глава 8
Листья плавают в лужах, как дохлые золотые рыбки. А зеленые горы побурели, стали багровыми, будто им синяков наставили. Я люблю осень. Лето, по-моему, слишком уж нарядное. И слишком веселое. Колышутся на ветру цветы, чирикают птицы — словно природа устроила грандиозный праздник. Осень лучше. Все вокруг чуть привяло, поскучнело, и ты уже не чувствуешь себя чужим на празднике.
Конец октября — чуть ли не самое мое любимое время в году. А из всех праздников — ну, там, Рождество, Пасха — я больше всего люблю Хэллоуин. Обожаю напяливать на себя маскарадные костюмы и выпрашивать конфеты, а уж по части всяких приколов я чемпион! Когда я был маленьким, мама не разрешала мне покупать готовые приколы, поэтому я придумывал свои собственные. Она говорила: «Все тебя и так будут угощать, и никто не захочет никаких проделок». А это оказалась неправда. Никогда еще мама меня так не обманывала. Если не считать того раза, насчет папы. В третью годовщину Розиной смерти папа здорово напился и начал цепляться к маме. Все из-за того же — Трафальгарская площадь и голуби, и, мол, если бы она была построже, то ничего бы и не случилось... Мама рисовала на кухне, только краски путала, потому что в глазах у нее стояли слезы. Сердце, например, выкрасила в черный-пречерный цвет. Я сказал:
— Так не бывает. — Взял кисточку и обвел сердце ярко-алым. А потом спросил: — Вы с папой хотите разойтись?
Мама шмыгнула носом и пробормотала:
— Мы и так уже разошлись.
Я бросил кисточку в раковину.
— Это значит — нет, не хотите? — переспросил я на всякий случай, для верности.
Мама чуть помедлила и кивнула. Вот и выходит, что она меня обманула. А с Хэллоуином получилось еще обиднее, потому что я не подготовился и в результате лоханулся.
Когда тот злющий сосед, у которого бульдог, хмыкнул: «Проделка!» — я страшно растерялся. Он рявкнул: «Ты что, оглох?» Я покачал головой. А он: «Ну так давай, показывай свою проделку!» Тогда я попросил его закрыть глаза и попросту ущипнул за руку. Сосед пробурчал слово на букву «б», и я убежал, а бульдог лаял мне в спину. В тот год я больше уже никуда не ходил — боялся, вдруг будет то же самое. Зато на следующий год запасся собственными приколами — очень уж не хотелось снова остаться без конфет.
Но нынешний Хэллоуин должен быть необыкновенным. У Суньи воображение богаче, чем у Вилли Вонки [Вилли Вонка — герой романа-сказки Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».], а лучшего придумщика, по-моему, и на свете нет. Я все никак не могу забыть ее фокус с дьяволом. Никто ведь так и не догадался, что это она обтяпала, а Дэниела на три дня исключили из школы. Его ангела со стенда сняли и вышвырнули в мусорную корзину.
Я понятия не имел, что мусульмане тоже празднуют Хэллоуин, и сказал Сунье:
— Я думал, это христианский праздник.
Она так и покатилась со смеху, а Сунья уж если начнет смеяться, то остановиться уже не может. Хохочет и хохочет. И ты сам начинаешь хохотать вместе с ней. Так мы сидели на нашей скамейке на площадке и помирали со смеху. А что тут было смешного — сам не пойму. Она сказала:
— Хэллоуин — это британская традиция, и христиане тут ни при чем.
Я чуть было не ляпнул: «Почему же ты его празднуешь?» — да вовремя спохватился. Все время забываю, что Сунья родилась в Англии.
* * *
— Вот мы с тобой и встретились, Человек-паук, — сказала Сунья.
А я ответил:
— Сколько человек ты сегодня спасла, Чудо-девушка?
Она сделала вид, что считает по пальцам.
— Девятьсот тридцать семь, — и пожала плечами, — скучноватый выдался денек. — Мы оба фыркнули. — Ну а ты, Человек-паук?
Я почесал в затылке:
— Восемьсот тринадцать. Но я поздновато взялся за дело, да и закончил рано.
Мы громко расхохотались. Мы так дурачились каждый божий день, и нам не надоедало.
Странновато было видеть Сунью не в классе и не на школьном дворе. Она сидела под каштаном, на коленях у нее лежал пластиковый пакет, а сбоку — белая простыня. Я не сразу сел рядом, сначала внимательно оглядел местность. Оранжевые листья на деревьях пожухли и сморщились, как кожа у стариков, когда они засидятся на солнышке. Папа сейчас в магазине, пошел за выпивкой. Этот лес совсем в другой стороне, но у меня все равно душа была не на месте.
Я вообще только в последнюю минуту решил пойти. Одно дело дружить с мусульманкой в школе и совсем другое — встречаться с ней в выходные. Сунья позвала меня на «конфетную охоту», и я согласился, начисто забыв про папу. Думал только про то, сколько конфет мы раздобудем, и какие шутки сыграем, и насколько это будет веселее, чем все прежние Хэллоуины в Лондоне, потому что на этот раз я буду не один. А утром стащил несколько бинтов, чтобы смастерить костюм мумии, и мне вдруг стало совестно. Мы ели хлопья перед телевизором. Показывали новости, и у дикторши кожа была того же цвета, что у Суньи. Папа буркнул:
— Черномазая! Эти проклятые пакистанцы уже до Би-би-си добрались.
А что в этом плохого?
— Может, она вовсе и не из Пакистана, — невольно вырвалось у меня.
У Джас брови полезли на лоб, под самую розовую челку. Папа переключил канал. Там шел мультик.
— Что ты сказал? — тихо спросил он, а у самого даже костяшки побелели, так он сжал пульт.
— Ничего, — ответил я.
Папа кивнул:
— Я так и думал. — И бросил взгляд на урну.
Когда Сунья накинула на голову простыню, у меня отлегло от сердца. Она вырезала две круглые дырки для глаз и одну длинную, как сосиска, для рта, но в прорезях совсем не было видно, какого цвета у нее кожа.
— Классный костюмчик, — сказал я, а она ответила:
— У тебя тоже.
Ну, положим, мой выглядел диковато, потому что бинтов мне не хватило и пришлось взять розовую туалетную бумагу.
— Только бы дождь не пошел, — сказал я.
Сунья хихикнула:
— А то тебя смоет!
За три часа мы обошли все до единого дома в округе и набили конфетами два большущих пакета. А потом устроились под каштаном, чтобы все это слопать. Кругом было черным-черно, только небо сверкало миллионами звезд. Они походили на крошечные свечки, и на одну секунду мне подумалось, что они зажглись специально для нас с Суньей, ради нашего волшебного пикника. Мы столько смеялись, что у меня бока заболели. Наверное, это был лучший день в моей жизни. Я так и хотел сказать Сунье, но побоялся — еще подумает, что я нюня. Поэтому сказал только:
— Тот дядька...
И мы снова зашлись от хохота. Он последний потребовал проделку, и я вытащил из-за спины водяной пистолет. Дядька пригнулся, а ничего не было! Сунья называет это отвлекающим маневром. То есть мой пистолет отвлек его от настоящей проделки — это когда Сунья швырнула в дом бомбу-вонючку. Но дядька-то ничего не заметил, потому что зажмурился в ожидании воды! Тогда Сунья крикнула: «Попался!» И дядька захлопнул дверь у нас перед носом. Только мы не ушли, мы подкрались к окну и заглянули в холл. Дядька сел на диван. Через минуту он наморщил нос. Через десять секунд откинул назад голову и принюхался. А еще через десять принялся изучать подметки башмаков. Решил небось, что вляпался в собачьи какашки. Сунья зажала мне рукой рот, потому что я слишком громко прыснул. Пальцы у нее были ледяными, но мои губы словно обожгло.
— Почему ты ходишь в этом? — прошамкала Сунья с набитым конфетами ртом.
— Потому что я мумия, а мумии с ног до головы забинтованные, но у меня бинты кончились, вот и пришлось...
Она покачала головой.
— Я не про обмотки твои, — она ткнула в туалетную бумагу, — а про это. — Сунья коснулась моей футболки с пауком.
— Я же супергерой! Я сражаюсь с преступниками.
Она вздохнула, от нее пахло газировкой. Сквозь дырки в простыне на меня смотрели блестящие-блестящие глаза, они были ярче, чем все звезды на небе.
— Нет, правда, почему ты в ней ходишь? — Она подтянула колени к груди, положила на них подбородок и принялась лизать леденец на палочке. Медленно-медленно, как будто времени у нее целая куча и она готова слушать меня сколько угодно.
Я открыл рот, и... ничего не получилось.
Когда мы уезжали из Лондона, папа битый час пытался протолкать свой шкаф в дверь спальни. Клал его на бок, перекувыркивал вверх ногами, наклонял то в одну сторону, то в другую — шкаф не пролезал. Слова «мама», «шашни», «папа», «пьянство» — они как тот шкаф, слишком большие, не пролезают. Как ни старался, я не мог пропихнуть их между зубами.
От леденца уже почти ничего не осталось, когда я наконец выдавил:
— Просто мне эта футболка нравится, вот и все. А ты почему носишь эту штуковину на голове? — спросил я, чтобы поменять тему.
— Хиджаб, — сказала Сунья.
— Хи... что?
— Хиджаб. Так это называется.
Я повторил слово несколько раз. Классно оно звучало. А потом мне вдруг взбрело в голову: что бы сказал папа, если б увидел, как я сижу с мусульманкой, переодетой привидением, и слушаю мусульманские слова? И я даже знал, что он скажет. Мало того — я буквально видел, как он это скажет, видел его сморщившееся лицо, полные слез глаза, урну в дрожащих руках.
Я встал. Меня уже тошнило от конфет. В пакете их еще навалом осталось — я съел только четвертую часть, — но я шмякнул пакет Сунье на колени:
— Забирай, я пошел домой. — И, нога за ногу, прочь, срывая с себя бинты и туалетную бумагу.
С одной стороны, мне больше не хотелось дружить с Суньей, а с другой — ужасно хотелось, чтобы она меня догнала и спросила: «Ты чего?» Я доплелся до поворота. Еще пять шагов — и я скроюсь из виду. Стараясь не оглядываться, приостановился, но моя собственная шея меня не слушалась — взяла и, сам не пойму как, повернулась назад. А сзади Сунья — бежит за мной вприпрыжку.
— Ты что, боишься, Человек-паук? — спросила она. — Супергерои так не удирают.
Стоило Сунье со мной поравняться, как я ускорил шаг, будто хотел обогнать ее. На самом деле я и хотел и не хотел этого.
— Ничего я не боюсь, — буркнул я. — Просто опаздываю. Папа сказал, чтоб я был дома к восьми.
Она сунула мне в руки пакет:
— Эх ты, врун несчастный! Давай меняться — твою кока-колу на мою шоколадную мышь?
Из-за поворота ударил свет фар. Я узнал машину. Схватил Сунью за руку. Спрятаться! Где бы спрятаться? Папа уже тормозит. Сердце стучало как бешеное. Вокруг ни домов, ни заборов. Укрыться негде!
— Ты что? — удивилась Сунья.
Я хотел крикнуть: БЕГИ! Но было уже поздно: скрипнули тормоза, с жужжанием опустилось стекло, и машина остановилась прямо рядом с нами. Папа высунулся в окно и уставился на нас. Я отпустил руку Суньи.
— Конфеты или проделка? — Я вытянул руки, как зомби, состроил рожу, как у мертвеца, и забубнил гробовым голосом: — Конфеты-или-проделка-конфеты-или-проделка-конфеты-или-проделка...
Во что бы то ни стало надо было отвлечь папино внимание! Сунья еще не успела скинуть свою простыню, если папа не станет приглядываться, он, может, и не заметит, что привидение — мусульманка.
— Кто это с тобой? — буркнул папа.
Я и глазом не успел моргнуть, тем более придумать какое-нибудь английское имя, а Сунья уже отозвалась:
— Я Сунья.
И папа вдруг улыбнулся!
— Очень приятно, — ответил он. От него пахло пивом. — Вы с Джеймсом учитесь в одной школе?
Сунья затараторила:
— Мы учимся в одном классе, и сидим за одним столом, и у нас все общее — и конфеты, и секреты!
Папа удивленно шевельнул бровями, но по лицу было видно, что он доволен.
— Надеюсь, ты тоже славно потрудилась, — пошутил он.
Сунья засмеялась и сказала:
— Само собой, мистер Мэттьюз!
А я таращился, таращился на папу, который улыбнулся мусульманке и предложил подвезти ее домой.
Мы пристегнули ремни. Мой ремень так меня зажал, даже жарко стало. Если родители Суньи во дворе, или если у них отдернуты шторы, или если они выбегут на улицу сказать спасибо, папа увидит их смуглую кожу и взбесится. Машина виляла по дороге, и я все думал про те ролики по телевизору — про вождение в нетрезвом состоянии. Там в конце все всегда умирают. У меня на душе кошки скребли: зачем только я разрешил Сунье сесть в машину, когда папа явно перебрал лишнего. А Сунья преспокойненько жевала конфеты и болтала без умолку. Я по голосу слышал, что она улыбается, как будто у каждого ее слова была радостная мордашка. Она говорила, что всю свою жизнь живет в Озерном крае, что папа у нее доктор, а мама ветеринар, что у нее два брата — один заканчивает школу, а другой учится в Оксфорде.
— Толковая семья, — уважительно отозвался папа.
— Вон тот дом справа, — показала Сунья, и мы притормозили у больших ворот.
За шторами горел свет, но на улице никого не было.
— Спасибо, что подвезли, — сказала Сунья, выскакивая из машины и размахивая своим пакетом. А я только и видел, что ее смуглые пальцы, и молился, как никогда горячо, чтобы папа не заметил.
Но он улыбнулся и сказал:
— Всегда пожалуйста, милая.
И Сунья убежала в развевающейся на ветру белой простыне.
Папа развернулся и поехал в обратную сторону. А я смотрел в заднее стекло и видел, как Сунья скрылась в воротах. Папа глянул на меня в зеркало заднего обзора:
— Она что, твоя подружка?
Я покраснел и сказал:
— Еще чего.
А папа засмеялся:
— А было бы здорово, сынок. По-моему, Соня хорошая девочка.
И мне вдруг захотелось заорать во все горло: ЕЕ ЗОВУТ СУНЬЯ, И ОНА МУСУЛЬМАНКА! Просто чтоб услышать, что он на это скажет. Я ведь отлично понимал: если бы папа увидел Сунью в хиджабе, а не в дурацкой простыне, он бы не счел ее хорошей девочкой. Ни за что на свете.