УЖИН

Дышал я все также с трудом, прилив возбуждения никак не уходил, как бы я не старался и о чем не думал. Все тщетно. Я все ещё желал эту женщину, как в ту первую нашу встречу, как и в последнюю, что сопровождалась ужаснейшей ссорой, в коей оба не скупились на оскорбления, и так и сыпали ругательства в разные стороны.

Сложно сказать, что расстались мы друзьями. Это не правда. Мы даже не были бывшими, ведь наше общение никак не походило на отношения. Меньше чем бывшие, но больше чем любовники, так я, пожалуй, нас опишу.

Я не хотел отпускать её руку, не хотел, чтоб она сидела против меня, что было очень далеко. С жадностью я вдыхал аромат её богемного тела, с остервенением блуждал взором по ней, как вдруг увидел, на лице ее вдумчивость, коя переплеталась в объятиях с грустью. Её глаза так и излучали боль, и моё сердце невольно сжалось, не привык я видеть её такой. Сколько помню, она всегда была серьёзна, саркастична и полна природного оптимизма, она никогда не позволяла себе проявить слабость. Я опешил, и душа моя разрывалась на части от этого зрелища, мне пришлось прижать её ближе к себе.

Карты на стол, будь что будет, пора признаться хотя бы самому себе. За этот вечер, я не единожды не вспомнил о своей бывшей жене, позабыл о детях и вообще не вспоминал ту, которую мне казалось, любил. Здесь, с ней, моя жизнь становилась другой.

Да, я свинья, никчёмная, жалкая личность, я обижал её, хватал тепло, что она излучала и ничего не давал взамен. А ведь эта женщина достойна самого прекрасного, в её квартире не должна пустовать ваза для цветов ни единого дня. Ей должны дарить украшения Клеопатры не менее того, и я уважаю человека, который быть может сейчас так и поступает. Если подобный все же есть в её жизни, я не стану препятствовать или настаивать. Я не конкурент хорошим мужчинам, слишком отлично я знаю себя и свои недостатки и слишком много уже натворил. Молить буду лишь об одном – о редких встречах, непринуждённой беседе и мимолётным прогулкам. Я готов, согласен на возвышенную, платоническую любовь, хоть не прочь обрести и низменные, греховные отношения. Однако я не вправе спорить, от того согласен на любой исход.

Если она не пожелает видеть меня больше, я также не стану осуждать, заслужил.

Мы принялись за десерт. Я заказал её любимый черничный пирог и йогурт со злаками. Пока она без особого интереса ковырялась в своей тарелке, я подумал о том, как прекрасна она была бы в роли жены. Мне вдруг стали явны недостатки всех, кто жил со мной до этого, так же очевидны, как и все достоинства женщины, что сидела сейчас напротив меня.

Не могу я больше метаться, не способен более искать похожих на неё, знаю, что не найду вовек. На душе стало легко лишь от мыслей о том, как я хочу ее любить. В воображении всплывали самые разные фантазии, и в каждой я боготворил ее. Каким же человеком я был! Как не умер, не захлебнулся от желчи, что сам извергал из себя. А ведь нужно было всего-то признать и возлюбить ближнего. Она меня этому и учила, но я никудышный ученик, а она слишком сексуальный учитель, чертовски сексуальный.

Я снова невольно вспомнил изгибы её тела, и голова пошла кругом. Как я мог так безропотно проститься с этим и поменять на что-то менее достойное? Обычно, ежели человек попробовал нечто хорошее, впредь нос будет воротить, от чего-то похуже этого. Наши потребности все время растут, но я оказался недостойным даже в этом. Грешил с другими, пробовал иных, и совесть всколыхнулась только сейчас.

Какой болван я, поистине блядун, она была права, когда так обзывала. Я не достоин и пальца на её руке, не могу претендовать и на ресничку, но и без неё не могу. Я должен хоть единожды поступить правильно, хоть раз в жизни действовать так, как по правде желаю, а не так, как считаю было бы правильным.

А реальность такова, что я люблю эту женщину, такова, что я готов воспевать о ней, писать стихи о чувствах и воздвигать храмы её красоте. Ничего не попишешь, это правда, и я впервые себе в том, признаюсь. От этого на душе легко и меня возможно в первый раз за всю жизнь ничего не гложет и не раздражает. Я вдыхаю воздух свободно и глубоко и от удовольствия закрываю глаза. Повторюсь, я согласен на платоническую любовь, я стану писать ей чувственные письма и отсылать их почтой, я буду держать её за руку, не в силах прикоснуться к чему-то ещё. Это интимнее, нежели простой первородный грех.

Решено, сегодня же развожусь и переезжаю отдельно. Дети уже взрослые, сами решат с кем захотят остаться и, надеюсь, они смогут меня когда-нибудь понять. Навряд ли, но быть может единожды увидев её, они не станут таить на меня злобу и осуждать так сильно.

Она все так же медленно ест свой десерт, но охоты в глазах нет. От чего же? Кушай, моя маленькая, ты ведь так любишь чернику. Что тебя гложет, родная?