Никогда. Я причиняю боль только тем, кто ее хочет, кто насладится ею.
- Значит, вы противоположность вашему отцу. Верно?
- Все не так просто.
- Если вы тыкаете членом в женщину, которая его хочет - это секс. Если вы тыкаете членом в женщину, которая того не хочет - это изнасилование. Акт тот же, но это совершенно разные вещи, верно? Если вы только поэтому сдерживаетесь со мной, то можете перестать прямо сейчас.
- Элеонор, во мне давным-давно что-то внутри сломалось. Или, возможно, я уже был сломан. Но да, когда придет время нам заняться любовью, я должен буду причинить тебе боль.
Руки Элеонор задрожали, когда слова «займемся любовью» снова сорвались с губ Сорена. Она перекатилась на стопы и отстранилась. Она встала перед ним.
- Элеонор?
Она стянула шорты и сняла футболку. Обнаженная и бесстыдная она стояла перед ним в лунном свете.
- Тогда сделайте мне больно.

Глава 22
Элеонор
Сорен с благоговением в глазах смотрел на ее обнаженное тело. Тем не менее, он не сделал ни единой попытки к ней прикоснуться. Она взяла его правую ладонь и прижала к своему голому животу. Его рука переместилась на спину, и он притянул ее к себе на колени.
Она оседлала его бедра, а его пальцы скользили по ее спине. Она откинула назад голову, пока он целовал ее шею, горло. Его зубы нашли сухожилие в месте встречи шеи и плеча. Он укусил резко, достаточно сильно, чтобы она ахнула, и он задрожал в ее руках.
- Еще, - прошептала она.
Мир вокруг нее поблек. Плоть и огонь стали черно-белыми. Музыка бренчала где-то на задворках разума. Без причины и по всем причинам ей хотелось смеяться.
Сорен с легкостью поднял ее и отнес на кровать, бросив на простыни. Она лежала неподвижно, пока он расстегивал рубашку. Коленями он раздвинул ее бедра. Когда она подняла руки, чтобы прикоснуться к его обнаженной груди, он перехватил их и прижал у нее над головой. Он прижал ее всем своим весом, чтобы удержать на месте. Мышцы на ее предплечьях сокращались в агонии, и она вскрикнула от настоящей боли.
- Вот так и будет, - прошептал Сорен ей на ухо. - Ты все еще хочешь этого?
- Я хочу большего. - Она повернула голову и поцеловала его ключицу, где та встречалась с плечом. - Причините мне боль.
Его пальцы скользили вниз по ее телу, растирая кожу. Прижав большие пальцы к выемкам на тазовых косточках, он резко нажал. Она гортанно закричала, ощущая агонию в ногах. Задыхаясь от боли, она посмотрела на Сорена. Сорен... ее Сорен, это он причинил ей эту боль. Чего она должна бояться? Ничего.
Он отпустил ее бедра и впился в губы. Из-за глубокого дыхания ее губы пересохли как пустыня, и его поцелуй был морем, которое могло утолить ее жажду. Он обхватил ее за шею и одной рукой держал ее голову, словно отец держит младенца.
- Я люблю вас. - Она поборола боль, страх, чтобы произнести эти слова. Он отпустил ее и навис сверху. В лунном свете она увидела, как он снял рубашку и позволил той упасть на пол. Никогда она не хотела кого-то так, как его, и знала, что не захочет.
- Твои глаза меняют цвет, - сказал он, смотря на нее. - Я заметил это в день нашего знакомства. Зеленые в один момент, черные в другой. Никогда не видел ничего подобного.
- Вы никогда не видели такую, как я. - Она улыбнулась ему.
- Тебе никогда не снился сон, такой реальный, что даже после пробуждения ты все еще думала, что спишь? - Он взял ее за руки.
- Один или два раза.
- Я почувствовал это, как только увидел тебя, Малышка. Однажды ты мне приснилась. Думаю, ты мне до сих пор снишься.
Элеонор поцеловала его ладонь. Он обхватил ее лицо.
- Зови меня сэр, - приказал он.
- Да, сэр.
- Скажи, что ты принадлежишь мне.
- Я принадлежу вам, сэр.
- Скажи, что я единственный Отец, которому ты всегда будешь подчиняться.
- Я буду подчиняться только вам, сэр.
Они произносили слова, призыв и ответ, словно самые священные литургии.
- Тебе нравится боль? - Сорен схватил ее за бедра.
- Да, сэр.
- Даже сейчас?
Его невероятно сильные руки глубоко вонзились в ее кожу. Она выгнулась над простынями, ее тело затопила боль. Сорен накрыл ее рот рукой, и она закричала в нее. Как голые руки могли причинять столько боли? Как она могла хотеть еще? Потому что он был болью. Сорен и боль становились едиными в ее теле и разуме. Она могла никогда не насытиться ими.
Наконец он отпустил ее, и она упала на простыни. Ладонью он провел по ее шее и опустился к грудям. Ее соски затвердели в ответ на его прикосновение.
- Скажи мне остановиться.
- Это приказ? - спросила она.
- Нет.
- Тогда не останавливайтесь, сэр.
Со следующим вдохом Сорен перевернул ее на живот, схватил за руку, заведя ту за спину.
Она ощутила зубы у основания шеи, зубы в центре спины, зубы на пояснице. Все это время ее плечо горело словно в огне от того как напряглись мышцы, удерживающие ее на месте. Боль угрожала затопить ее.
Боль прекратилась, когда он отпустил ее руку. И в тот момент, когда боль ушла, ее захватило облегчение, гораздо большее, чем удовольствие.
Сорен растянулся на ней. Он накрыл ее руки своими, переплел свои пальцы с ее и уткнулся в ее волосы. Весь вес его тела на ней, ощущение его обнаженной груди на ее обнаженной спине - от всего этого ее внутренности связало в тугой узел, а кровь устремилась к бедрам.
Его ладонь путешествовала между их телами. Она услышала, как расстегивается молния, и ощутила, как прижимается к ее бедру его эрекция.
Она любила его. Он никогда не подведет ее к тому, к чему она не будет готова.
Она доверилась ему. Он подтолкнул ее и прижал к кровати, его рука лежала на задней части ее шеи, а бедра терлись о ее.
Она нуждалась в нем. Он мягко выдохнул, и жидкий жар потек по ее спине.
С его губ сорвался вздох, или это она? Элеонор лежала под ним, теплая и обнаженная, и была рада его семени на своем теле.
Она хотела перевернуться на спину, но ждала, предчувствуя следующий приказ. Это казалось таким простым, подчинение, когда любила мужчину, которому всецело подчинялась. Не было ничего, что бы он не приказал, и она не смогла бы сделать, потому что она знала, что он никогда не прикажет ей сделать что-либо, чего она не хотела.
Она молча ждала и слушала, пока он очищал себя и поправлял одежду.
Рука Сорена скользнула под ее бедро и перевернула на спину. Его рот снова захватил ее. Она вдыхала и выдыхала этот аромат зимы на его коже.
- Так будет всегда? - спросила она, и его правая ладонь обхватила ее грудь.
- Нет. Иногда будет намного хуже.
- Хуже?
- Больше боли.
- С этим я справлюсь. - Она улыбнулась ему в темноте, и он изогнул бровь.
- Но хочешь ли ты ее принять? Всегда будешь принимать?
- От вас? Да, всегда.
Он опустил рот на ее грудь. Она изогнулась навстречу, глубоко в ее животе отозвалось удовольствие. «Больше, больше, больше», - хотела она просить. Его язык дразнил сосок. Его пальцы играли со второй грудью. Оставляя дорожку поцелуев, он вернулся к ее губам.
- Для тебя, боль - прелюдия, - сказал он ей в губы.
- Прелюдия к чему?
- Награде.
- Что для вас боль?
- Сама по себе награда, - ответил он, и она заметила, как на его лице промелькнула тень.
Сорен опустил руку между ее ног и нашел клитор. Ее тело дернулось от неожиданного прикосновения, такого интимного и внезапного. Она раздвинула ноги для него, желая предложить ему всю себя. Она посмотрела ему в глаза в темноте, и он ввел в нее один палец.
Элеонор едва не кончила от одного такого внезапного проникновения. Она ухватилась за простыни, пока он изучал ее изнутри. Он толкнул палец дальше и медленно выскользнул, а затем проник снова.
- Столько времени прошло... - прошептал он с закрытыми глазами.
- С тех пор, как вы были внутри кого-то?
Он кивнул и судорожно вдохнул, когда она приподняла бедра ему навстречу.
- Это... - Она замолчала и задала вопрос, который действительно хотела задать. - Как я ощущаюсь?
- Не изобрели такого слова, чтобы описать, что я чувствую внутри тебя, Малышка. - Он выпрямился и обернул одну ее ногу вокруг своей талии, так чтобы самому сесть между ее бедер. Он прижал палец к местечку глубоко внутри нее и погрузился в ее мягкость. Казалось, он был так глубоко внутри, что она ощущала его в животе. - Кто-нибудь был внутри тебя?
- Никого, кроме меня. - Она вздрогнула от удовольствия, когда он потер переднюю стенку лона. Он нажал на место внутри нее, от чего ее плечи приподнялись над кроватью.
- Я чувствую плеву, - произнес он, развернув руку и надавив на нее. Она поморщилась от резкой обжигающей боли, и он втянул воздух словно внезапно возбудился.
- Не стесняйтесь избавиться от нее.
- Это было бы ужасно.
- Вы не хотите лишить меня девственности?
- Нет, я слишком этого хочу. Не уверен, что смогу себя контролировать, чтобы не причинить тебе настоящей боли.
- Ваш... То есть, вы...
Рука Сорена покинула ее, и он начал расстегивать брюки.
- Погодите, я не...
Но прежде чем она успела закончить протест, Сорен взял ее руку и обернул ее вокруг эрекции.
- Вот черт, - ответила она.
- Это отвечает на твой вопрос?
Даже после того как мужчина кончил несколькими минутами ранее, он снова был твердым, удивительно. Она погладила его от основания до все еще влажной головки члена. Он был большим - достаточно большим, чтобы она начала волноваться. Когда у них будет первый секс, ей будет больно, очень больно. Но это не погасило ее желание.
- Вы собираетесь меня им убить, верно?
- Весьма вероятно.
- Есть и худшие способы умереть.
Он убрал ее руку с себя, и она захныкала в знак протеста. Усмехнувшись, он снова сел рядом с ней на кровать.
Его рука снова оказалась между ее бедер.
- Я хочу, чтобы ты кончила для меня. Сделаешь? - спросил он.
- Черт, да, сэр.
Даже в темноте она заметила, как Сорен изогнул бровь.
- То есть да, сэр.
- Лучше. А теперь покажи, как мне нужно к тебе прикасаться.
Накрыв его руку своей, она направила его пальцы к клитору. Как только они заключили сделку, она начала изучать свое тело и его отклики. Она проникла во взрослую секцию библиотеки и прочитала каждое учебное пособие по сексу, которое смогла найти, прятала их между книгами об осеннем листопаде и европейской архитектурой. Она считала себя единственным девственным экспертом секса в мире. И она могла бы выиграть какой-нибудь приз за это. Пальцы Сорена на ее клиторе - вот этот приз.
С его пальцами под ее она показала ему как массировать ее так, чтобы она кончила. Она убрала свою руку, и удовольствие быстро возросло и обхватило ее спину. Она висела на грани оргазма, просто впервые лежа с ним в одной постели обнаженной. Все ее чувства обострились. Все ее тело гудело от желания. Влага струилась по бедрам и простыне под ней. Посмотрев вниз, она видела его пальцы на самой интимной части ее тела. Кровь грохотала в ушах. Сердце стучало в груди. Мышцы глубоко внутри начали сокращаться и расслабляться. Она закрыла глаза и ощутила, как ее тело приподнимается над кроватью.
- Кончи для меня, Малышка, - приказал Сорен, и ее тело подчинилось раньше, чем ее разум успел распознать приказ.
Она жестко кончила с громким стоном, и Сорен проник в нее пальцем и надавил на сокращающиеся мышцы. Это утроило ее удовольствие, и она ощущала, как сжимается вокруг него снова и снова.
Сорен оставался в ней, пока она спускалась с высоты оргазма. Они снова целовались, и поцелуй разжег огонь, все еще тлеющий внутри нее. Сорен снова потер клитор, и она кончила во второй раз, почти так же сильно, как и в первый. Она рухнула на простыни, вялая и уставшая.
- Оставайся здесь. - Сорен встал с кровати и на минуту покинул комнату. Когда он вернулся и закрыл за собой дверь, то опять сел на край кровати. Он приказал ей сесть спиной к нему.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он и начал смывать небольшой остаток спермы с ее спины теплым влажным полотенцем.
- Думаю, мой мозг взорвался.
Он остановился, чтобы поцеловать ее голое плечо.
- Завтра появятся синяки. На бедрах, на спине, - предупредил он, повторяя путь боли, которую причинил ей пальцами. - Поначалу они будут бледными, но вскоре почернеют.
- С синяками я справлюсь. Не буду носить короткие юбки и платья без рукавов.
- Своим мазохистам Кингсли рекомендует принимать цинк. С ним синяки быстрее заживают.
- Кингсли такой же, как вы? - Она повернулась к нему лицом и подтянула колени к груди, чтобы прикрыть наготу.
- Садист, ты имеешь в виду?
- Да.
- Игры с болью ему чрезвычайно нравятся, хотя он и без боли занимается сексом, и весьма часто. Вернее будет сказать, что Кингсли наслаждается... всем.
- Мой тип парней.
- Есть еще кое-что, что тебе нужно узнать о Кингсли.
- Что? - Она обняла колени руками, внезапно ощутив прохладу.
- Есть Бог, есть ты, и есть Кингсли. Три мои твердыни. Понимаешь?
Она с почтением кивнула, гадая, почему Кингсли столько значил для Сорена, но решила не спрашивать. В школе Кингсли был его лучшим другом, и их дружба пережила смерть сестры Кингсли. Сорен назвал Кингсли твердыней. А больше ей не нужно знать.
- Попрошу Кингсли проинструктировать тебя о нашем мире, о правилах.
- Все так сложно?
- Да. Наш мир структурирован, как иерархически, так и ритуально.
- Похоже на церковь.
Сорен широко улыбнулся.
- Возможно, это и привлекает меня. Там серьезно относятся к эротизму, обращаются с ним как со священным, так и должно быть.
- Я воспринимаю это чем-то священным. Не вижу в этом греха. Так ведь?
Сорен повернулся к ней лицом. Она должна была испытывать смущение, будучи обнаженной рядом с ним, особенно учитывая то, что он до сих пор был в брюках, но она чувствовала гордость за свое обнаженное тело, радуясь тому, что наконец может ему его продемонстрировать. Он обхватил ее груди ладонями и держал их, пока целовал ее.
- Это похоже на грех? - спросил Сорен, когда оторвался от ее губ и отпустил груди.
- Нет. Похоже на любовь, - ответила она.
- Твоя подруга святая Тереза Авийская, у которой была эротическая встреча с ангелом, могла бы с тобой согласиться.
- Правда?
- Она говорила: «Любовь должна быть найдена - а не прятаться по углам в разгар греха». Возможно, она права.
- Думаю, да, - согласилась Элеонор. - Мне понравилось то, что мы сделали. Я влюбилась в это.
- Элеонор, не стану тебе врать. С тех пор, как я причинял кому-то боль, прошло несколько недель. Когда ты едва не голодаешь, сгодится любая еда. Когда ты сытый, нужно нечто большее, чтобы соблазнить тебя.
- Это ваш извращенный способ сказать, что я сегодня легко отделалась?
- Это я сегодня легко отделался.
Элеонор рассмеялась. Боже, как хорошо быть так интимно близко с ним. Обнаженной. Разговаривать. Смеяться. Идеально.
Сорен оставил поцелуй на ее обнаженном плече.
- Малышка, сегодня я дал тебе синяки. Однажды это будут рубцы. Будут порезы и ожоги. Я никогда не сделаю с тобой того, чего ты не захочешь. К несчастью, ты можешь не знать, что именно тебе не нравится, пока не попробуешь.
- В конце концов, вы поймете, что я вас не боюсь.
- В конце концов, тебе придется понять, что бояться придется, ради блага нас обоих. Скажи «да, сэр», если поняла.
- Да, сэр.
- А теперь одевайся, пока я не передумал.
- Передумали насчет чего? - Она соскользнула с постели и нашла пижаму. Ее потрясло то, насколько комфортно она чувствовала себя обнаженной рядом с Сореном. Даже в кабинете врача она не любила снимать рубашку.
- Насчет лишения тебя девственности в постели, где я лишился своей, не проронив ни слова.
Сердце Элеонор ушло в пятки от его слов, произнесенных так просто и без малейшего намека на печаль и стыд, которые она была уверена он испытал той ночью. Она подошла к нему и обняла. Он сидел на кровати. Она стояла перед ним. Наконец, они были на одной высоте.
- Я хочу, чтобы наш первый раз был в вашей постели, в доме священника. Можно? - попросила она.
- Да. Но это произойдет нескоро. Ты можешь чувствовать, что готова, но я знаю, что нет. Сегодняшнего не должно было произойти. Я не сожалею и определенно не хочу, чтобы ты расстраивалась или стыдилась того, что мы сделали. Но последствия сделанного могут быть огромными.
- Тогда мы подождем столько, сколько вы считаете нужным, пока вы не почувствуете себя в безопасности.
- Я буду чувствовать себя в безопасности, когда ты начнешь ощущать угрозу.
- Я поработаю над этим, - пообещала она и поцеловала его в шею.
- Поэтому я хочу, чтобы Кингсли показал тебе кое-что. Возможно, так ты лучше поймешь, с чем связан риск.
- Он же не собирается потерять внутри меня свои часы, верно?
- Не совсем уверен, что он носит наручные часы.
- Тогда можно выдохнуть.
Сорен поднял руку и убрал волосы с ее лица.
- Ты слишком молода для того, о чем я тебя попрошу. Боль - это одно, но время, полная преданность мне, о которой я прошу - другое. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы забирать твою юность у тебя, и не важно, как сильно я ее хочу. Ты должна сосредоточиться на своей жизни. Ты должна пойти в колледж. У тебя должна быть жизнь вне школы и вдали от меня. Ты должна знакомиться с людьми...
Затем он остановился, и слова повисли между ними. Знакомиться с людьми? Какими людьми? Прежде чем она успела спросить, он продолжил.
- Чем сильнее и умнее, и более независим человек, тем лучше он или она подчиняются, не теряя собственное я. Давным-давно я был кое с кем, кто мог бы умереть по моей команде. Меня очень испугало то, что меня так сильно любят. Мне нужно, чтобы ты помогала мне держать себя под контролем.
- Я справлюсь. Прикажите мне умереть за вас.
- Элеонор.
- Испытайте меня, - сказала она, запуская пальцы в волосы на его затылке. Она не знала, когда еще ей выпадет шанс побыть с ним вот так же наедине, так же интимно прикасаться к нему. Она хотела впитать каждую драгоценную секунду.
- Умри для меня, - приказал он, на его лице была маска серьезности.
- Пошел нахер, - ответила она и поцеловала кончик его носа.
Он рассмеялся и притянул ее ближе к себе.
- Ответ был правильным?
- Да.
Элеонор расслабилась в его объятиях, со слезами на глазах.
- Мне так жаль, - начала она. - То есть жаль, что с вами такое произошло, когда вы были ребенком.
- Не нужно. Мне не жаль. Мне жаль Элизабет, но не себя. Потребовались годы, чтобы успокоиться на этот счет, но то, что я здесь с тобой на руках, означает, что мне не о чем сожалеть из моего прошлого, которое привело меня в этот момент.
- Спасибо. Думаю, я должна сказать то же самое. Мы могли бы не быть здесь, если бы я не угнала те машины.
- Не используй это в качестве оправдания, чтобы сделать это снова.
- Обещаю. Отныне я святая.
- Не верю ни единому слову.
Она мягко усмехнулась и еще крепче обняла его.
- Я рада, что вы, наконец, рассказали кто вы, - сказала она. - Мне нравится знать, что я не единственная с упоротой семейкой и постыдными моментами в прошлом.
Сорен заправил прядь волос ей за ухо и поцеловал в лоб.
- Когда мне было восемнадцать, - начал Сорен, - Я ушел из иезуитской школы, которая была мне домом восемь лет. Я собирался в Европу, чтобы осенью поступить в семинарию. Перед отъездом я еще раз приехал сюда.
- Сюда? В этот дом?
- В этот дом. Я знал, что меня не будет десять лет. Я не хотел, чтобы отец заманил еще одну молодую девушку в брак с ним. Я...
- Что? Расскажите мне. Вы можете рассказать все.
- Я приехал сюда ночью. Я вырубил отца и кастрировал его. Я не мог заставить себя убить его, но мог помешать ему вступить во второй брак и завести детей, которых он мог сломать. Он так и не узнал, что это был я. Когда он очнулся, я уже был на пути в Европу.
- Почему вы мне это рассказываете? - спросила она.
- Ты хотела знать, кто я. Что у меня есть предрасположенность причинять такой вред, и она часть меня. К моему вечному стыду, я не жалею об этом.
Она прижала ладони к его щекам и посмотрела ему в глаза.
- Я горжусь вами, - призналась она. - Если бы я была вами, то сделала бы то же самое.
- Спасибо за твою любовь, Малышка. Ты возрождаешь мою веру.
Она прижалась к нему, но ощутила, как он отстраняется, а она пока не была готова его отпускать.
- Иди в постель, Элеонор. Тебе нужно поспать. Как и мне.
- Могу я спать с вами? Просто спать?
- Не сегодня. Не в этом доме.
- Но однажды?
Он сильно шлепнул ее по попке, достаточно сильно, чтобы она вскрикнула. Крик превратился в смех. Он еще ближе притянул ее к себе.
- Если ты выберешь, Малышка, я смогу владеть тобой. Ты будешь моей собственностью, только моей.
- Конечно, вы можете мной владеть. И всегда владели. И всегда будете, - не задумываясь, пообещала она. Ей больше не нужно было думать о словах, так же, как и о дыхании. Да, он мог владеть ею. Вдох. Выдох. Он всегда владел.
- Но не сейчас, - произнесла она.
- Я уйду первым. - Сорен отпустил ее. - Подожди несколько минут, а затем возвращайся прямиком в постель.
Он быстро поцеловал ее в губы и подошел к двери.
Он положил руку на дверную ручку и остановился.
- Малышка, ты должна знать кое-что еще.
Она села на кровать и притянула колени к груди.
- Что?
- То, что ты знаешь обо мне, что видела - это лишь малая часть меня. В моем характере есть гораздо менее приятные черты чем те, что я позволил тебе увидеть. Если ты мне не веришь, можешь спросить у Кингсли.
- О чем я должна его спросить?
- Попроси его рассказать, почему тебе стоит меня бояться.
- Что он мне расскажет?
- Ничего. Но все равно спроси.
Она кивнула, хотя ничего не поняла.
- Попытайся поспать. Я бы хотел, чтобы ты пошла на похороны завтра. Ты познакомишься с Элизабет, так что приготовься.
- Она в порядке? После всего, что с ней случилось.
Сорен скрестил руки на груди.
- Она хочет иметь детей, - ответил он. - Больше всего на свете. Сомневаюсь, что она будет встречаться с кем-то или выйдет замуж, но все же отчаянно хочет стать матерью. До недавнего времени все шло хорошо. Медицинские тесты показали, что она не может иметь детей. Все из-за нашего отца, и вот последствия.
- Она не может иметь детей?
Сорен покачал головой.
- Она не очень спокойно восприняла новости, - признался он, и она услышала в его словах более глубокий смысл. - Но я верю в нее. Постарайся проявить сочувствие.
- Хорошо. Постараюсь.
- Хорошая девочка. Отправляйся спать.
- Да, сэр. Сэр?
- Да, Малышка?
- Скажите еще раз? Пожалуйста?
Он улыбнулся ей.
- На датском или английском?
- На английском вы уже говорили. Давайте на датском.
Сорен подошел туда, где она сидела на кровати. Он обхватил ее лицо ладонями и глубоко и страстно поцеловал.
- Jeg elsker dig, min lille en.
Он снова поцеловал ее, пожелал спокойной ночи и выскользнул в коридор.
Элеонор опустилась на спину. Смотря в потолок, она провела ладонями по бедрам, ощущая в них новую нежность. Прикасаться к синякам, оставленным Сореном, и лежать в постели, где он проник в нее пальцем, было похоже на лежание в огне. Она опустила руку в шорты и снова начала дразнить клитор. Сорен сказал ей подождать несколько минут перед тем, как вернуться в постель. Довести себя до оргазма, представляя, как Сорен ее трахает, - на это точно уйдет минута или две. Она снова быстро кончила, тихо, пытаясь не стонать, пока ее лоно сопротивлялось, а вагинальные мышцы сокращались напротив друг друга.
Она сползла с ложа и ушла из комнаты как можно тише. В дверном проеме она посмотрела на кровать и представила, как та горит. Вот что она испытывала, лежа на ней - пламя. Она закрыла за собой дверь и прокралась по коридору.
В темноте осторожно она направилась к себе. Когда она прошла главный холл, то услышала голоса. Рядом с окном она рассмотрела фигуры двух людей. Спрятавшись в тени, она подошла ближе. Она увидела, как Сорен и женщина тихо говорили, склонив головы словно в молитве.
- Мне не жаль, - прошептала женщина. - Знаю это не исповедь, но мне не жаль. Так или иначе, прости, мне не жаль.
Сорен скрестил руки на груди, словно пытался спрятаться за ними как за щитом. Он посмотрел женщине в глаза.
- Мне тоже не жаль.
Элеонор не знала, что она слышала, только то, что она не должна была это слышать. Она развернулась и поспешила в свою комнату. Она пробралась в постель, где спала Клэр. Все ее тело затрепетало, когда перед глазами вспыхнули воспоминания о времени с Сореном в его спальне.
Он приказал ей идти в кровать, и она пошла. Но она не спала до самого рассвета.
Слабая и чувствительная она нехотя отбросила покрывала, когда ее разбудила Клэр.
- Я встала, встала, - ответила она и начала подниматься.
- Вот черт, что случилось с твоими ногами? - спросила Клэр, уставившись на нее широко распахнутыми глазами. Элеонор посмотрела на ноги и увидела, что синяки, оставленные Сореном, уже стали фиолетовыми.
- Эм... Прошлой ночью я шла по коридору и врезалась во что-то. Какой-то стол или что-то вроде того. Было темно, - солгала она и исчезла в ванной.
Как только она оказалась в ванной, умылась и разделась догола. Прежде чем войти в душ, она посмотрела на себя в зеркале.
- О, мой Бог...
Лишь голыми руками Сорен превратил ее бедра в черные. Она повернулась и подняла волосы. На спине было четыре синяка размером с ладонь. Синяки на правой груди и один на правом плече. Еще два она нашла на плечах, по одному на предплечьях и четыре синяка от пальцев на каждом бедре, и черный отпечаток большого пальца на тазовых костях. Если бы она увидела голую женщину с идентичными синяками, она бы предположила, что ту изнасиловали.
Элеонор прислонилась к стене и поставила ногу на тумбочку. Рассматривая синяки, она довела себя до оргазма. Она не могла сдержаться. Она никогда не видела ничего более эротичного, чем следы Сорена на ее теле.
К счастью, для похорон она упаковала платье с длинными рукавами, которое скроет и спину, и ноги до колен. Они с Клэр быстро позавтракали перед приездом гостей в дом. Около сорока человек собралось в комнате, пили чай и кофе и перешептывались друг с другом. Тем не менее, шепот сорока человек в одной комнате казался оглушающим для гудящей головы Элеонор. Она проспала всего два часа ночью. Никогда она не чувствовала себя так хорошо, будучи в дерьмовом состоянии. «Похороны», - напомнила она себе. Никаких дерьмовых шуточек.
В противоположном углу комнаты она заметила Сорена, в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке. Женщина, молодая и симпатичная, стояла рядом с ним. Клэр взяла ее за руку и потащила ее к ним.
- Кто это? - спросила женщина, улыбаясь Сорену.
- Это Элеонор. Подруга Клэр.
- Привет. - Элеонор поставила чашку на стол и пожала женщине руку.
- Элеонор, это моя сестра Элизабет, - ответил Сорен.
Хорошо, что она поставила кофейную чашку на стол, иначе уронила бы ее. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы не ахнуть или не открыть рот, пока она смотрела на нее. Красивая женщина с темно-рыжими волосами и фиолетовыми глазами, ее с легкостью можно было принять за чью-то старшую сестру. Она и Сорен, не смотря на общего отца, были совсем не похожи. Должно быть, она пошла в мать. Неважно как сильно Элеонор пыталась с сожалением смотреть на Элизабет, она не могла не вспомнить, как эта женщина делала ужасные вещи с Сореном, когда те были детьми. Но он не винил ее, только их отца, и Элеонор пыталась ее не осуждать. Элеонор посмотрела ей в глаза, пытаясь найти человека за маской хорошей дочери в трауре, но Элеонор не увидела ничего - только пустоту, она будто смотрела на тело без души.
- Машины здесь, - Элизабет обратилась к Сорену без каких-либо эмоций в голосе. - Пора ехать.
Сорен обнял Клэр, которая посмотрела на него и улыбнулась.
- Хорошо, - ответил Сорен, быстро чмокнув Клэр в лоб. - Давайте похороним этого ублюдка.

Глава 23
Элеонор
Если бы Элеонор верила всему сказанному ей на занятиях по половому воспитанию в католической школе, она бы подумала, что ее жизнь пойдет по ужасной нисходящей спирали после того, как она раздвинет ноги перед мужчиной до брака. Ее учитель - Урсулинка10 подчеркивала, что любой сексуальный акт ведет к беременности, бедности, бушующим венерическим заболевания и смерти. Бедная Джордан попалась на крючок лжи, заглотила его и ушла на дно. Она не только решила не заниматься сексом до свадьбы, но и никогда не поцелует мужчину, пока они не будут обручены. Береженого Бог бережет. Но когда Элеонор вышла на крыльцо перед школой днем позже, после похорон отца Сорена, и увидела ожидающий ее серебристый «Роллс-Ройс», поняла, что обнажиться перед священником было ее лучшей идеей.
- Срань Господня, - сказала Джордан, заметив «Роллс-Ройс» одновременно с Элеонор. - Это что?
Элеонор пыталась не взорваться от смеха при виде «Роллс-Ройса», стоящего рядом с минивенами и бежевыми «Камри».
- Это мой водитель.
- Срань Господня, - повторилась Джордан. «Роллс» приближался до тех пор, пока не оказался у последней ступени крыльца. Из машины вышел мужчина в форме шофера. Он открыл пассажирскую дверь, и из салона появился никто иной, как сам Кингсли Эдж. Он обошел авто, облокотился на дверь, поднял руку и поманил Элли пальцем.
Он был в сапогах для верховой езды, в каком-то длинном сюртуке и блестящих современных солнечных очках. Кингсли выглядел как настоящий панк с длинными темными волосами, струящимися по плечам, и улыбкой на губах.
- Срань... - прошептала Джордан, забыв про «Господня». - Кто это?
- Говорила же. Мой водитель.
- А он может быть моим водителем?
Элеонор обняла Джордан и похлопала ее по спине.
- Джордан, с тобой еще не все потеряно.
Элеонор сбежала по ступенькам к «Роллс-Ройсу», и Кингсли открыл ей дверь.
- Вы забираете меня из школы? - спросила она, прежде чем сесть в машину.
- Теперь ты член клана. У членства есть свои привилегии. Allons-y.
Она понятия не имела что значит Allons-y, но ладонь на пояснице, направлявшая ее на заднее сиденье, дала четко понять, что это обозначает примерно «садись уже в чертову машину». Она с радостью подчинилась.
Кингсли сел после нее на сидение напротив. И машина быстро отъехала от школы.
- Значит, теперь я член клуба? - начала расспрашивать Элеонор, устроившись на роскошных кожаных сидениях темно-серого цвета.
Он улыбнулся, поднял солнечные очки на голову и посмотрел на нее своими мрачными мерцающими глазами.
- Ты принадлежишь ему, верно? Он тебе все рассказал?
- Это ответит на ваш вопрос? - Она оттянула воротник рубашки, демонстрируя ему синяки на шее. Кингсли изогнул бровь. - Как вы это делаете?
- Что? - спросил он.
- Так высоко поднимаете бровь.
- Это французская фишка.
- Вы действительно француз или делаете это ради привлечения внимания?
- И то, и другое.
- Так и думала. Мне нравится ваш акцент.
- А этот тебе еще больше нравится? - спросил он, и французский акцент полностью исчез из голоса. Он говорил как стопроцентный американец. Элеонор уставилась на него.
- Нет, это просто ужасно. Прекратите. Как вы это делаете?
- Моя мама была американкой, - объяснил он, возвращаясь к своему естественному голосу, дополненному сексуальным, как ад, французским говором. - Я могу говорить на английском без акцента. Но нужно сосредоточиться, и потом у меня болит голова.
- К тому же это не так сексуально.
- Exactement.
- Так какие именно у меня есть привилегии? То есть, кроме того, что меня будут забирать из школы на «Роллсе».
- Я расскажу, но сначала позволь взглянуть на ущерб.
Элеонор попыталась поднять бровь так же высоко, как и он. Она сдалась и пальцем подтянула ее, как было у Кингсли.
- Хотите посмотреть на мои синяки?
- Bien sûr.
Она подтянула бровь еще выше.
- Это «конечно» на французском.
- Мне придется раздеться.
- Не слышу возражений.
Она опустила бровь. Ей было интересно, что будет чувствовать Сорен, если она покажет синяки Кингсли. И есть только один способ узнать.
Она бросила рюкзак на пол и сняла пальто.
- На обратном пусти после похорон Сорен рассказал, что вы были во французском иностранном легионе.
- Да, я был капитаном.
- Может, вы мне ответите на вопрос.
- Какой?
Она расшнуровала ботинки и сбросила их. Он хотел видеть ее синяки на бедрах, значит, ей придется разуться и снять колготки. К счастью, холодная погода дала ей оправдание скрыть все синяки и даже больше. И если Кингсли хотел видеть синяки, ей придется раздеться. Она стянула колготки и вытянула ступню на колено Кингсли.
- У меня траншейная стопа?
Кингсли обхватил ее ногу за лодыжку и поднял. Он провел пальцем по подъему ее стопы.
- У тебя мозоль, а не траншейная стопа. Прекрати носить армейские ботинки без носков.
- Спасибо. Боялась, что мне ее ампутируют.
Она поставила босые ноги на пол, радуясь тому, что в «Роллсе» Кингсли было тепло и уютно. Должно быть, ему тоже стало тепло в его костюме, потому что он начал снимать жакет.
- Не могу поверить, что делаю это, - призналась она.
- Раздеваешься для меня на заднем сидении моего «Роллс-Ройса»?
- Именно. - Она расстегнула рубашку.
- Привыкай.
Она повернулась к нему спиной и опустила рубашку. Кингсли сел позади нее на сиденье. Его удивительно нежные пальцы скользили по линиям синяков, усыпающих ее кожу. Его прикосновения заставляли ее испытывать предательские ощущения в животе и между бедер.
- Где еще? - спросил он.
Она опустила рубашку и развернулась. Чувствуя себя неуютно, Элеонор закинула ногу ему на бедро и задрала юбку.
- Хорошо, что утром я побрила ноги, - пробормотала она, показывая синяки на бедрах.
- Как и я.
- Вы тоже бреете ноги? - Она опустила юбку и поставила ногу на пол.
Он прищурился на нее, пока она застегивала рубашку.
- Ты сообразительная.
- Вы так говорите, будто это плохо. - Она не стала надевать колготки и обулась. О своей траншейной ноге она подумает позже.
- Интеллект в женщине опасная штука. А потом мы узнаем, что ты считаешь брак ловушкой для женщин, превращающих их в бесплатных кухарок и домохозяек.
- Если бы я даже и была глупой, мне бы хватило мозгов, чтобы понять это.
Она повернулась к нему лицом и скрестила ноги на сидении. У нее было предчувствие, что под таким углом он видел ее нижнее белье, но по какой-то причине ей было все равно. Если Сорен доверял Кингсли, она тоже будет ему доверять.
- Ты интересная юная леди. Я думал, он спятил, когда впервые рассказал мне о тебе.
- Что он рассказывал?
- Этого я тебе не скажу. Важно то, что ты сейчас здесь, и есть вещи, которые ты должна знать.
- Я хочу знать все.
- Как только тебе исполниться восемнадцать, я отведу тебя в клуб.
- Почему восемнадцать?
- Потому что тебе должно быть восемнадцать, чтобы войти в БДСМ-клуб в этом штате.
- М-да, вижу, вы законопослушный гражданин. Я была в вашем доме, помните?
- Ты пришла без приглашения.
- Вы устроили оргию, в которой участвовали люди, делающие денежные ставки на секс.
- Дружеские ставки джентльменов. Хотя я никогда не играл.
- Почему нет?
- Не интересно. Я всегда выигрываю.
- До меня дошли слухи, что вы хороши в постели.
Кингсли смахнул несуществующую нить с брюк и улыбнулся чему-то в окно.
- Если бы я был на твоем месте, то поверил бы им.
От непринужденной уверенности в тоне Кингсли что-то внутри Элеонор сжалось.
- Я хочу им верить.
- Если бы это было возможным, я бы отвез тебя в клуб прямо сейчас. Но в данный момент я выполняю приказы. Je suis désolé.
- Блонди пока не разрешает мне играть?
- Не в клубе.
Она услышала что-то в его голосе, тонкий намек.
- Сорен сказал, что вам запрещено вести меня в клуб для извращенцев.
- Да. Но он не сказал, что я не могу отвести тебя в свой дом.
Кингсли улыбнулся, и на прекрасный, ужасающий момент Элеонор захотела поцеловать Кингсли так сильно, как хотела поцеловать Сорена.
- И что мы будем делать в вашем доме?
- Небольшая демонстрация БДСМ в действии.
- БДСМ?
- Бондаж. Доминирование или дисциплина. Садомазохизм. Или то, что я называю своими любимыми увлечениями.
- А вы можете забирать меня после школы каждый день?
Кингсли рассмеялся и притянул ее к себе на колени. Он быстро поцеловал ее в обе щеки, не приближаясь к губам.
Затем он посадил ее на сиденье, а сам пересел на сидение напротив.
- Достаточно игр, - произнес он с более серьезным выражением на лице. - Уверен, у тебя есть вопросы ко мне?
Элеонор расправила юбку, прижимая ее к бедрам.
- Сорен сказал, спросить вас, почему я должна бояться его. Я хочу знать ответ?
- Только ты мне можешь сказать.
Элеонор посмотрела на свои ботинки, на свои военные ботинки из «Гудвилл».
- Я хочу знать. Но Сорен сказал, вы не станете отвечать.
- Я не стану отвечать. По крайней мере, правду. Но могу рассказать полезную ложь.
- Думаю, она подойдет.
Кингсли пожал плечами, откинулся на спинку и улыбнулся ей.
- Он садист, chérie. Самый жестокий садист из всех знакомых мне садистов. В городе только четыре женщины, с которыми он поочередно играет. Один раз в неделю, если у него есть время. Чтобы полностью восстановиться после пары часов с ним, им может потребоваться более двух недель.
- Иисусе. Что он делает?
- Флаггеляция, плетки, трости, порезы, ожоги свечным воском, бастинадо... - Он перечислял термины, загибая пальцы. - Я забыл что-то. Что же?
Он постучал по лбу.
- О, унижение. - Кингсли щелкнул пальцами. - Всегда его забываю. Я не играю в унижение, поэтому всегда его забываю.
- А чем вы занимаетесь?
- Всем остальным. Моя специализация изнасилование.
Элеонор уставилась на него.
- Изнасилование?
- Игровое изнасилование. Это игра. Есть женщины, которые любят быть подавленными, когда с ними обращаются как с сексуальной собственностью. Они фантазируют о том, чтобы быть изнасилованными мужчиной, которого они хотят. Я воплощаю их фантазии в реальность. Все ради удовольствия. Хочешь попробовать?
- Как это происходит?
- Примерно вот так. - Он схватил ее за лодыжку и дернул так сильно, что она оказалась на спине, на полу. Прежде чем она поняла, что происходит, Кингсли навис над ней, его руки сжимали ее запястья, вес его тела удерживал ее неподвижно.
- Слезьте с меня, - сказала она, рыча от шока его веса на себе. - Вы мнете мне юбку.
- Она и так в складку.
- Ой. Точно. Тогда оставайтесь. - Очевидно, он пытался ее напугать. Она выросла с отцом мафиози. Ее не так просто напугать.
- Ты портишь все веселье. - Он продолжал ее удерживать, сжимая предплечья. Болезненно, но она отказывалась демонстрировать ему свою боль.
- Почему? Потому что я не боюсь вас?
- Ты прижата подо мной, и ты не нервничаешь?
- Простите. - Она улыбнулась ему и захлопала ресницами. Откровенно говоря, страх был последним в списке тех эмоций, что она чувствовала в данный момент. Перед страхом были: во-первых, наслаждение, во-вторых, желание, в-третьих, следовало любопытство, и, в-четвертых, смущение. Смущение было четвертым только потому, что она испытывала ощущения с первого по третье.
- У тебя когда-нибудь был секс на заднем сидении «Роллс-Ройса»? - поинтересовался он, широко раздвинув ее бедра. То, что прижималось к ней, заставило страх перепрыгнуть через весь список эмоций, испытываемых в данный момент. Страх и желание взлетели на первые места.
- У меня не было секса, то есть никогда.
- Бедняжка. Хочешь, я позабочусь о твоей небольшой проблеме?
- Я католичка, поэтому подожду.
- До замужества?
- Нет. Когда мой священник трахнет меня.
- Ты устала ждать?
- Да. Нет причин ждать. Он слишком опекает.
- Он заботится о тебе.
- Хотела бы я, чтобы он меньше заботился и больше трахал.
Кингсли рассмеялся, сел и отпустил ее.
- Он сказал, что мы подружимся. Сначала я ему не поверил. Думаю, он был прав.
Элеонор уселась на сиденье напротив Кингсли и расправила юбку по коленям. Небольшая дистанция между ними не помешает.
- Надеюсь, мы подружимся. Он сказал, что вы и я, мы его столпы. О, и Бог. Нельзя забывать о Нем.
- Мы будем, j'espère. Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Есть вещи, которые ты должна услышать, чего ты не услышишь, если он скажет сам.
- Что вы имеете в виду?
- Ты влюбилась в короля трахателей мозгов.
- Трахателей мозгов? Так называется, когда вы тыкаете ей в ухо?
- Не совсем. Когда я тыкаю в ее мозг. Игра с разумом одна из многих игр доминанта. Я могу связать девушку, завязать ей глаза, затем провести пальцами так нежно по ее животу... - Он поднял руку и повел ею по воздуху. Что-то внутри Элеонор сжалось от такой эротической картинки. Она не могла не представить, как Кингсли делает подобное с ней. - А затем случайно упомянуть слово «змея» или «паук». Наблюдать за тем, как она напрягается. Слышать нервозность в ее смехе. Она знает, что это мои пальцы. Не змея. Не паук. Но теперь она сомневается... одна капля сомнения в голове.
- Это так отвратительно. - Элеонор широко улыбнулась. - Но вы же не кладете на самом деле пауков и змей на людей, верно?
- Non. Конечно, нет. Если только...
- Если только что?
- Если только она не попросила сама.
Глаза Элеонор распахнулись. Кингсли только улыбнулся.
- Понимаешь, игра с разумом проста - я беру твой мозг, играю с ним, заставляю тебя думать о вещах, о которых ты бы и не подумала, и затем, внезапно... ты думаешь о них.
- Вы не сделаете такого со мной.
- Non? Le prêtre уже играет с твоим разумом.
- Как?
- Заставляя тебе ждать его. Ты не хочешь его ждать, верно? Ты хочешь стать его любовницей прямо сейчас. Даже сегодня.
- Нет. Не сегодня. Я хотела быть его любовницей вчера. Нет причин ждать.
- Я знаю причину.
- Да?
- О, oui. Он манипулирует тобой. Вот ты. Такая молодая. Такая красивая. Такая спелая, готовая к тому, чтобы тебя сорвали. И все же ты сидишь тут... не сорванная. Он так доказывает, что владеет тобой, как собачкой на подводке. Рядом. Сидеть. Перевернись. Притворись мертвым. Ты не его любовница. Ты его щенок, и ты следуешь за ним повсюду. Он кормит тебя объедками, и ты ешь их с его руки.
Элеонор выпрямилась.
- Он не манипулирует мной, заставляя нас ждать, понятно? Мне семнадцать, а ему почти тридцать один. Он священник, а я учусь в средней школе. Я даже не принимаю противозачаточные, и, если бы принимала, и мама узнала бы об этом, мне был бы конец. Если его застукают со школьницей, ему будет конец. И в довершение ко всему он садист. Он заботится обо мне так сильно, потому что хочет, чтобы я знала, во что ввязываюсь. Так тому и быть. Мы подождем. Я выучу то, что мне нужно знать. Мы начнем заниматься сексом, когда он будет готов и когда будет знать, что я готова. Это не манипулирование. Это здравый смысл. И вы можете кое-чему научиться у него о здравом смысле.
- Moi? - Кингсли был по-доброму возмущен ее инсинуацией.
- Вы. Вы забрали меня из школы на «Роллс-Ройсе»? Вы знаете, сколько внимания привлекли ко мне? И вы с Сореном родственники, в своем роде. Вы должны быть осторожны. Мы должны быть осторожны. Мы не можем втянуть его в неприятности.
- Я буду более осторожным, - пообещал он.
- Хорошо.
- Мне нравится твоя страстная защита своей затянувшейся девственности.
- Я не хочу, чтобы вы думали, что Сорен манипулирует мной, хотя на самом деле это не так.
- Верно.
- Да, верно.
- Но я манипулирую. - Кингсли оперся ногой на ее сиденье и ухмыльнулся.
- Вы... вы заставили меня перечислять причины, почему Сорену и мне стоит подождать, хотя пять минут назад я сказала, что не хочу, и что на это нет причин.
- Это было слишком просто.
- Вы играли с моими мозгами.
- Твоим мозгам больно? Я старался быть нежным, поскольку это твой первый раз.
Элеонор взяла свой армейский ботинок и бросила его в голову Кингсли. Он поймал его и опустил окно.
- Не смейте. Я люблю эти чертовы ботинки.
- Обещаешь больше не бросать их в меня?
- Обещаю. Клянусь.
- Обещаешь весь вечер быть хорошей девочкой?
- Лучшей.
- Ты позволишь мне сейчас трахнуть тебя, если я отдам тебе ботинок?
Элеонор открыла рот и захлопнула его. Он серьезно? Серьезно или нет...
- Ни за какой армейский ботинок в мире.
Кингсли вытянул ботинок в окно и принялся ждать.
- Выбрасывайте, - сказала она. - Тут становится чертовски холодно.
Кингсли поднял окно и отдал ей ботинок.
- Вы возвращаете его? - Она быстро натянула его, пока Кингсли не передумал. В будущем ей придется быть умнее, оставаться начеку.
- Ты прошла тест.
- Какой тест?
- Я люблю проверять новых людей, приходящих в наш мир. Я сажаю их в мой «Роллс-Ройс» и пытаюсь соблазнить. Победители говорят нет. Проигравшие - да. Но так как я все равно их трахаю, побеждают все.
- Почему согласие - это проигрыш?
- Потому что, соглашаясь на секс с незнакомцем без обсуждения табу, желаний, защиты и безопасности, ты, скорее всего не готова к нашему миру. Сабмиссив чрезмерно стремящийся угодить доминанту, может быстро попасть в передрягу в моем мире.
- Значит, я прошла?
- Один тест.
- А есть еще?
- Много. Подожди, пока он наденет на тебя собачий ошейник. Не терпится увидеть, как ты отреагируешь на этот тест.
Элеонор уставилась на него.
- Я не буду носить собачий ошейник.
- Он уже выбрал один.
- Сорен?
- А кто же еще?
- Собачий ошейник? Вы издеваетесь?
- Зачем мне это? Ошейники играют важную роль в нашем мире. Знак принадлежности. Так что воспринимай это как комплимент. И после того, как ты примешь его как подарок, можешь помахать для него своим маленьким хвостиком.
- Он говорил, что вы дьявол.
- Он так говорит только потому, что знает, какой я настойчивый.
Он поднял руки к голове и двумя пальцами изобразил рога. Элеонор взорвалась от смеха.
- Кингсли, вы мне нравитесь. Как бы мне этого ни не хотелось.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал центр ладони. В этот раз без обнюхивания пальцев.
- Это чувство, ma petite, полностью взаимно.
Они подъехали к особняку Кингсли, и он проводил ее внутрь.
- Кто это, Кинг? - Потрясающая латиноамериканка в облегающем белом платье спустилась по лестнице. Она быстро поцеловала Кингсли в щеку. - Милая униформа, - обратилась она к Элеонор. Это прозвучало как искренний комплимент, а не сарказм.
- У нас сегодня эдж-плей. Учитель и студент. Я позволю тебе смотреть, но это ее первая ролевая игра. - Кингсли провел ладонью по попке Элеонор.
- Может, в следующий раз? - предложила женщина, подмигнув и еще раз поцеловав Кингсли. - Я буду играть ее сестру, и вы можете наказать нас обоих за плохое поведение в классе, мистер Кинг.
Женщина ушла, соблазнительно покачивая бедрами на каждом шаге.
- Эдж-плей? - спросила она. - Это то самое?
- Здесь все то самое, - ответил он. Кингсли еще раз похлопал ее по попке.
Она думала о том, как найти нож и исполосовать эту болтающуюся, хватающую за задницу руку, но слово «сестра» напомнило ей о вопросе, который она хотела задать.
- Могу я задать странный вопрос?
- Я могу на него не ответить, но спрашивать можешь, что угодно.
- Это была Элизабет? - спросила она, и он взял ее под руку и повел вверх по лестнице.
- Элизабет? А что с ней?
- Сорен сказал, когда он был женат на вашей сестре, он изменял ей с кем-то. Ваша сестра увидела, как он целовал кого-то, и убежала, и тогда... - Элеонор чувствовала себя неловко, поднимая эту тему, но она должна была знать. - Сорен не сказал, с кем изменял, только то, что он любил ее.
- Он сказал, что любил ее?
- Вроде того. Я продолжала думать, почему он не сказал мне, кто она. А потом он рассказал о себе и Элизабет, когда они были детьми... и ваша сестра, приехала к вам в школу. Школа была только для мальчиков, но они позволили ей приехать. Почему?
- Потому что она была родственницей.
- Верно, - произнесла Элеонор и замолчала. Кингсли больше ничего не сказал. - Я спрашиваю, была ли Элизабет той, с кем Сорен изменял вашей сестре? У них было испорченное детство. Они были одинокими. Инцест или нет, мне все равно. Это единственный ответ, к которому я пришла. То есть, что еще могло шокировать вашу сестру так сильно, что она... понимаете.
- Покончила с собой?
- Да. То есть, увидев, как ее муж целует собственную сестру? Это кого угодно шокирует до смерти.
- Оui, может.
- Я хочу знать, кого он так любил, что изменял жене. Мне нужно знать, и я хочу знать.
- Понимаю, - ответил он.
- Но вы не ответите мне?
- Пока нет, - сказал он с улыбкой на губах. - Возможно, со временем. Но я скажу тебе вот что, ты на правильном пути. А теперь, пойдем со мной.
Кингсли сопроводил ее в комнату в конце коридора на втором этаже.
- Сегодня у моей подруги Блез день рождения, и мы устраиваем в честь нее небольшую вечеринку. Я подумал, тебе стоит прийти и посмотреть, в какие игры мы играем.
Он открыл дверь и проводил ее внутрь какой-то гостиной.
- Вот черт.
Везде, куда ни взгляни, Элеонор видела огонь. Высокие конусообразные свечи, все зажженные, покрывали каждую плоскую поверхность - столешницы, подоконники, и несколько дюжин стояло на полу в изящных серебряных подсвечниках. Пораженная представшей сценой Элеонор не заметила еще четырех людей в комнате, пока Кингсли не представил их ей.
Первой была Блез - именинница, на которой не было ничего кроме белой рубашки. Потом Батист, темнокожий и красивый, у которого был сексуальный акцент, не французский, но близко. Затем еще один мужчина - Свен, вроде бы. Она перестала слушать, потому что Блез теперь стояла обнаженная в центре комнаты.
- Начнем? - Кингсли взял свечу, и виновница праздника легла на пол на большую деревянную доску. Все в комнате поступили так же. Вскоре все, включая ее, держали в руках по свече.
Блез подняла руки за голову и улыбнулась Кингсли.
- С днем рождения, ma fille. - Он опустился на колени рядом с ней и поцеловал, и как только поцелуй прервался, он вылил свечной воск на центр ее груди.
Блез вздрогнула от боли. Элеонор вздрогнула от сочувствия. Остальные рассмеялись и зааплодировали. Музыка играла. Вино текло. И все один за одним по очереди капали воском на обнаженное тело Блез. Все, кроме Элеонор.
- Давай, chérie, - обратился к ней Кингсли, подбадривая ее.
- Я даже не знаю ее, - шепотом ответила Элеонор.
- Тогда у вас будет интересное знакомство. - Кингсли наклонил голову к Блез. Он бросал ей вызов, чтобы она обожгла Блез, и она понимала это. Кингсли стоял на противоположной стороне от Блез и улыбался ей. - Ты знаешь, что хочешь этого.
- Давление коллектива? Серьезно, Кинг?
- Мы все это делаем, - ответил он, его тон дразнил, но глаза были серьезными. И тогда она поняла, что это был не вызов, это был тест. И раз она хотела пройти тест, она обожгла ее.
Блез ахнула, когда горячий воск приземлился на внутреннюю сторону ее бедра.
Элеонор поднесла свечу к губам и потушила пламя.
Кингсли подмигнул ей, и она села в сторонке, чтобы наблюдать за шоу. Вскоре запястья Блез были прикованы застывшим воском к доске, а затем и ее лодыжки. Как только все ее тело было покрыто воском, Батист задул свечу и ввел ее во влагалище. Элеонор смотрела, не дыша, как он трахал ее свечой. Блез закрыла глаза и стонала от удовольствия. Кингсли навис над ее телом и поцеловал Батиста, долго и страстно.
Элеонор встала и едва не врезалась в балконную дверь. Она распахнула ее, вышла на балкон и закрыла за собой.
Она стояла там, на холодном ветру, наполняя легкие льдом.
- Ты так рано ушла, - заметил Кингсли. Она так тяжело дышала, что даже не услышала, как открылась дверь.
- Мне нужно было выйти на воздух.
- Слишком? - поинтересовался он. - Ты испугалась того, что там происходит?
- Не испугалась.
- Возбудилась?
Она усмехнулась.
- Немного.
- Завидуешь? - Он обнял ее и притянул ближе к себе. Несмотря на холод, она не вырывалась из объятий.
- Это выглядело довольно забавно.
- Я забыл, какая ты юная. Мы поиграем в эту игру снова, когда ты будешь готова.
- Вы поцеловали мужчину.
Кингсли с иронией посмотрел на нее.
- Да. Я люблю целовать и мужчин, и женщин. И трахать их. Удивлена?
- Я не ожидала этого.
- Ради твоего же блага, я дам тебе один совет - начни ожидать неожиданного. В раю и на земле гораздо больше вещей, о которых ты и не мечтала, chérie.
- Постараюсь запомнить.
- Пойдем. Отвезу тебя домой.
Он поцеловал ее в обе щеки, затем обнял за плечи и провел в дом.
Она забрала пальто, и Кингсли сопроводил ее к ожидающему их «Роллс-Ройсу».
- Думаю, домой доберусь обычной дорогой, - сказала она, глядя на машину. - Если вы не против.
Кингсли приподнял подбородок, изучая ее.
- Боишься в этот раз провалить тест в «Роллс-Ройсе»? - спросил он. Она покраснела, будто он озвучил страх, в котором девушка не хотела себе признаваться
- Мне нравится ходить пешком, - ответила она.
- Тогда уходи. - Кингсли поддел ее подбородок в гневной отцовской манере. - Ради твоего и моего блага.
Он быстро чмокнул ее в губы, и она зарычала. «Уходи», - приказала она себе. «Продолжай идти и не оглядывайся».
Через несколько кварталов ее голова прояснилась, сердцебиение успокоилось. Находиться рядом с Кингсли и его друзьями было опасно для ее здравомыслия и ее девственности.
Элеонор дошла до входа в метро, но остановилась, когда услышала, как кто-то зовет ее по имени.
Она обернулась и увидела мужчину, стоящего на тротуаре в десяти футах позади от нее. Она не могла осознать его реальность, его существование.
Но он был там. И впервые за этот вечер Элеонор испытала настоящий страх.

Глава 24
Элеонор
- Отец?
- Скучала по мне, Малышка? - отец стоял с руками в карманах его длинного пальто, бейсбольная кепка скрывала его глаза.
- Нет, - честно ответила она. - Какого черта ты не в тюрьме?
- Внезапное досрочное освобождение.
- Ага. - Она скрестила руки на груди. Она раздумывала над тем, чтобы убежать. Вход в метро был в двадцати футах позади нее. - Тогда хорошо. Мне нужно идти.
Она повернулась к нему спиной.
- Я думал, ты только перед Кингсли Эджем раздвинула ноги, - прокричал ей отец. - Но теперь знаю, что и перед священником тоже.
Сердце Элеонор остановилось. Она медленно повернулась.
- О чем ты вообще говоришь? - Она держала тон ровным, пытаясь не выдавать страха.
- Я нашел визитку в твоем пальто. «Эдж Интерпрайзе»с. Есть только одна причина, по которой такой мужчина, как Кинсгли Эдж, уделит тебе время, и эта причина у тебя между ног.
- Ты отвратителен.
- И оказался прав, - продолжил он. - Я пытался выяснить, как такому ничтожеству вроде тебя удалось познакомится с Эджем. У него не так много причин торчать в Нигде, в Коннектикуте, верно? Я поспрашивал и узнал, что у него есть зять, который иногда заходит к нему. Священник. Священник из Уэйкфилда, в гребаном Коннектикуте.
- Отец, послушай, - начала Элеонор, - это не то, о чем ты думаешь. Я не сплю с...
- Не надо. У меня есть все необходимые доказательства. Хочешь посмотреть? Фотографии в моей машине. Одна хорошая, где ты и твой священник в черном «БМВ». Куда вы двое направлялись? Романтический уикенд? - Отец рассмеялся, словно рассказал самую уморительную шутку.
- На похороны. Он хотел, чтобы я была с его сестрой, моей ровесницей. Он переживал за нее и думал, что она сможет поговорить со мной, раз она не разговаривала с ним.
- Думаешь, епископ купится на это оправдание, когда я скажу, что один из его священников трахает мою несовершеннолетнюю дочь? Жду не дождусь, когда расскажу твоей матери, что происходит между вами двумя.
- Чего ты хочешь? - Элеонор знала, что отцу наплевать на то, с кем она трахается, и что она делает.
- Я хочу, чтобы ты прямо сейчас пошла со мной.
- Зачем?
- Мы пойдем ко мне и поговорим. Я уезжаю из города и думаю, ты должна поехать со мной.
- Я никуда с тобой не пойду.
- Нет? Тогда я отправлю все эти фотографии с тобой и Эджем, тобой и священником в полицию, твоей матери, директору школы и епископу. И в газеты тоже. «Священник соблазняет подростка и делится ею с его криминальным шурином» отличный будет заголовок.
- Покажи фотографии, - попросила она.
- Они в машине.
Он подошел к старой потрепанной «Хонде» и открыл пассажирскую дверь. Он ждал.
Последнее, чего она хотела, это садиться в его машину. Нет, последнее чего она хотел, чтобы у Сорена возникли проблемы из-за нее. Она подошла к машине и села на пассажирское сидение. Отец захлопнул дверь так резко, что она вздрогнула. Он сел за руль и завел двигатель.
- Покажи фотографии, - потребовала она.
- Они в моей квартире.
- Ты сказал, они в машине.
Отец повернул руль и выехал на улицу. Он повернул на ближайшем перекрестке, словно пытался увезти ее как можно быстрее от дома Кингсли.
- Ты должна поблагодарить меня, - сказал отец, набирая скорость. - Ты не захочешь связываться с Эджем. Наслышан об этом французском ублюдке. Думаю, ты и так всё знаешь. Ты трахаешься с ним.
- Я не трахаюсь с ним. Мы друзья.
- Друзья? Он тоже твоя нянька? Почему он забрал тебя из школы?
- Ты ненормальный. Шпионишь за собственным ребенком. - Элеонор трясло от потрясения и злости. Она была права. Кто-то был в церкви и подслушивал ее разговор с Сореном.
- Присматриваю за собственным ребенком. А не шпионю. Хорошо, что я это сделал. Меня не было год, а ты раздвинула ноги перед каким-то больным священником-растлителем.
- Мой священник самый лучший мужчина из всех живущих, - ответила она. Перед ее глазами закончилась вся ее жизнь - имя Сорена в газетах, перевод, низложение, изгнание, и все по ее вине. - Он был лучшим отцом для меня, чем ты когда-либо. Из-за тебя у меня были проблемы. И именно он их решил.
- Да, и мы оба знаем, как ты расплачиваешься с ним.
- Останови. Я выхожу.
- Нет, не выходишь, девочка. Ты уезжаешь со мной из города.
- Я сказала, останови, - закричала она, потянувшись к рулю.
Он ударил локтем ей в живот так сильно, что воздух покинул ее легкие. Она тяжело закашляла и снова потянулась к рулю. Отец оттолкнул ее, и Элеонор свернулась, выворачиваясь из его рук.
- Сядь, сучка, - приказал он. Он дотянулся до ее шеи, и Элеонор сделала глубокий вдох. Она закрыла глаза и ударила отца по лицу ботинками. Из его носа хлынула кровь, машина резко остановилась на дороге.
Элеонор открыла дверь и побежала. Она бежала так быстро, как могла, пока не нашла такси и не села в него. Она назвала адрес Кингсли и умоляла поторопиться. Несколько минут спустя она бросила водителю несколько купюр, вбежала вверх по ступенькам и вломилась в дверь особняка, найдя Кингсли, стоящим в фойе и заряжающим пистолет.
- Элли, какого черта с тобой произошло? - Он посмотрел одновременно и с облегчением и с яростью.
- Мой отец... Он вышел из тюрьмы. Он заставил меня сесть в его машину. Что вы собираетесь делать с пушкой?
- Убью твоего отца. - Он засунул пистолет в кобуру под пальто. Он схватил ее за запястье и притянул к себе. Начав с бедер, он исследовал все ее тело.
- Тебе больно? - спросил он.
- Нет, я цела...
Он поднял руку. Ладонь была покрыта кровью.
- Иисусе, - прошептала она.
- Царапина на шее.
- Отец пытался меня задушить, - объяснила она. Должно быть, это он поцарапал ее.
- Пойдем со мной, сейчас же, - сказал Кингсли и повел ее на третий этаж.
- Почему вы собирались убить моего отца? - задала вопрос она, когда Кинглси открыл дверь в комнату, которую она никогда не видела. Она была похожа на какой-то причудливый кабинет. Он усадил ее в кресло и на несколько секунд оставил, затем вернулся с аптечкой. Кингсли опустился на колени перед креслом, открыл аптечку и приказал ей наклонить голову в сторону.
- Вы не ответили на мой вопрос, - заметила она. Ее сердце все еще болезненно колотилось в груди, легкие горели из-за бега и паники. - Почему вы собирались убить моего отца?
- Из-за этого. - Кингсли вытащил что-то из кармана и протянул ей.
Спиртовой салфеткой Кингсли очистил порез на ее шее, и она прочитала записку.
Сто тысяч, или труп твоей подружки будет на дне Гудзона к завтрашнему утру.
К ней прилагались адрес и фотография.
- Боже мой, - прошептала она, ее живот скрутило. - Это моя фотография в десятом классе. Я отправила ее ему вместе с открыткой на день рождения.
Она держала фотографию дрожащими руками.
- Он собирался убить меня? - спросила она. Отец так старался усадить ее в машину. И она была достаточно глупой, чтобы поддаться ему.
- Мог. Он мог проверить, заплачу ли я ему. Мне плевать. Он угрожал тебе.
- Он сказал, что у него есть фотографии меня и Сорена. Он собирался отправить их маме и епископу, и, возможно, даже в газеты.
Кингсли сел.
- Я боялась, что подобное может произойти, - сказала она. - Что мы будем делать?
- Сиди. Будь здесь, - приказал он и встал. - Не покидай эту комнату.
- Ладно. - Она уставилась пустыми глазами на Кингсли. Он ласково погладил ее по щеке. - Спасибо.
Казалось, это его удивило. Все еще прижимаясь к ее щеке, он тяжело выдохнул, будто принял решение.
- Французский король Луи XIII потерял отца, когда ему было девять, - начал Кингсли, на его лице была маска серьезности. - Слишком юный, чтобы править, его мать Мария де Медичи выступала в роли регента. Она должна была править, пока ему не исполнится восемнадцать. Понимаешь, закон гласил, что шестнадцатилетний Луи был недостаточно взрослым, чтобы править. Но его мать испоганила всю страну, поэтому у Луи не было выбора. Луи выслал мать и казнил ее любовника, казнил ее последователей и восстановил порядок. Он сел на трон, и весь Париж возрадовался. Некоторые дети могут себе позволить роскошь ожидания восемнадцати свечей на праздничном торте, чтобы стать взрослыми. Остальные из нас взрослеют, когда у нас не остается другого выбора.
Элеонор поняла смысл слов Кингли.
- Если отец попытается навредить Сорену, я убью его голыми руками.
Элеонор ждала в одиночестве, пытаясь успокоиться. Она тихо молилась про себя, молилась, чтобы Кингсли смог помочь ей, помог ей.
Так прошло несколько минут, затем и полчаса. Элеонор смотрела на странные часы в стиле арт-деко, висящие на стене позади стола, пока глаза не устали. Должно быть, эта комната была личным кабинетом Кингсли. Вдоль стены выстроились большие деревянные шкафы с замками. Черный дисковый телефон, будто из какого-то старого детектива, стоял на столе. Она хотела воспользоваться им и позвонить Сорену, но что-то говорило ей, что это будет плохой идеей. Что-то говорило ей, что Сорен не должен быть причастен к тому, что она и Кингсли делали сегодня.
Наконец, Кингсли вернулся в кабинет и сел за стол.
- Что произошло? - спросила она.
- Во-первых, твой отец тебе лгал. Он не на досрочном освобождении. Он стал свидетелем обвинителя и начал называть имена, чтобы пораньше выбраться из тюрьмы. Некоторые из его старых друзей назначили крупную сумму за его голову.
- Это объясняет, почему он хотел от вас денег.
- Скорее всего, сегодня он сбежит. Вероятно, попытается пересечь границу и попасть в Канаду.
- Думаете, он расскажет обо мне и Сорене?
- Да, - ответил Кингсли. - Но только как наказание за то, что ты выбрала нас, а не его.
- Что мы будем делать?
- У меня есть знакомый, который может помочь ему покинуть страну. Он позвонит мне через пять минут. Если хочешь, чтобы он сделал это, тогда ответь на звонок и расскажи все, что знаешь о местонахождении отца - где последний раз видела его, где он жил. Обещаю, этот человек найдет его. Или...
- Или?
- Или, когда телефон зазвонит, ты позволишь ему звонить. И люди, которые хотят найти отца, найдут его. И найдут его до наступления утра.
- Почему вы делаете это для меня? - спросила Элеонор, потрясенная предложением Кингсли помощи для ее отца.
- Ты принадлежишь le prêtre. Я защищаю его собственность, как свою собственную. Твой отец навредил тебе. Я хочу, чтобы его наказали. Но это твое решение, а не мое. Скоро зазвонит телефон. Делай выбор.
- То есть? - не поняла Элеонор.
- У Сэм сегодня выходной. На мой телефон никто кроме нее не ответит. И я никогда не отвечаю на свой офисный телефон, только мой секретарь делает это. Когда он зазвонит, ты будешь отвечать. Если хочешь поиграть в мою секретаршу, вот и все.
Они смотрели друг на друга через стол и молчали. Она услышала тиканье и посмотрела на часы.
Прошла одна минута.
Отец угрожал убить ее, если Кингсли не заплатит ему сто тысяч.
Две минуты.
Отец бросил ее после ареста, сбежал, позволил ей взять всю вину на себя.
Три минуты.
Отец ударил ее по лицу, пытался сбежать, пытался задушить ее, у нее до сих пор шла кровь.
Четыре минуты.
Отец угрожал разрушить жизнь Сорена.
Пять минут.
Зазвонил телефон.
- Я не отвечаю на телефон, - повторил Кингсли. - Или секретарь отвечает, или пусть звонит.
Телефон зазвонил во второй раз.
- Ты можешь попросить человека на другом конце помочь твоему отцу, - напомнил он ей.
Элеонор оторвала взгляд от телефона и встретилась с твердым взглядом Кингсли.
- Единственный отец в моей жизни - это священник. И я не ваша секретарша.
Телефон перестал звонить.

Глава 25
Нора
- И на следующее утро я была свободна, - закончила Нора. Она посмотрела на Нико и пожала плечами. - Самоубийство - самым лучший подарок, который мне когда-либо дарил отец.
- Как это? - не понял Нико. Она села и натянула покрывало на грудь. Нико все еще лежал на боку, его ладонь покоилась на ее бедре под сорочкой.
- После моего рождения мама оформила страховку на жизнь отца. Папа оказался мертвым и вуа-ля, у меня есть деньги на колледж.
- Кто его убил?
- Так и не узнали. У него были связи с мафией. Он слишком много раз облажался не перед теми парнями. Я пыталась чувствовать стыд за это, зная, что у меня был шанс ему помочь, а я им не воспользовалась. Но не смогла. Без него мир был лучше.
- Тебе было лучше без него. - Нико сел и взял ее за руку. Он поцеловал тыльную сторону ее ладони. - Мой отец гораздо интереснее, чем я думал.
Нора усмехнулась и переплела пальцы с Нико.
- Интересный - правильное слово. Интересный, сложный, опасный. Когда он приехал на Манхэттен после Франции, ему было всего двадцать восемь. Первое, что он сделал, это нашел самого опасного члена мафии и оказал ему услугу. Умный ход. Кингсли под защитой босса до конца своих дней. Что хорошо, потому что у Кингсли есть плохая привычка бесить очень важных людей.
- Я должен быть благодарен за то, что он все еще жив, - заметил Нико. - Хотя, возможно, я никогда не посмотрю на него иначе. Потерял свои часы в тебе?
- Тот еще дьявол.
- Он такой, - согласился Нико. - Джентльмен всегда первым делом снимает часы.
В животе у Норы затрепетало от слов Нико. Ей понравилось его определение джентльмена гораздо больше, чем просто парень, открывающей перед ней дверь.
- Могло быть и хуже. Однажды ночью с моей клиенткой Шеридан я чуть не потеряла в ней свою подвеску.
Нора рассмеялась при виде его широко распахнутых глаз.
- Миниатюрная девушка, - продолжила Нора. - Должно быть, она полая внутри.
Нико опустил голову на подушку и взорвался смехом - глубоким, теплым, роскошным смехом.
- Если вы с Кингсли похожи, почему любить тебя намного проще, чем его? - спросил Нико, повернувшись к ней.
- Потому что, в отличие от Кингсли, я не соблазняла твою мать.
- Не забывай, что он исчез после того, как обрюхатил мою мать, - добавил Нико. - А ты переживаешь, что он будет нас осуждать за эту ночь?
- Дело не в этом, - ответила Нора. - Возможно, он и не будет злиться. Сомневаюсь, что он даже удивится. Но я многим обязана ему. Он значит для меня больше, чем семья, чем моя настоящая семья. И затем появляешься ты...
- В чем дело, Нора? Расскажи мне правду.
Нора отвела взгляд от Нико и посмотрела на огонь.
- Однажды я написала фантастический роман, - начала она, наблюдая за танцем умирающего пламени. - Когда я была ребенком, они были моими любимыми - единороги, магия, драконы. Несколько лет назад меня застукали за писаниной. Я позволила Заку прочесть. Он считает, нужна доработка.
- Не настолько хорошо?
- Ему понравилось. Но, сказал Закари своим чванливым британским редакторским голосом, я нарушила главное правило написания фэнтези. Видишь ли, если в твоем мире есть магия, каждый раз, когда волшебник использует ее, он должен за нее платить. Никогда не забуду слова Закари - магия не бесплатна. Сегодня я тонула в одиночестве и скорби и думала, что сойду тут с ума. Я загадала тебя, и вот ты - все, в чем я нуждалась. Похоже на магию.
- Почему я?
- Потому что единственный человек, которого ты мог считать отцом, просто умер. Ты на том же пути, что и я, только на несколько шагов впереди. Может, если я последую за тобой, то не потеряюсь. Я так боюсь потеряться.
Нико прикоснулся к ее лицу. Его пальцы скользили по дорожкам слез. Нора построила свою жизнь вокруг определенных убеждений, определенных истин, и теперь она начала сомневаться во всем.
- Какую цену ты заплатила, чтобы я оказался здесь?
Нора проглотила ком в горле.
- Я не могу вернуться, - прошептала она.
- Вернуться куда? - Нико обнял ее обеими руками.
- В постель Кингсли.
Нора пристально посмотрела в глаза Нико. Она хотела, чтобы он увидел правду в ее словах.
- Ты должен знать, что не только у нас с Кингсли есть история, у нас есть свежая история.
- Насколько свежая? - спросил Нико.
- Последний раз был ночью перед отлетом во Францию и поиском тебя.
Если слышать это было больно, то глаза Нико его не предали. Должно быть, она знала, что, однажды встретив Нико, больше никогда не будет интимно близка с Кингсли. Они провели вместе одну темную и прекрасную ночь. А теперь... она больше никогда не повторится.
- И, хотя ты можешь не воспринимать Кингсли как отца, в его глазах и в его сердце ты - его сын. Он больше никогда не прикоснется ко мне.
- Никогда не прикоснется к тебе? Потому что он рассердится?
- Нет. Потому что он любит тебя.
- Поэтому ты не хотела меня впускать?
Нора снова посмотрела на умирающий огонь.
- У Кингсли есть секреты, которыми он делится лишь с несколькими людьми. Ты можешь пересчитать их по пальцам одной руки, и я была одной из них. Теперь - нет. - Она была не просто любовницей Кингсли, она была его Госпожой в те ночи, когда он нуждался в боли. Она также однажды носила его ребенка, хоть и ненадолго, это не то, что она могла рассказать Нико. В свое время расскажет, но не сейчас.
- Ты заплатила высокую цену за то, чтобы впустить меня.
- Очень высокую. У нас с Кингсли двадцать лет была привычка причинять друг другу боль так, как могут только двое людей, которые словно родственники. Но даже если Кингсли снова меня захочет, я не смогу так поступить с тобой, быть с тобой и вернуться к нему. Эта ночь слишком много для меня значит. Ты слишком много для меня значишь.
Нико поднял ее руки и прижал их к своей груди.
- Ты скорбишь, - сказал Нико. - И я не буду просить тебя принимать решение. Я только скажу, что, если бы это было моим решением, ты бы осталась со мной.
- И что? Выйти за тебя? Завести детей? Это не для меня. Я очень эгоистична.
Нико фыркнул.
- Эгоистичность - имя, которое зависть дает свободному. Я тоже свободен.
- Ты, правда?
- Да. И если бы я хотел жениться, детей, зачем мне преследовать женщину, годящуюся мне в матери? Теперь у меня есть сестренка. Зачем нужные другие наследники?
Нора наклонилась вперед и положила голову ему на грудь. Он поцеловал ее волосы.
- Не принимай пока никаких решений, - попросил Нико, лаская ее спину. - Но знай одно - тебе всегда будут рады в моем доме и в моей постели. И я не заставлю тебя платить какую-либо цену.
Положив голову в изгиб его плеча и шеи, она вдохнула его аромат, успокаивающий ее сердце.
- Но не ты отправляешь чек.
Неохотно Нора выбралась из объятий Нико. Она редко, если вообще когда-либо, ощущала себя такой слабой с мужчиной. Горе довело ее до такого состояния. Она редко испытывала такую глубокую печаль. Ее утрата оставила ее потерянной. Утрата? Какое неправильное слово. Ничего не было утрачено. Что-то было отнято. Она чувствовала себя ограбленной, словно кто-то вломился в ее жизнь и украл ее драгоценности. Это не потеря. Это кража. И она знала, что никогда не получит это обратно.
Нико сполз с кровати и подошел к камину. Он бросил полено в угасающее пламя и оживил огонь. Он действовал быстро, не теряя ни времени, ни сил. Он сказал ей, что, когда был ребенком, то работал на виноградниках. Днём в школе. Вечером на работе. Ночью сон. Результат такой жизни - смышленость, сила и чистая совесть.
Он вернулся в постель и лег рядом с ней. Обняв ее, он притянул Нору к себе, прижимая спиной к своей груди и натянув покрывало на них обоих.
- Что случилось после смерти твоего отца? - спросил Нико, вероятно, ощутив, что она не может и не станет говорить об их будущем.
- Как я и сказала, я поступила в Нью-Йоркский университет. У меня было будущее и деньги, чтобы заплатить за него. А потом наступил тот момент, которого я так ждала.
- Какой?
- Мне исполнилось восемнадцать. Я наконец-то получила водительские права. И Сорен с Кингсли начали меня тренировать. Кингсли отвел в первый для меня БДСМ-клуб - маленький, им управлял его друг. Это не было похоже на возвращение домой. Это было намного лучше, как будто ты приезжаешь в новый город и чувствуешь «да, я могу прожить здесь до конца своих дней» и мысленно пакуешь чемоданы.
- Знаю это ощущение, - сказал он, и она заметила, как что-то блеснуло в его глазах. Собирал ли он для нее чемоданы, чтобы она осталась с ним?
- Хорошее ощущение, - подтвердила она, пытаясь не попасть под чары Нико. - Я так стремилась присоединиться к этому миру. Но вот она я, все еще девственница.
- Расскажи. Я хочу знать, какой ты была, когда была девственным подростком.
- Я была подростком, но никогда не была девственницей. Даже когда я была девственницей.
- Когда ты лишилась девственности?
- Мне было двадцать. Почти двадцать. А тебе?
- Пятнадцать. Ей было тридцать шесть.
Нора поджала губы.
- Звучит знакомо.
- Трудно поверить, что кто-то с твоей пылкостью, мог ждать так долго. Ожидание того стоило?
- Да, - ответила она, погружаясь в далекое прошлое. - Но он был прав, заставив меня ждать так долго, несмотря на то, что я хотела его как можно раньше. Теперь я это понимаю.
- Что ты поняла?
- Я была готова к сексу задолго до моего первого раза. Но я не была готова к нему, к тому, что он хотел от меня.
- И что это было?
- Все. Мне пришлось многому научиться, прежде чем мы стали любовниками. И у Сорена были интересные методы обучения.
Нико изогнул бровь, довольно высоко. Она пожалела, что под рукой нет линейки. Интересно, кто выгибает бровь лучше - Кингсли или Нико?
- Дело в том, что мой первый обучающий ужин с Сореном был той же ночью, когда я получила свой ошейник.
- Что произошло?
- Ну, мы были у Кингсли.
- Хорошее начало.
- Подали ужин.
- Продолжай.
- А я была, в чем мать родила.

Глава 26
Элеонор
Свидание.
Настоящее свидание.
Нормальное свидание.
Ужин. Наряд. Секс. Наконец, в восемнадцать лет Элеонор собиралась на первое настоящее свидание в своей жизни.
Со своим священником.
Ладно, может, это свидание и не было обычным. Но у нее было новое платье - белое короткое с большим количеством ремешков, и особняк Кингсли будет предоставлен только им, поскольку короля на этой неделе не было в резиденции. Очень похоже на настоящее свидание. Сорен даже пообещал, что сегодня не наденет свою колоратку, которую она так любила на нем. После того, как он дал обещание, Сорен сказал кое-что загадочное, из-за чего эти слова несколько дней крутились в ее голове. Только один из нас будет в ошейнике. И это буду не я, обещаю.
Столовая Кингсли была освещена десятками свечей и мерцающим светом от камина. Сорен был там. Еда была там. Но все, что она могла видеть, это белую коробку, которая стояла рядом с ее тарелкой.
Пока она смотрела на коробку, Сорен подошел к ней сзади, поцеловал ее спину и шею и опустил застежку на платье.
- Ого, что происходит? Мы не будем ужинать?
- Будем.
- И вы снимаете мое платье, потому что...?
- Я хочу видеть тебя обнаженной, - произнес он, словно этот ответ был наиболее очевидным во всем мире, таким очевидным, что ей даже не следовало задавать вопрос.
- Это обнаженный ужин?
- Для тебя, Малышка. Я останусь в одежде.
Сорен начал стягивать бретельки ее платья, и Элеонор замерла. Он остановился.
- Что-то не так?
- Нет. Ничего. Кроме того, что вы заставляете меня ужинать абсолютно голой.
- Это доставляет тебе неудобство?
- Невероятно неудобно.
- Понятно, - сказал он и продолжил опускать бретельки ее платья.
- Но мы все равно это сделаем?
- Элеонор, - начал Сорен, повернув ее к себе лицом. - Сегодня для нас особенная ночь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы начать обучение тому, чего я ожидаю от тебя, если мы собираемся быть вместе. Так все и будет, если ты будешь принадлежать мне. Я буду владеть тобой. Это не метафора или романтическая гипербола. Это констатация факта. Я могу снять с тебя одежду в любое время и где захочу. Обнажение должно сопровождаться минимальными объяснениями или предупреждениями, как и снятие моей колоратки. Я делаю это, когда мне хочется и ни по какой другой причине.
- Да, сэр. - Она нервно сжала ладони в кулаки, стоя в центре столовой, освещенной свечами, и позволяя Сорену раздевать ее. Она чувствовала себя нелепо, стоя обнаженной с собранными в замысловатую прическу волосами и в туфлях на высоком каблуке. Сорен не прикасался к ней, только стянул трусики по ее ногам. Он положил платье и нижнее белье на спинку оттоманки, которая стояла рядом с камином.
Он отодвинул для нее стул, и она села, вздрогнув, когда ее обнаженная кожа соприкоснулась с холодным деревом.
Сорен взял белую коробку и вложил ей в руки.
- Что это? - спросила она, рассматривая элегантную черно-белую обертку.
- Открой.
Элеонор осторожно развязала черную ленту и разорвала белую бумагу. Она подняла крышку и уставилась на предмет в коробке. Значит, Кингсли не шутил, не преувеличивал, не пытался разозлить ее в прошлом году, во время их первой совместной поездки в «Роллс-Ройсе».
- Нравится? - спросил Сорен.
Элеонор ответила одним словом:
- Гав.
Сорен усмехнулся, взял белый кожаный ошейник и расстегнул его.
- Собачий ошейник?
- Ошейник рабыни. Ты принадлежишь мне всегда, где бы мы ни были и что бы ни делали. Но когда я надену на тебя ошейник, ты должна понимать, что полностью отдаешь мне свое послушание и безраздельное внимание. Пока ты в ошейнике, ты будешь обращаться ко мне «сэр», и никак иначе.
- Он белый. - Она посмотрела на него.
- Интересно почему.
- Понимаете, носить собачий ошейник... ошейник рабыни, - исправилась она, - немного унизительно.
- И именно поэтому я хочу, чтобы ты его носила.
Она рассматривала ошейник в руках.
- А ваш ошейник унизителен, сэр?
- Да, - односложно ответил он. Не такого ответа она ожидала, но поняла его. Он обернул ошейник вокруг ее шеи и застегнул его маленьким серебряным замочком.
- Не переживай, у меня есть ключ, - заверил он. - Единственный ключ.
- Хорошо.
- Слишком туго?
Она с легкостью сглотнула, с легкостью дышала.
- Нет.
Сорен сел на стул рядом с ней.
- Малышка, ты улыбаешься.
- Я абсолютно голая и на мне собачий ошейник, сэр. Тут нужно или плакать, или смеяться.
- Оба варианта приемлемы. Что ты чувствуешь?
- Я не знаю. - Она посмотрела на него. Да, она улыбалась, но сквозь слезы. - Не могу сказать, счастлива я или несчастна.
- Подходящая реакция, - одобрил он и легонько прикоснулся к ее подбородку.
Вернувшись к еде, она потянулась за вилкой, но Сорен щелкнул пальцами. Она остановилась и медленно опустила руки на колени.
- Ты делаешь все только по моему разрешению.
- Да, сэр.
Он взял клубнику, красную и влажную, и поднес к ее губам.
- Ешь, - приказал он.
Она открыла рот и позволила ему положить клубнику на язык. Ее щеки сводило от сладости ягоды. Она проглотила ее, потому что знала, он хотел этого.
- Тебе удобно? - поинтересовался он, поднося ей ложку какого-то чудесного супа в тарелке. Она наслаждалась бы им, даже если бы на ее языке был пепел.
- Неудобно. Странно. Я чувствую себя странно.
- Тебе придется уточнить.
- Я чувствую... - Элеонор замолчала и посмотрела на свое обнаженное тело. Она крепко сжала ноги, втянула живот. Она расположила руки так, чтобы хоть как-нибудь прикрыть грудь. - Очень хорошо ощущаю свое тело.
- Оно выставлено на показ?
- Именно.
- Я уже видел тебя обнаженной, - напомнил он ей.
- То было совсем другое. Мы были в постели в темноте и кое-чем занимались.
- Кое-чем? Ты можешь лучше. Чем мы занимались?
- Мы, - выдохнула она, ощутив странную тяжесть на языке. - Мы целовались и трогали друг друга, и вы использовали пальцы, чтобы довести меня до оргазма дважды, и это было потрясающе.
- Где я трогал тебя? - Сорен поднес ей еще одну ложку супа. Она не могла поверить, что он ее кормил.
Ступни Элеонор онемели, руки дрожали.
- Вы действительно пытаетесь меня смутить... сэр? - Она добавила добавила «сэр» в конце.
- Да. Но еще тебе нужно без стеснения говорить обо всем со мной. Если ты считаешь себя достаточно взрослой для свершения поступков, ты должна быть достаточно взрослой, чтобы говорить о них. Так что ответь, где я тебя трогал?
Она закрыла глаза, вспоминая ту ночь с ним в его детской спальне. Но еще, чтобы не смотреть на него, пока она отвечала на унизительные вопросы.
- Вы целовали меня в губы, шею и плечи. Вы целовали мою грудь и соски. Эм...
- Должен сказать, меня забавляет то, как девушка с таким откровенным пошлым сознанием изо всех сил пытается произнести слово «грудь».
- Вы смеетесь надо мной.
- Да. Ты покраснела, и ты прекрасна, и я целиком и полностью наслаждаюсь шоу. Продолжай.
- Могу ли я использовать нецензурные слова, сэр?
- Не сегодня. Ты должна быть точной и по-медицински конкретной. Ты назвала Кингсли в лицо членососом той ночью, когда он обыграл тебя в блэкджек. Но сегодня мне интересно, можешь ли ты произнести «пенис» и не грохнуться в обморок.
- В следующий раз, когда буду играть с Кингсли в блэкджек, назову его пенисом. Вот. Довольны, сэр?
- Конечно, доволен. Ты здесь, обнажена и подчиняешься каждому моему приказу, несмотря на то, что нервничаешь и сгораешь от стыда. Наблюдать за тем, как тебе неуютно, опьяняет.
- Вы получаете удовольствие от того, что заставляете меня чувствовать себя жалкой, сэр?
- Да.
- Ненавижу это ощущение.
- Какое?
- Неловкости. Страха. Нет, не их...
- Уязвимости.
- Ненавижу, - повторила она.
- Я заметил. Ты редко чувствуешь себя уязвимой. Твоя дерзость и смелость, твоя откровенная честность держит людей в страхе. Но сейчас ты здесь, обнаженная и беззащитная. Тебе очень идет. Так что, пожалуйста, продолжай. Где еще я трогал тебя? И открой глаза.
Элеонор неохотно подчинилась. Она потратила две секунды на то, чтобы мысленно утопить Сорена в тарелке с супом, прежде чем ответить:
- Вы трогали мои плечи, грудь, спину, задницу, то есть попу, ягодицы, или как ее называют правильно. Мои бедра и ноги. И вы ввели в меня палец.
Сорен кашлянул.
- Вы трогали мой клитор и ввели в вагину палец, - исправилась она, четко произнося каждое слово, и от нервов под ее руками проступил пот. - И мне это очень понравилось.
- Мне тоже. Где ты меня целовала?
Элеонор зарычала и опустила голову на стол.
- Элеонор, тебе восемнадцать. Если хочешь, чтобы с тобой обращались как со взрослой, ты должна вести себя как взрослая. Сядь ровно и ответь на вопрос.
Она выпрямилась и вытянула спину, как железный прут.
- Я целовала вас в рот, шею, плечи и грудь. Думаю, на этом все.
- Верно. В будущем я предоставлю тебе больше доступа к своему телу.
- Благодарю, сэр.
- Где ты меня трогала? - Он потянулся к бокалу с водой и вытащил кубик льда. Он прикоснулся им к основанию ее спины, и она ахнула от внезапного холода.
- Я трогала ваше лицо, вашу шею, ваши плечи и вашу грудь, спину и пенис, вот, я сказала это. Вы закончили с моими пытками?
- Нет.
- Мечтать не вредно.
Он скользил вдоль ее спины кубиком льда от плеч до поясницы. Элеонор ухватилась за подлокотники стула и пыталась не ерзать.
- Сегодня я хочу поговорить с тобой о боли, - сообщил он, кубик продолжал таять на ее коже. - Тебе больно?
- Немного. Мышцы сводит.
- Таким способом твое тело пытается защититься от холода. Я делаю это голыми руками. Лед и мне причиняет боль.
- Кингсли говорил, что доминанты и садисты используют флоггеры, трости и прочее, чтобы не навредить себе, пока причиняют боль другим.
- Это одна составляющая. Есть и другая. - Он убрал кубик льда с ее кожи и положил остатки ей в рот. Она проглотила его.
- Какая другая, сэр?
Он скормил ей еще ложку супа. Казалось, ему самому есть не хотелось.
- Люди инстинктивно доверяют авторитетным личностям. Это практически клише. Женщин привлекают мужчины в униформе. Мальчики вырастают и женятся на женщинах, напоминающих их матерей. Мы фантазируем о наших учителях, наших докторах...
- Наших священниках? - Она улыбнулась ему.
- Даже священниках. - Он достал еще один кубик льда из стакана. На этот раз он провел им по ее шее и груди. По всему ее телу побежали мурашки
- Ты видишь во мне авторитет?
- Да, сэр. Очевидно.
- Какой?
Она прикусила нижнюю губу из-за обычного волнения. Сорен провел большим пальцем по ее губам, напоминая, чтобы она так не делала. Глупая девочка. Она никогда не забудет этот разговор.
- Мне не будет неловко, если ты скажешь, что видишь во мне отца. Ко мне обращаются «отец» каждый день люди вдвое старше меня.
- Люди скажут, что это странно любить того, кто тебе как отец.
- Почему нас должно заботить то, что думают люди?
Хороший вопрос. И у нее был еще лучше ответ.
- Не должно.
- Тебе нравится подчиняться моему авторитету?
- Да. Прямо сейчас это унизительно. Но я доверяю вам. Я знаю, вы не собираетесь изнасиловать меня или убивать. Просто унижать, заставляя есть ужин обнаженной и принуждая говорить о вашем пенисе. Сэр.
- И это только начало, Малышка. Будут и другие, еще большие унижения. Мы даже не приблизились к тому, чтобы играть с настоящей болью.
- С вами я хочу делать все, все, что вы хотите, сэр.
Сорен наклонился и поцеловал ее. Она любила эти ночи, когда они были вместе у Кингсли, и они могли быть вместе без страха и без осуждения со стороны внешнего мира.
- Иди, встань у камина, - приказал Сорен. - Согрейся.
- Я в порядке, честно.
- Я отдал тебе приказ.
Элеонор встала и, ощущая себя нелепо на шпильках и в ошейнике, подошла к камину. Сорен взял бокал с вином и принес ей.
- Лучше?
- Да, - призналась она без стыда. - Думала, кубик льда убьет меня в ту же секунду, сэр.
- Какие ощущения у тебя вызывает огонь?
- Тепло. Благодарность. Облегчение.
- Облегчение? Благодарность? Если бы тебе не было так холодно в начале, какие бы ощущения у тебя вызвал огонь?
- Жаркие, думаю.
- Значит, была бы только физическая реакция, а не эмоциональная?
- Именно.
- Если бы тебе было больно, и внезапно боль прекратилась, и ты испытала удовольствие, что бы ты почувствовала?
- Удовольствие, конечно же. И облегчение. И благодарность. Счастье.
- Значит, опять эмоциональную реакцию вместо простого физического ответа?
- Ага. Так работает С\М?
- Именно так. Вместо простых удовольствий ванильного секса С\М добавляет эмоциональные и физиологические компоненты. Страх. Унижение. Доверие. Вожделение. Желание. Облегчение. Благодарность. И еще юные девушки, как ты, которые боятся собственного отца и не уважают или любят его, могут исследовать эти чувства с образом отца, которому она доверяет и любит, и испытывает естественный страх.
- Похоже на хороший сеанс психотерапии. С оргазмами.
- Я даже не выставлю тебе счет за час. - Он опустил голову и снова поцеловал ее. Она услышала звон, когда он поставил бокал на каминную полку и обнял ее обеими руками.
Он провел ладонями по ее обнаженной спине и сжал ягодицы.
Взяв за руку, он отвел ее к дивану. Он сел первым и указал на пол. Она опустилась на колени и положила голову ему на бедро. Он ласкал ее плечи кончиками пальцев.
- Теперь, когда я в ошейнике, можем мы... понимаете? - Она взмахнула рукой.
- Элеонор, используй слова.
- Потрахаться.
- Нет, - ответил он. - Пока нет. Я знаю, ты не этого ответа ждала, но у меня есть причины для ожидания. Секс был создан Богом, и он сделал его приятным. Но еще Он сделал его сложным. Элеонор, за всю свою жизнь у меня было соитие только с двумя людьми. Двумя. И я буду до конца жизни чувствовать с ними связь. Я не установлю эту связь с тобой, пока не буду уверен, что ты готова к ней.
- Вы считаете, что можете заниматься сексом только с тем, кого любите?
- Сложной вопрос. Секс между женщиной и мужчиной особенно сложный. Всегда есть риск зачатия. Я никогда никому не говорил, с кем он должен или не должен иметь интимные отношения. Со своей стороны, я предпочитаю не делать этого, кроме как с кем-то, с кем, по моему представлению, у меня будет связь на всю оставшуюся жизнь.
- Я хочу этого с вами, навсегда, - ответила она.
- Мне не нужно заниматься с тобой любовью, чтобы быть связанным с тобой навсегда. Я ощутил эту связь в первый день нашего знакомства.
Она поднялась с пола, и Сорен обнял ее. Она села на его колени, ее голова покоилась на его груди, его руки обнимали ее.
- Я буду вас ждать, - заверила она. - Всегда. Я хочу, чтобы вы были горды тем, что обладаете мной, сэр.
Сорен приподнял ее подбородок и поцеловал ее.
- Я уже горжусь тем, что обладаю тобой, Малышка. И это доказательство. - Он прикоснулся к ошейнику на ее шее.
- Почему я ношу его? Не похоже на вас.
- Это символ, - объяснил он. - Символ, который другие в нашем мире поймут. Ты принадлежишь только мне. Это визуальное напоминание об этом.
- Мне нравится принадлежать вам.
- И ошейник заявляет об этом официально. - Он поцеловал ее нежную кожу под ошейником. - И мы должны это отпраздновать.
- Отпраздновать? Как?
- Вот так... - Сорен поцеловал ее и пока целовал, толкнул ее на спину, его рука легонько сжимала ее горло, его губы поглощали ее. Одним поцелуем Сорен мог оживить ее тело жаждой. Он целовал ее властно, одержимо, словно ставил клеймо на каждом участке ее тела, к которому прикасались его губы.
Он отстранился и раскрыл ее бедра. Он взял ее ладонь и положил между ее бедер. В его взгляде читалось ожидание.
- Сэр, вы собираетесь сидеть и смотреть?
- Я могу прикоснуться. Если будешь хорошо себя вести.
- Один вопрос - я буду делать это, пока вы смотрите, потому что это заводит вас, или потому что это унизительно?
- Для меня эти понятие едины.
Она глубоко вдохнула и развела бедра еще шире. Если она должна устроить шоу, надо сделать его отличным. И она знала, Сорен хотел ее, так почему бы не сделать его ожидание таким же болезненным, как и ее?
Обеими руками между ног она раскрыла свое лоно и проникла в себя одним пальцем. По какой-то причине все это действие у Сорена на глазах смущало ее меньше, чем поглощение ужина за столом. Делать что-то сексуальное, будучи обнаженной, было логично. Но быть голой и ужинать ощущалось неловко и смущающе. Быть голой и трогать себя? Не проблема.
- Позерка, - заявил Сорен, пока она ласкали свои влажные лепестки.
Она провела пальцем к клитору и начала массировать его. Закрыв глаза, она погрузилась в фантазию, где ей и Сорену понадобился бы телескоп, чтобы увидеть черту, которую они пересекли. Он предупреждал ее, что должен причинить боль, чтобы достаточно возбудиться, чтобы трахнуть ее. Ладно. Хорошо. Она ждала дня, когда он выпорет ее флоггером и тростью и будет обращаться с ней, как с сексуальной собственностью, словно с телом, используемым Сореном и для Сорена. Она напомнила себе, что, если только у нее будет оргазм, она делала это для него, для его удовольствия. Эта мысль уменьшала стыд подчинения его приказам. У нее не было выбора.
Сорен проник в нее пальцем и нашел то мягкое место в дюйме от входа, от чего ее живот напрягся, а спина расплавилась на диване. Он выписывал маленькие круги внутри нее, заставляя ее стонать и рычать.
Элеонор продолжала тереть клитор, а Сорен добавил второй палец. Она начала задыхаться, он медленно погружал и доставал пальцы, царапая кончиками пальцев по передней стеночке влагалища. Она чувствовала все, пока он двигался внутри нее. Ее пальцы на ногах поджались, бедра задрожали. Ее бедра напряглись и спина выгнулась. В животе затрепетало, клитор пульсировал. Грудь налилась, соски превратились в твердые пики.
- Можешь кончить, когда захочешь.
- Я не хочу кончать, сэр.
- Почему?
- Чтобы вы продолжали прикасаться ко мне.
Сорен мягко усмехнулся.
- Выбери цифру от одного до пяти.
- Что я выбираю?
- Не могу сказать. Нет, могу, но не буду.
- Тогда как мне узнать, что я выбираю?
- Никак.
- Тогда пять.
- Я должен был догадаться. Кончи для меня, Малышка.
Она глубоко вдохнула и сосредоточилась на собственном удовольствии, на пульсации клитора под пальцами, и удовольствие нарастало в ее животе. Ее подхватила волна наслаждения и покатила ее на полной скорости к вершине. Внутренние мышцы сокращались вокруг пальцев Сорена. Пока она восстанавливала дыхание, он вытащил пальцы и притянул ее к себе. - Это один, - сказал он.
- Один что? - Она рухнула на его грудь, сонная и уставшая.
- Ты выбрала пять. Один есть, осталось еще четыре.
Ее глаза распахнулись.
- Пять оргазмов?
Он поцеловал ее в нос и скользнул рукой по ее животу к развилке ног.
- Конечно, в следующий раз я заставлю тебя выбрать, и это может быть количество часов, в течение которых я буду тебя дразнить, прежде чем позволю тебе кончить. - Он крепко обхватил ее за шею, его голос был сильным, доминирующим и ледяным. Ей это нравилось.
- Вы садист.
- Да.
- Если я не знаю, что выбираю, то всегда буду выбирать самое большое число, - ответила она между вдохами.
- И вот поэтому, Малышка, я люблю тебя.
- Я тоже вас люблю. Даже если вы будете пытать меня, заставлять ждать и умолять вас, сэр.
- Но всегда ли будешь? - спросил он, его голос внезапно стал серьезным и мрачным.
Она прикоснулась к ошейнику вокруг ее шеи. Она почти о нем забыла. Менее чем через час он уже казался частью ее, второй кожей.
- Я буду любить вас вечно. Я буду ждать вас столько, сколько должна, сэр.
- Что, если я заставлю ждать тебя еще один год?
- Буду ждать.
- Еще два года?
- Подожду.
- Что, если ты найдешь кого-то другого?
- Не интересно, - пообещала она. - Если вы не можете заниматься сексом без боли, я тоже не хочу. И я никого не хочу, кроме вас.
- Ты уверена?
Она положила голову ему на грудь.
- Полностью, - ответила она на полном серьезе. Кроме Сорена для нее не существовало других мужчин, ни сейчас, ни когда-либо. - Вы действительно думаете, что какой-то парень попытается украсть меня у вас?
Нелепая идея. Если она отказала Кингсли на заднем сидении «Роллс-Ройс»а, кому еще удастся уговорить ее уйти от Сорена? Никому, вот кому.
- Элеонор, - обратился Сорен, целуя ее в лоб. - Я более чем уверен в этом.